Когти амура

Бульон не влез в два ланчбокса, Отабек перелил остатки в большую кружку и накрыл её блюдцем. Надо предложить Юре, он звонил полчаса назад и обещал спуститься через три минуты. Отабек отпер дверь, но Юру, видимо, задержали дела. Важные предновогодние тридцать-перво-декабрьские дела. Их, как известно, всегда минимум в два раза больше, чем запланировано. И непонятно откуда лезут, вроде бы всё заранее сделано: генеральная уборка с особенно тщательной чисткой сантехники, стирка и глажка штор, подготовка продуктов, которые можно подготовить заранее, например, сварить на оливье картошку и яйца, не говоря уже о том, что вообще надо готовить заранее, потому что оно должно «дойти». Вот как холодец. Холодец Юра принес ещё с утра. — Я не знаю, когда деда спал. Ложился — он в кухне был, и встал — он там же. Говорит, днем поспит, но это пиздец же. Они с Милкой там салаты строгают, меня пока выгнали. Так, куда можно? Отабек заранее освободил полку. Юра пообещал принести ещё пару кастрюль, раз он такой добрый и у него много места в холодильнике — и пропал. Отабек успел почистить яйца, занести отварное филе с балкона и наполовину его нарезать, как наконец-то позвонили в дверь. Да открыто же, ну! Отабек, чертыхаясь, вымыл руки со средством для посуды и, вытираясь о фартук, побежал открывать. — Рук не хватает, — заявил Юра, ввалившись в прихожую. В руках он держал большую кастрюлю, а под мышкой — пакет. В кастрюле обнаружился крабовый салат, а в пакете картошка в мундире, кусок вареной колбасы, пакетик соленых огурцов и яйца. — Горошек потом добавлю. Я сказал, что задолбался толкаться жопами и оливье у тебя нарежу. Отабек сгреб свои продукты на край стола, Юра выложил принесенные. Отабек вручил ему доску и нож, и Юра принялся чистить картошку. Картошка чиститься не хотела, на белом картофельном теле то и дело оставались тоненькие полоски вареной кожуры. Юра поминутно подскакивал мочить лезвие, попутно ругаясь, что у них мало того, что в кухне можно поместиться втроем, только если двое сидят и не рыпаются, так ещё и дышать невозможно, потому что Мила печет коржи. — Коржи? — На медовик. Ты что, какой Новый год без медовика, традиция! Хотя раздаем потом по всему подъезду, нереально же съесть, он на весь противень! Милка сама, главное, не ест его нормально, но меньше сделать — не, не слышала. Мы себе отрежем нормальный кусок, он вкусный, Милка мастер по медовику, просто он сытный, много не съешь. В Новый год тем более. Отабек поглядел на гору ингредиентов на один только оливье, и согласился, что да, тут уже не до торта. А ещё холодец, а ещё Николай Алексеевич запечет мясо, а ещё салатов несчетное количество, и бутерброды, и домашний паштет. На паштет Юра жаловался вчера. Писал, что это адище просто, почему он должен крутить эту вареную печенку с маслом на доисторической мясорубке, двадцать первый век на дворе. Отабек очень сочувствовал и писал, что гладит Юру по голове, обнимает и целует, куда Юре захочется. Юра после этого надолго замолчал, а потом написал, что после паштета Николай Алексеевич привлек его к холодцу. Что за времязатратные блюда! А бутерброды с домашним паштетом Юра принес Отабеку на завтрак, и Отабек, урча, признал, что оно того стоит. — Юр, — спросил Отабек, когда тот пыхтел над десятой по счету картофелиной, — у меня куриный бульон остался, выпей? Не влез никуда. Он ещё теплый. — А что ты с ним делаешь? — Ничего. Варил грудку на салат, не выливать же. Что смог — заморозил. Это удобно, не варить бульон на суп, а достать из морозилки, выстучать в кастрюлю и подождать чуть-чуть, пока он растает на огне. — Умно, — одобрил Юра. От теплого бульона не отказался, прихлебывал, пока чистил яйца, а когда пришла пора всё это резать, стукнул себя по лбу и вскочил. — Что? Ты куда? — Домой. Куда резать-то? Кастрюлю не взял! Отабек как раз открыл ананасы, слил в кружку сок. Дернулся было закрыть за Юрой, потом просто крикнул, чтобы сам справился. Но Юра, вернувшись, всё равно позвонил. В одной руке у него на этот раз была кастрюля, а в другой — кот. — Увязался, только возле двери его заметил. Ну хоть не сбежал. — Чего это он? — Да хер знает. Чего ты, Пёть? Дома все шастают туда-сюда, задолбали, в тихое место пришел. Отабек погладил пальцем Пётин лоб и, демонстративно разведя руки, отступил, показывая: я в фартуке, взять на руки не могу. Пётя и не просился. Спрыгнул на пол, вытянул попеременно задние лапы, принюхался, огляделся и пошел в комнату, покачивая хвостом, как знатная дама роскошным пером на шляпке. В комнате он покрутился около дивана, — диван Отабек с утра застелил, но складывать не стал, собирался ещё поспать днем, но так и не сподобился, хотя не терял надежды прикорнуть хоть на полчаса вечером, — понюхал журнальный столик с ноутом и вспрыгнул на кресло. Отабек метнулся, забрал оттуда свою черную толстовку, пока она не стала махровой. Пётя поглядел на него с укором: эх ты. Попереступал лапами и лег, обернувшись хвостом. Юра позвонил Миле, предупредил, чтоб кота не искали, он ушел с ним, как Дядя Фёдор — в Простоквашино. В смысле, в Отабеково. — Нравится ему у тебя, — сказал Юра, кромсая картошку кубиком. Добавил, ссыпав кубики с доски в кастрюлю: — И мне нравится. Поднял голову, когда Отабек подошел вплотную, улыбнулся, и Отабек поцеловал его в эти растянутые улыбкой губы. — Жаль, что не сможем поцеловаться под куранты, — сказал Юра. — Ничего, — шепнул Отабек, — нагоним потом. Салат заправлять пока не стал, убрал кастрюлю в холодильник. Выпил половину ананасового сока, другую отдал Юре, снял фартук и сказал, что пока Юра тут и работы ему хватает, он сам сбегает за мандаринами. Весь день собирался, но то одно, то другое — забыл. А магазин скоро закроется, если уже не закрылся по случаю предновогодья, и тогда придется пилить аж до супермаркета. Юра заворчал, что блин, ну чего ты, да есть у нас мандарины, не солить же их, вон сколько жратвы и половина ещё в процессе. Отабек поцеловал его в макушку и ответил, что вот лично у него нет мандаринов, и это неправильно, вот придет к нему Юра в новом году, и что Отабек ему даст пожевать под кино? — Одевайся нормально! — крикнул Юра из кухни, когда Отабек ушел в комнату. — Там холопиздище. Отабек надел свитер прямо поверх домашней футболки, порылся в комоде, выудил теплые носки. Развернулся на одной ноге, натягивая первый, отвернулся к комоду со смутным чувством: что-то не так. Развернулся, натягивая второй. Пёти нет в кресле! А Пётя перебрался на диван и даже влез под плед, которым Отабек застелил постель. Отабек планировал поменять постельное вечером, но это, конечно же, пахло Юрой. И Юрой, и всем тем, что лучше бы не унюхивать тем, кто может кому-нибудь об этих запахах рассказать. — Но ты не расскажешь Николаю Алексеевичу, правда? — тихонько спросил Отабек, присев у дивана на корточки. Пётя приоткрыл один глаз, смерил его взглядом. Отабек почесал между плюшевых ушей. Ничего, Пёте можно. Никому он ничего не расскажет, а Николай Алексеевич ни в чем не уверен на сто процентов, иначе не звал бы Отабека на семейный праздник в свой дом. За грудиной словно камень положили. Николай Алексеевич ему доверяет, считает Юриным другом, может быть, даже потакает их дружбе, передавая с Юрой пирожки, отпуская его каждый вечер надолго, а Отабек, получается, ему врет. Смотрит в глаза, жмет руку и обещает дружески заботиться о его дорогом внуке, а сам делает с ним всё то, за что Николай Алексеевич, узнай он, с большим удовольствием свесил бы его с балкона головой вниз. — Да? — спросил Отабек у Пёти. — Это лицемерие? Пётя спрятал пепельную морду под лапой, дескать, иди уже, господи, надоел. — Ты идешь, — спросил Юра из кухни, — или уснул там? Я что вспомнил, купи лимон, а? То ли Отабек слишком тепло оделся, то ли его отвлекли муки совести, а то ли потеплело от того, что снова пошел снег, но погода его встретила самая мягкая зимняя. Он постоял, подняв лицо к небу, поймал языком пару снежинок. Если не потеплеет вдруг, можно и завтра покататься на санках. Ну встанут же они с Юрой к вечеру, а у школы зажигают фонари, и горка никуда не денется даже ночью. Вчера было здорово. И всё. И не надо мучиться и думать о том, чего может и не произойти: что Николай Алексеевич точно о них узнает, что запретит видеться, что… Ну, может он, теоретически, обратиться к Отабековой арендодательнице с жалобой на аморальное поведение жильца? И придется съезжать. Да вообще, по совести, и так придется. Но вдруг нет, вдруг счастье внука будет ему дороже? Вот ещё одно, кроме мегаполиса будущего, что нужно загадать под бой курантов. В овощном толпился народ. Бедная продавщица и её помощник — то ли муж, то ли грузчик — носились между ящиками с мандаринами и картошкой, взмыленные. Отабек занял очередь, загнул пальцы, чтобы не забыть, что именно нужно, раз уж пришел без списка, потому что это бывает: только дома вспомнишь, что не купил именно самое нужное, то, зачем и ходил. Уйдет ещё без мандаринов. Ровно перед ним — конечно же, а как же иначе — разрядились весы. Пока их подключали, Отабек приглядел ещё кое-что, пересчитал деньги в бумажнике, поморщился, что вряд ли хватит, надо было подумать из дому и взять ещё, но вспомнил, что есть заначка во внутреннем кармане куртки. С заначкой хватало. — Пакет? — Спасибо, я со своим. — С наступающим! — И вас также. За дверью овощного успели сгуститься сумерки, а снег всё шел, заметал дорожки, кусты и урны. Отабек подбросил пакет на пальцах, поправил шарф, оглядел дома: все окна горят. Все ещё дома. Кто-то готовится встречать гостей, а кто-то собирается в гости. Сплошная предпраздничная суета, самая приятная, если действительно ощущается праздник. Отабек ощущал. Быть может, впервые с самого детства так остро, словно ещё верил, если не в Деда Мороза, то в новогоднее чудо точно. — Ого! — Юра высунул нос из пакета, уставился большими глазами. — Это чё, грейпфрут-мутант? — Это помело. Не пробовал? — Не люблю грейпфруты, они горькие. — Если почистить от пленок — не горькие, и помело совсем другое. Другой. Не знаю, какой род правильный. Юра помыкался с помело по кухне и пристроил его, в итоге, на подоконник. И похоже было, что это фонарь стоит на окне и сигнализирует путникам, что здесь еда и тепло. Мандарины Отабек сразу переложил в вазу, оставшиеся вынес на балкон. Пётя поднял голову, проводил его взглядом. Кошки, кажется, не любят цитрусовые. Пётя убедился, что мандарины предназначаются не ему, повернулся на другой бок и закрыл глаза лапой. От света. Кот в квартире, и Юра в квартире. Она не своя, конечно, съемная, но если бы у них была своя, то маленькая, разумеется. Им бы хватало. Главное: место для дивана, кухня и закрытые двери. Приглашали бы в гости Милу и Николая Алексеевича, и когда-нибудь приехали бы родители погостить, и им с Юрой пришлось бы спать на полу в кухне. До этого так далеко, но разве это не самые реальные мечты, разве они не реальнее мегаполиса будущего? Вот и третья вещь, которую следует загадать под куранты — собственное для них с Юрой пространство, откуда их нельзя будет выгнать, и откуда ни одного из них не утащат за шкирку с ругательствами, что это глупость по юности лет, и всё забудется, и вообще, хватит маяться дурью. Отабек обязательно загадает. Он поздравил родителей по скайпу за пятнадцать минут до Нового года в домашнем часовом поясе. Пожелал творческих успехов обоим. За дверью их спальни шумели. Отабек спросил, сколько на этот раз гостей, оказалось, что пока они тут с ним разговаривают, успел прийти кто-то ещё, так что уже точно не сосчитать. Ладно, медвежонок, и тебя с наступающим, успешно сдать оставшиеся экзамены, очень ждем тебя домой, очень соскучились. Отабек кивнул погасшему скайповскому окну. Да, я тоже хочу домой, ждите. Было бы куда приятнее ждать поездки, если бы можно было привезти с собой Юру. Когда-нибудь обязательно. И, может быть, не говорить полуправды, что это друг, а сказать честно: это Юра, человек, без которого я не могу. Дверь в квартире уже не запирали. Юра за вечер поднялся и спустился по лестнице раз двадцать. Докладывал, что наверху процесс подготовки тоже идет полным ходом, но около семи принес весть, что дедушка лег поспать, и им не мешало бы тоже. Умотался он что-то. Отабек это намерение горячо поддержал. Укладывались так, чтобы не потревожить Пётю, но тот всё равно возмущенно встал, отряхнулся, как мокрый бульдог, и перешел на кресло. — Надо будильник завести, — спохватился Отабек, когда уже улеглись. — Да ладно, я прям спать не буду, так полежу, не проспим. И проспали до десяти, когда позвонила Мила, обеспокоенная, что на неё свалено больше новогодних хлопот, чем на младшего брата, бездельника и лентяя. Они шумно поцапались по телефону, причем Милино возмущение Отабеку было слышно в тридэ эффекте: из Юриного динамика и так, через потолок, потому что звонила Мила из комнаты прямо над ними. Юра подхватился, заскочил в ванную смыть сонный пот и убежал домой. Потом прибежал за кастрюлей оливье без горошка. Потом вернулся за холодцом, но забрал не весь, потому что куда — весь! Освободится место в их холодильнике, тогда заберет. И в итоге пришел за Отабеком. Отабек успел только дорезать рыбу — условились, что раз уж он является к готовому столу, то с него хотя бы рыба и салат с ананасами, и посильная помощь во всем остальном, — и привести в порядок себя. Побрился, быстро протер зеркало газетой. Вот так, нельзя оставлять заляпанное зеркало новому году. Автоматически расправил шторку в ванной. Вернулся в комнату, достал выглаженную накануне рубашку. Черная, но нарядная. — Ты б ещё смокинг нацепил, — сказал Юра. — Ну дома же отмечаем. Я в футболке буду, наверное. В итоге прибежал с мятой рубашкой в руках и потребовал утюг, потому что дома уже поставили стол и там не развернешься. Синяя рубашка. Может быть, купленная на выпускной. Красивая. И Юра в ней… Отабек просто встал в дверях и смотрел. Он купил Юре свитер в подарок, тоже синий, не прогадал с цветом всё-таки. — Что? — спросил Юра, застегнувшись. — Меня если приодеть, то я ничего, не такой и страшный. — А потом отбивался и шипел, что, во-первых, Отабек помнет ему рубашку, а во-вторых, ну блин, ну губы же, деда увидит. Ладно, ладно, верит, что красивый. Мила выбежала из кухни с бокалами в руках, на ходу наругала Юру, что не нанималась его прикрывать, Юра вытаращился и замахал руками: закройся, пока деда не слышал. Она, в красном платье и с волосами ещё ярче, чем всегда, сама похожа была на ёлочную игрушку. Отабек забрал у неё бокалы, поцеловал руку, Мила закатила глаза в восторге, потом крепко взяла за шею над воротником, поцеловала, испачкав помадой щеку, и шепнула, что ухаживать за ней за столом — отвести внимание от того, как он смотрит на Юру. — А как я смотрю? — шепотом спросил Отабек. Мила выразительно на него вытаращилась, и Отабек подумал, что нет, ну вот точно не так, ему так выпучиться элементарно не позволит разрез глаз. Но суть уловил. Они с Юрой, то и дело сталкиваясь в коридоре, перенесли салатницы, тарелки с бутербродами и нарезками на праздничный стол. Сели. Николай Алексеевич во главе стола, у телевизора, Мила по правую руку от него, Юра по левую и рядом с Юрой Отабек. Надо было сесть возле Милы, наверно? Хотя нет, он всё-таки Юрин друг, а не Милин. Не стоит вместо реальных подозрений вызывать в Николае Алексеевиче ложные. И вообще это довольно противно, как будто неподходящая для внука партия сойдет для внучки. На экране появился президент. — Где пульт? — спросил Николай Алексеевич. Пульт не нашли, он прибавил звук так, по старинке, потыкав пальцем на кнопку. «Этот год был тяжелым для нас». Да отличный был год! Мила не слушала, утащила, подцепив ярким ногтем, сыр с тарелки, и жевала, поглядывая на ёлку. Рассеянно обвела комнату взглядом. — Юрка, а кот где? Юра вскочил, едва не перевернув стол. — А-а-а! Забыли! Блядь, Отабек, Пётьку у тебя бросили. Дай ключи. — Я быстро. Отабек выскочил на площадку, пронесся, прыгая через две ступеньки и гремя ключами, словно салютом. Прижал дверь, открыл, запоздало подумав, что надо бы осторожнее, а то забытый в чужом жилище кот рванет наружу и тогда точно встретят не под куранты, а бегая по подъезду, но Пётя не убегал. И не спал на диване. Когда Отабек зажег свет в прихожей, он сидел тут же, сложив передние лапы одна к одной и обернув их хвостом. Сидел и смотрел на запертую дверь. Повернул ушастую голову, поглядел на Отабека внимательно. И снова на дверь. Это ещё что такое? Отабек, не давая оценок увиденному, подхватил Пётю под лапы, прижал, чтоб не дергался, выключил на ходу свет, запер дверь и тем же порядком, перескакивая через ступени, взлетел обратно. Юра встретил его на площадке, забрал кота. — Да ты теперь в шерсти весь! Отабек отмахнулся: — Ладно. Так и встретили, еле-еле успев к курантам: Отабек в шерстяной на черном рубашке и Юра с котом на руках. С Новым годом! И целоваться нельзя. Но можно зато наесться! Назад к Отабеку, как Юра и обещал, они не вошли, а вкатились. С отменным Милиным медовиком, оливье, бутербродами, куском запеченной с чесноком свинины и третью бутылки шампанского. Николай Алексеевич выпил половину бокала, Мила — бокал, и они с Юрой по половине, а остальное забрали с собой. Мила, посидев после полуночи полчаса, убежала с телефоном у уха. Отабек спросил, не проводить ли, но оказалось, её уже ждут. Какая бодрая новогодняя ночь, а радости в Миле как будто нет, только завернутая в обертку звенящего смеха натужность. Отабек решил бы, что ему кажется, но Юра, толкнув его под столом коленом в колено, показал на Милу глазами и покачал ладонью у края скатерти, мол, видишь, сама не своя. После ухода Милы пришел сосед сверху, принес коньяк. — Юра, — сказал Николай Алексеевич, — принеси-ка стопки. — Деда, — хмуро сказал Юра, — давление. Николай Алексеевич поглядел, Юра поглядел тоже. Встал, сходил на кухню, принес низкие пузатые стопочки. Предложили и Отабеку, но он побоялся мешать с шампанским. Да и вообще. За столом повисла атмосфера «взрослых разговоров», когда детям пора взять сок и конфеты и уйти в детскую. Вот они и ушли. — Допьем? — спросил Юра, свалившись на диван. — Нет бокалов, но можем из кружек. — Тащи. И они допили шампанское из кружек, прямо в лучших традициях студенческих общаг. Юра упал на спину поперек дивана, уставился в потолок. Расстегнул пуговицу штанов. — Фух, я щас взорвусь, нельзя так жрать. Я не виноват, что всё такое вкусное. Это правда. Даже если только попробовать всего по чуть-чуть — уже набитый живот. Ещё и медовик. Они его даже не пробовали, но он вкусный даже на вид. Отабек встал. Прохаживаясь по комнате, расстегнул рубашку, оглядел на весу: ещё раз отчистить и постирать и будет в порядке. Сходил в ванную, бросил вещи в стиралку, назад вернулся в трусах. Юра как лежал, так и не шевельнулся ни разу, но и не спал. Отабек присел у него в ногах, осторожно с него стянул брюки. Юра заворчал, утробно, как кот, который не знает сердиться ему или нет. Но, кажется, не сердился. Дал расстегнуть рубашку пуговица за пуговицей. — Я не могу, — сказал Юра честно. — Лежать могу, больше ничего не могу. Дай мне полчаса. В трусах, отрицая правдивость его слов, уже было твердо и туго. Отабек положил сверху ладонь, потер. Юра вздохнул. Отабек склонился, поцеловал вздымающуюся дыханием грудь, тронул языком розовый сосок, выдохнул: — Лежи. Тебе ничего не надо делать. Юра с довольным урчанием согласился.