Когти амура

Николая Алексеевича выписали через четыре дня, в пятницу он был уже дома. Юра в эти дни бегал проведывать его каждый вечер, с бульоном в термосе, пюре и котлетами, и с апельсинами, конечно же. И Николай Алексеевич, хотя и волновался за оставленных без присмотра внуков, порадовался, какие они стали самостоятельные. Если что, выживут без него. — Прикинь, — возмущался Юра полвечера, — так и сказал: «без меня». Я там чуть матом не заорал! Ну на хуя каркать? Отабек кивал, а потом поделился мыслью, что хотя он и разделяет Юрины чувства и стопроцентно согласен, что говорить так родным не следует, но со стороны Николая Алексеевича это фактически признание их с Милой взрослыми самостоятельными людьми, которым не нужна опека. Юра замер, обкатал в голове эту мысль и сказал: допустим. Но лучше бы не в таких условиях дедушке это признавать. Перепугал всех до смерти, а теперь такой: ежели помру, то не страшно. Пиздец. Можно догадаться, что внуки выросли, без таких экстремальных проверок? Юру колотило всю дорогу назад из больницы, когда они понесли вещи ночью (и деньги, конечно же, заодно, того, что было у Милы с собой, хватило впритык). Отабек сначала хотел отдать ему шарф, решил, что Юра замерз, но понял, что нет, нервы. И как поможешь? Они вернулись втроем, почти не разговаривая по пути, и Мила поднялась на свой этаж, а Юра остановился у Отабековой двери, взял его за рукав, но целовать не стал. Ночь ночью, но никогда не знаешь наверняка, смотрит любопытный не в меру сосед в глазок или нет. От них всех теперь пахло больницей, хотя Отабек дальше предбанника приемного покоя и не ходил. Юра тоже. Отдал сумку прибежавшей Миле, а потом они вместе дождались её, сидя на скрипучих раскладных, как в приморских кинотеатрах, стульях. Юра даже телефон не достал, отвлечься, и Отабек тоже сидел просто так и даже не знал, сколько точно прошло времени. — Зайдешь? — спросил он теперь, открыв дверь и встав на пороге. Посторонился. — Поспишь у меня? На пары всё равно забьем, да? Лично Отабек представить не мог, как отскребет себя от подушки через — сколько там? — час-полтора, а уж Юре тем более не хватало сегодня только этого. Юра кивнул: да, не поеду, а потом покачал головой: — Нет, я домой. — Он поглядел наверх, где так и не щелкнул замок, дверь Мила не заперла. — Что она там одна будет? Тоже пересрала. Ты извини ещё раз. — Нет, — сказал Отабек, — не извиняйся, Юра. — Махнув рукой на соседей и вообще на всё, привлек его и поцеловал в лоб, над бровью. Если и смотрят — плевать. Друг утешает друга — это нормально. Каким надо быть уродом, чтобы увидеть в этом что-то плохое. Дома Отабек попытался отмыться от больничного запаха. Потом внезапно почувствовал, что голодный, быстро сжевал бутерброд с колбасой, запил фильтрованной водой и лег. Часы высвечивали без четверти шесть. За окном темно так же, как когда Отабек проснулся от Юриного звонка. Бесконечные зимние ночи, сколько всего может произойти, пока до земли доберется солнечный свет. Эту же мысль через день поддержал Юра, когда пришел, как обычно, вечером и принес половину лимонного кекса. — Это моя! Кусок я деду отнес и Милке оставил, ей хватит. Ф-фух. Домой прибежал, головы не поднимая, пока приготовил деду и нам с Милкой, пока отнес, пока обратно — уже темно. И из дому ухожу — темно. День ещё не отменили, ты не знаешь? Заебался. Посидеть мне надо. Поухаживай за мной, а? Кекс Отабек отнес в кухню, недавно был ужин, и оба пока не голодные, так что пусть полежит. Вернулся в комнату, достал из комода махровую простыню — заворачивался в неё на прошлой квартире, как в тогу, с отоплением там было не очень, ещё и первый этаж — и замотал в неё Юру гусеничкой. Юра не сопротивлялся, вяло помуркивал, когда Отабек затаскивал его на подушку, а потом обнял и положил головой себе на плечо. Завернутый в теплое Юра сопел, шевельнул ступнями. — Удобно, Юр? — Охуенно. Отабек подумал, встал и погасил верхний свет. — Я так усну, — предупредил Юра. Отабек зажег настольную лампу, отвернул абажур на гибкой ножке, чтобы не светил в стену и не рассеивал свет. Лег обратно, прижал рулетик с Юрой к себе. — И поспи. Юра шмыгнул носом и вдруг признался: — Я сказал Милке, что с ночевкой к тебе пошел. — Правда? Юра кивнул, как сумел, просто ткнулся лбом Отабеку в шею. — Не выгонишь? Юра ночевал здесь всего дважды: в тот раз, когда вырубили свет, и он пришел спасать Отабека от разбушевавшейся фантазии, но то было так спонтанно, и Юра ушел за пятнадцать минут до будильника, и наверное это нельзя засчитывать, как полноценную ночевку. Отабек не был уверен. И второй раз — в ночь перед экзаменом, но тогда, несмотря ни на что, было очень тревожно. Мечтал ли он, что Юра придет вечером и останется — навсегда — на всю ночь? Каждый вечер! — Ни за что не выгоню. Спи. — Разбуди меня через часик. Отабек обещал. Вытянул шею, поглядел на часы — почти восемь. В новом семестре заново утрамбовывали расписание. Ещё непонятно, будут они с Юрой так же удачно совпадать как до Нового года или кому-то повезет и хоть раз в неделю не будет первых пар, и как часто пары будут заканчиваться несинхронно, и одному придется другого ждать. Обязательно ждать! Впереди весна, а в городе столько мест, куда они обязательно должны сходить вдвоем. В прошлом семестре всё застряло на прогулке в парк через дорогу, и хотя Отабек подозревал, что она так и останется самой памятной, после неё-то у них, по сути, всё началось, но нельзя же ею и ограничиться! Отабек должен свозить Юру на окраину, почти в пригород, где старые застройки, чудом убереженные общественностью от сноса. Хотели построить то ли очередной супермаркет, то ли мусороперерабатывающий завод, но в итоге ни одно здание не снесли. А здания начала прошлого века! Дореволюционные ещё! В городе самые старые — довоенные. Жуткие на вид двухэтажки и по ощущениям не лучше. Риелтор в прошлом августе предлагал вариант в одном из таких домов, двушка по низкой цене. Да, последний ремонт ещё чуть не при Брежневе, зато почти центр! Отабек обошел обе комнаты, длинные и узкие, как коридоры, кухню с зарешеченным окошком, туалет со скрипучей дверью без шпингалета. Представил, как останется там один, ночью, и волосы поднялись на руках. А вот было бы мне плевать, подумал Отабек, поворачиваясь так, чтобы Юра не отлежал себе руку, и снял бы, и жил бы, и в универ ездил бы всего две остановки трамваем или вообще ходил пешком. И никогда не познакомился бы с Юрой. Может, они однажды столкнулись бы в центре, на какой-нибудь ксерокопии в переходе или возле ларька с хот-догами, мельком глянули друг на друга — и разошлись. Ветер гулял и шатал карниз за окном другой комнаты. Швырял на него верхушку тополя: шорх, скрип, скре-еж. От этого скрежетания у Отабека внутри всё подобралось и заныло противно. Он посчитал вдохи до десяти, сказал себе: всё в порядке. Скре-е-еж. Если мумифицированная бабушка действительно есть, то где именно, интересно, она живет: по всей комнате, под горой хлама, в шкафу? Отабек не знал даже, есть ли там шкаф! В углу под потолком? — Всё нормально? — спросил Юра. Тихо, но Отабек дернулся, как если бы оттянули и шлепнули по запястью канцелярской резинкой. — Я думал, ты уснул. — Угу. Уснешь тут. Как ты сам вообще спишь? В тишине слышно так, жесть. Деда давно говорит, надо этот тополь обпилить на хер, но это надо с вышкой людей вызывать, а они ездят только если ветки провода задевают. Или за деньги. Деда спрашивал — все зажали скидываться, хотя он вообще-то всем по карнизам бьет, ветками. До нас пока не дорос, но дорастет же. — Правда? Всем слышно? — Да. Ну или это бабка твоя мумифицированная так шумит, я точно не знаю. Он не со зла, сказал себе Отабек. Для него это просто шутка. Юра кое-как выпутался из махрово-простынного рулета, поднялся на локте, отвел Отабеку отросшую челку со лба и сказал тихо: — Отабек, нет там никакой бабки. Ни бабки, ни дедки. Не бывает этого ничего. Отабек кивнул: знаю. Знаю, и всё равно. Бывает ничего, нормально, забывается, неделями всё в полном порядке, а потом, в ветреную ночь, как накроет! Приходится включать «Друзей» и под них засыпать. Порой пока сморит усталость, пройдет три серии. Но это редко случалось, по пальцам одной руки сосчитать. Юра взял его за плечо, стиснул, погладил, скользнул ладонью на затылок и привлек к себе, лбом ко лбу. — Я здесь, с тобой. — Знаю, — улыбнулся Отабек. — Спасибо, Юра. — Я тебя защищу от любой бабки или что бы там ни было, хотя там нет ничего. Никто тебя не тронет. Ты же меня не бросил, когда деда забрали, а я думал, от страха с ума сойду, и я тебя никогда не брошу. Ты мне веришь? — Я верю тебе. Юра потянулся, нашел губами его губы, прижался, погладил языком нижнюю. Поцеловал уголок рта. — Я люблю тебя. Отабек обнял и притиснул Юру к себе на вдохе, всем телом, животом к животу. Юра запутался в простыне ногами, задергался, как выброшенный на берег русал, столкал её к коленям, выдернул ноги по одной и опрокинул Отабека на спину. Забрался сверху. Волосы упали вперед, занавесили Отабеку свет лампы и всю комнату. И весь мир. Юра погладил его шею пальцами, провел ногтями по скуле, по подбородку, взял за него, оттянув губу, наклонился ниже, вплотную. Волосы легли Отабеку на лицо. И ничего больше. Влажное дыхание, губы, кончик носа, приникающий к щеке то и дело, острые Юрины зубы, которые можно потрогать языком и забраться дальше, в рот. Голодно, жадно, вечность не целовались. Не останавливаясь, не отрываясь даже вдохнуть. К черту воздух, к черту всё. — Ты, — спросил Юра хрипло, — не выбросил ничего? — Нет, — сказал Отабек. Низко. Прокашлялся, повторил: — Нет. Там, в ящике, в комоде. Логичней было бы оставить в ванной, но Отабек помнил: эта квартира — съемная, в любой день, хотя она так не делала никогда, может прийти хозяйка и увидеть то, что видеть не следует. Юра вскочил, шатнулся, встав на пол, но удержался на ногах, дошел до комода, выдвинул ящик. Отабек хотел сказать, что не тот, но Юра уже понял сам. Открыл, достал искомое, вернулся к дивану и лежащему на нём Отабеку. Отабек приподнялся, вывернулся, спинал в ноги покрывало, скомкал и бросил на кресло. Так, постельное чистое, только менял на днях. Всё в порядке. Юра стоял, не спешил ложиться, будто растерял половину запала. Положил коробку с презервативами на столик возле ноутбука. — Я в душ? Отабек потер ключицу нервным движением, кивнул. — Да, давай. Я следующий. Юра, тиская тюбик в руках, вышел из комнаты неровным шагом, на ходу собирая в кулак растрепанные волосы. Резинка, наверное, потерялась где-то на покрывале, теперь долго искать. Ладно. Юра, наверное, и так распустил бы волосы. Или Отабек его об этом попросил бы. В ванной шумела вода, потом стало тихо. Отабек встал, включил свет, поморщился, жмурясь, взял покрывало из кресла, потряс — на пол выпала Юрина резинка. Резинку на комод, покрывало сложить и снова на кресло, а махровую простыню сложить — и в ящик. Ладони потные. Отабек вытер их о штаны. Вода ещё пошумела коротко, и Юра вышел, без штанов и белья, но в футболке. С растерянной улыбкой. — Я быстро, — шепнул Отабек. Тюбик Юра оставил на стиральной машинке. Ладно, он уже делал это. В тот раз, перед Новым годом. Опытный. Когда Отабек вернулся в комнату, Юра лежал, натянув одеяло до шеи, и был уже без футболки. — Выключить свет? — спросил Отабек. Сообразил, что у них так и горит лампа, сам он забыл, а Юра тоже почему-то не выключил. В прошлый раз они пробовали при свете — и не вышло. А почему должно было выйти? Думали, что если договориться заранее, то выйдет настроиться и расслабиться, а получилось наоборот. — Выключи. На контрасте с люстрой лампа горела мягко, обволакивала теплым светом. — Возьми, — напомнил Юра. Отабек стащил коробку со столика, открыл, выпотрошил, в руке холодной змеей развернулась пластиковая лента. Купили двенадцать штук. Оптимисты. Отабек оторвал один, положил у подушки, остальное оставил, где взял. Чуть не забыл там же принесенный из ванной тюбик, сжал его в горячей ладони. Юра приподнял одеяло. — Не стой босиком. Холодно не было. Страшно — тоже. Юра под одеялом был теплый-теплый, одновременно знакомый и незнакомый на ощупь. Дышал глубоко, и был уже твердый внизу. Он шумно выдохнул, когда Отабек взялся там рукой, провел от основания до головки, погладил большим пальцем. Юра вздрогнул. Не стоит, наверное, торопиться. Отабек погладил его по бедру, обвел тазовую косточку — Юра худой, куда уже Отабека, но не хрупкий. Он не сломается. Он не отступил, когда остался один на один с необходимостью принять решение, с настоящей взрослой проблемой. Он выдержал. И он не боится эту проклятую бабку, и она это знает и ни за что при Юре не высунется. И Отабек, значит, доверяет его внутренней силе. Он не может навредить Юре, потому что Юра не хрупкая фарфоровая кукла. Юра быстро поцеловал его, мазнув по губам языком, развернулся и встал на колени. Одеяло съехало на поясницу. У него на попе три родинки, маленьким треугольничком. Когда Отабек впервые увидел их, то сказал, что похоже на кошачье ухо или нос, Юре очень понравилось. Отабек наклонился, поцеловал это место, медленно положил руку на теплую ягодицу, провел ниже, между. Юра сжался и тут же расслабился, глубоко вдыхая. Ты молодец, подумал Отабек, вводя второй палец, мы уже делали так, и нам понравилось. Надо попробовать больше. Нам надо всё попробовать. Например, вспомнить, как надеваются презервативы, господи, как давно это всё было, весь Отабеков опыт, кажется, обнулился. А, вот так. — Ну давай уже, ноги затекают, — Юра сгреб себя под животом, просто держал, не двигал рукой. Он не вскрикнул и не заплакал, и даже не дергался так, чтобы Отабек решил отступить, но зашипел и закачал головой, волосы рассыпались по шее. Отабек погладил его каменную поясницу, бедра. Трясло. Его самого трясло от того, как туго и горячо, и будто весь там, внутри, и почти больно, на грани, давит, сжимает, но ка-а-ак хорошо! Господи, как же чертовски хорошо. Юра всхлипнул. Отабек опомнился, толкнулся аккуратнее. — Юра, ты как? — Может и выживу. Отабек подался на пятки и вышел, Юра возмущенно заворчал. — Да, блин, шучу я! — Очень больно? — Засовывай обратно! — Юра? — Господи, блядь, — Юра оглянулся через плечо, глаза влажно блеснули, щеки горячие даже на вид. — Не заставляй меня скандалить во время первого секса. Я прям не знаю. Не тупи. И снова тесно, но уже можно двигаться. Отабек добавил смазки, Юра буркнул: да нормально мне, оставь для себя, но дело пошло быстрей. И быстрей, и ярче, и… нет, как-то слишком быстро. Отабек замер, скользнул рукой Юре под живот, накрыл его руку ладонью, отвел и взялся сам. Юра особенно бурно кончает с пальцами, с членом должно быть ещё лучше. Или Отабек себе очень льстит. Он очнулся, когда потекло по пальцам, толкнулся ещё раз, и следом ещё чуть-чуть, не быстрее, но глубже, взявшись чистой рукой за Юрино бедро, и кончил тоже. В общем-то, решил Отабек позже, опираясь на локти и тиская угол подушки в кулаке, действительно, выжить можно. Но это совсем не то же, что пальцы. И не то же, что гладкая ручка зубной щетки. Он умрет, но никогда не расскажет об этом Юре, хотя Юре, быть может, самому есть, о чем рассказать, но он не станет. Юра сзади дышал, толкался, мял руками Отабекову задницу, а потом вдруг взял свободной рукой под грудь — одна держала Отабека за член, и только это примиряло с саднящим и распирающим чувством в заднем проходе — и заставил подняться. Отабек вздрогнул, когда на холке сомкнулись Юрины зубы, легонько, словно кошка переносила котенка. Потом уха коснулись губы, влажные, жаркие, и Юра шепнул, трогая губами мочку: — Ты замечательный. Ты лучше всех. — Опустился вниз и поцеловал между лопатками, поднялся поцелуями до затылка. — Я так люблю тебя. И долго потом подкалывал Отабека, что он кончает от признаний в любви. Конечно, ласкающая и дергающая рука была совсем ни при чем! — С ума сойти, — сказал Юра, когда они ненадолго перебрались на кухню, кекс-то надо съесть, зря принес, что ли, сам ещё не пробовал ни кусочка. — Только десять. Кажется, сутки прошли. Ты как? — Чешется, — признался Отабек, — но вообще ничего. А ты? — Думал, будет хуже. Было бы, подумал Отабек, если бы у нас получилось в тот раз. Ветер до сих пор буйствовал, не унимался никак, но никакой бабули за стенкой не было, это тополь шумел и терзал несчастные карнизы. Отабек обхватил ладонями чашку, отпил дымящегося чаю, внутри разлилось горячее. В комнате мяукнул телефон, Юра вскочил, принес, забрался на диванчик с ногами. Открыл сообщение и чуть не плюнул на стол чаем, закрыл себе рот ладонью и замотал головой, немо хохоча. — Юр, что? Юра сунул телефон ему под нос. Ох, нехорошо читать чужое, но если Юра сам предлагает. Мила: «Предохраняйся. Если нечем, поднимись домой, я дам». Юра забрал телефон, быстро набрал, показал Отабеку, прежде, чем отправить: «Ты меня недооцениваешь».