Когти амура

Николай Алексеевич жил на даче. Юра говорил, что обычно он и так перебирается туда на лето, так что общая атмосфера пиздеца со временем слегка разрядилась, но Отабек про себя думал, что к июню они уже просто немного привыкли. Потому что нельзя жить в постоянном напряжении, сорвет крышу. В мае рвало. Мила с Юрой прождали все майские праздники, названивая дедушке по сто раз на дню. Трубку тот, разумеется, не брал. Потом, когда паранойя достигла очередного предела, стали писать смс-ки, и выдохнули только, когда увидели, что доставлено. Значит, читает. Они настрочили соавторскую простыню о любви, романтической и семейной, извинились за свою неудачность и — ладно, деда, как скажешь — ущербность, сокрушались, что не могут на это повлиять, заверяли в своей бесконечной благодарности за всё, что дедушка для них сделал, и выражали надежду, что он снизойдет до нормального разговора или хотя бы напишет в ответ что-нибудь. Ну хоть что-нибудь! Николай Алексеевич не ответил. Первое время не знали, чего и ждать. Мила на всякий случай собрала вещи, самое необходимое, и собралась, если так будет надо, ехать к отцу. — Первое время не выгонит, я рассказывать ничего не буду, уже учёная, а потом разберусь, пристроюсь куда-нибудь. Отабек сказал, чтобы она сильно не разгонялась и сумку её он до своей квартиры как-нибудь донесет. Юрину тоже, хотя Юра вещи и не собирал. Ходил от шкафа до комода, доставал что-то, перекладывал, потом бросал, садился там, где стоял, и говорил: ну не могу я, ну это же деда, как мы бросим его? Пока сам не выгонит, не уйду. Становиться в дверном проеме и орать, что они тут вообще-то прописаны, никто не собирался, хотя между этим и ночевкой, например, на вокзале, выбор невелик. На вокзал никому, к счастью, переть не придется. Отабек, отойдя от первого шока, вспомнил, что у него с арендодательницей вообще-то договор на год, истекает только в конце августа. — Поэтому без резких телодвижений. Просто переберетесь ко мне, а потом, если откажется продлевать, спокойно подберем место и переедем. Не надо никуда разбредаться. Мила обнимала его за шею и шутливо всхлипывала: — Как тебе, Юрочка, повезло. По ночам, Юра пересказывал шепотом, рыдала совсем не шутя. Юра и сам ходил с воспаленными глазами. Отабек не знал, чем помочь и куда деться от острейшего чувства вины. — Так, — сказал Юра, хотя Отабек ни словом о своих чувствах по этому поводу не обмолвился, — ты не думаешь же, что это ты виноват? А то я тебя знаю, тебе только дай повод схватить какую-нибудь ответственность и тащить, как ебучий крест. Отабек ответил честно: — Частично виноват, да. Разве не так? Юра взвился: — Не так! Господи, блядь, боже, ты ещё тут не начинай, а! Ладно? Не было б тебя… Ну, другого не было бы, но когда-нибудь это всплыло б всё равно. Что я такой, что не только девчонки нравятся. И Милка всё равно б осталась такая, уж тут ты точно не виноват ни в чем. Не знаю, думал Отабек. Может быть, стоило найти слова, стоило хоть изредка говорить с ней об этом, чтобы её в неподходящий момент не накрыло отчаянием и не толкнуло к необдуманному каминг-ауту. Сама она говорила, что надеялась на лучшее, почувствовала, что вот оно, то самое время, когда дедушка всё поймет. Ошиблась. Ну, бывает. Ты-то, толкала она Юру локтем, чего кинулся на амбразуру? Защитник, вы поглядите на него. Юра отпихивал её с ругательствами. Они держались друг за друга, как никогда. Отабек их такими раньше не видел. Вместе, как настоящая команда, как боевой отряд. Плечом к плечу. Несмотря на, казалось бы, идеальные обстоятельства, Юра в мае бывал у Отабека куда реже, чем во все время до этого, теперь Отабек чаще сам наведывался к ним. Пётя, чувствуя нездоровую атмосферу в квартире, по большей части тусовался на балконе, на мягком стуле, который Юра ему туда вынес. — В нормальных семьях, — смеялась Мила, — дети из дому сбегают, а у нас дед, и вот теперь кот намыливается. Так и вышли с праздников на учёбу, не дождавшись Николая Алексеевича, а в один день, вернувшись с пар, обнаружили, что он приезжал. Забрал свои инструменты, летние вещи, но ни записки не оставил, ничего, только деньги на тумбочке. Прижал одежной щеткой, будто всегда они там и лежали. Отабек тогда как раз зашел с Юрой и сам видел, как Юра потрогал купюры кончиками пальцев, сел в коридоре, спрятал лицо в сгиб локтя и всхлипывал: за что? За что он так с нами? Что мы сделали? Тогда и поняли, что летом Николай Алексеевич не вернется. В одну из суббот поехали к нему сами. Отабек, конечно, остался дома сторожить Пётю, и так надеялся, что они не вернутся, заночуют там, и это будет означать, что о чем-то всё же договорились. Но Юра с Милой вернулись вечером, последней электричкой, и рассказали, качая головами, что нет, даже не вышел к ним. — Пиздец, — шипел Юра. — Вот это по-взрослому прям! Меня в детстве за такую хуйню в угол ставили. Как это, не хочешь говорить, что тебе не так? Ну постой в углу! Его б в угол щас реально поставить. — Он, — сказала Мила, глядя на свои стертые босоножками ноги, — и так там. Никому сейчас не легко. Деньги, оставленные Николаем Алексеевичем, тратили с осторожностью, Мила взяла распределение бюджета на себя. Сама устроилась на подработку, взяла какие-то переводы, а Отабек всё-таки согласился сделать два курсовых тем ребятам, и пустил через них же слух, что может взять ещё парочку. Темы похожие, справится. Юра чуть позже устроился на временную подработку при лаборатории кафедры, деньги совсем небольшие, но куда лучше, чем ничего. Отабек хотел было его отговорить, но вовремя одумался. Дело не в том «сколько», а в том, чтобы вообще хоть что-нибудь делать, не сидеть на месте, вносить свой вклад в общее дело. А потом Мила познакомила их со своей девушкой. — Ты рассказала ей про дедушку? — спросил Отабек. — Да. Сразу же. Она сказала, что я очень смелая. — Мила прижала ладони к щекам, покачала головой. — Ой, она меня переоценивает. — А глаза прямо горели. Сара помахала им в окошко скайпа и сказала, что сразу узнала Юру, Мила показывала его ей на фото и много-много рассказывала о нём. — Пиздец, — сказал Юра. Сара рассмеялась. Мила дала ему подзатыльник. — Что? Она по-русски не шарит, ты сказала. — Уж в этом-то шарит! В общем, до конца семестра как-то дожили. Сдали сессию. Но Отабек не сразу уехал домой, сказал родителям, внутренне замирая от вранья, что не получилось с автоматами и, как назло, самый последний экзамен придется сдавать. Вранье, правда, было частичное, из-за чужих курсовых своё успевал ровно в срок, но чуть раньше, на пять с плюсом, нет. Семейные обстоятельства, что тут скажешь. Для родителей — учебные. Но его что-то всё-таки выдавало, иначе мама не смотрела бы с таким беспокойством, а отец не прибегал к таким интонациям. Это тянулось до тех пор, пока Отабек не сказал (чистую, между прочим, правду): — Дорогие родители, от меня никто не забеременел, и я не женюсь. Родители даже не сумели сдержать вздоха облегчения. Ну-ну, подумал Отабек, посмотрим, что вы в итоге выберете, как лучшее для меня: раннюю женитьбу по залету или отношения с парнем. Он едва не сорвался, когда всё-таки поехал домой на пару недель в июле. Ну как «едва». Не подтвердил вслух. Мама сама всё сказала за него. Они сидели вечером в кухне, пили чай, говорили об учебе и студенчестве в целом, мама вспоминала свои студенческие времена, знакомство с отцом, и в связи с этим же и сказала: — Если что, мы не осуждаем, не думай. Мы, конечно, поженились после института и потом уже родили тебя, но бывает по-разному. Ты умный мальчик, мы тебе доверяем. Ты не испортишь себе жизнь. Отабек, уставившись в чашку, кивнул. — Ты боишься, — спросила мама так же негромко, — что она не понравится нам? У тебя есть повод так думать? Каждый обычно заранее знает, приглянется ли родителям его пассия. Это можно скрывать от себя, можно надеяться на лучшее, но всё равно в душе знаешь: одобрят они или нет. Что могло бы не понравиться им в гипотетической Отабековой девушке? Сильно старше и с тремя детьми? Наркоманка-алкоголичка? С трудом окончившая школу барышня, которая в собственном имени делает три ошибки? Отабек молчал. Поджал губы. Мама тихонько вздохнула. — Она замужем? — Что? Мам, ты что, боже, нет, конечно. Причем тут это? — Преподавательница? Кажется, он далеко не все варианты перебрал у себя в голове, фантазия родителей бывает неисчерпаема. Хотя, а что, они у Отабека люди творческие и наверняка не раз и не два обсуждали это между собой, в кого это Отабек так вляпался, что даже на месяц домой вернуться не смог, прямо горит весь, чтоб улететь обратно. Отабек покачал головой: нет, не преподавательница. — Мам, давай ты не будешь гадать. Мама кивнула: давай, а потом спросила, так же спокойно и тихо, но если бы Отабек стоял, у него подкосились бы ноги: — Это не девушка? Молчи, сказал он себе. Молчи. Юра с Милой сказали и тоже не думали, чем обернется. Я не такой храбрый, я к такому не готов. Не сейчас. Пожалуйста. Я не смогу вытащить ещё и это. И он молчал, и мама молчала. Потом встала, налила им ещё по чашке, достала шоколадку из холодильника, свою любимую, горькую, и сказала: — Давай только отцу не будем пока говорить. Я осторожно его к этому подготовлю. Не знаю, как, но как-нибудь. Отабек еле-еле кивнул, боялся поднять глаза. А мама ничего больше не сказала, не спрашивала, женат ли и не преподаватель ли Отабеков избранник. Отабек потом жалел, что не успокоил её и не рассказал, какой Юра на самом деле замечательный, и как им хорошо вместе, и что он обязательно ей понравится. Ничего, утешал он себя, ещё будет удобный случай. Отабек уже вернулся назад, а Николай Алексеевич всё не возвращался с дачи. Юра радовался, что летом хотя бы соседи не достают, куда это он подевался, не надо оправдываться и выдумывать социально приемлемые отмазки. Не скажешь ведь: да хуйня дело, я деду признался, что гей, так он теперь со мной знаться не хочет. И смеялся. Глаза были грустные. Стояла августовская жара. Отабек открывал кухонное окно и балкон нараспашку, но в безветрие легче не становилось. Тогда, наплевав на то, что, может быть, придется переезжать, он купил вентилятор. Они ставили его у дивана, раздевались и лежали, обдуваемые потоками прохладного воздуха, под мерный гул лопастей. Держались за руки. Ладони склеивались на пот, и они разнимали их с влажным шорохом. Любовью занимались мало и в основном ночью или в ванной, где можно было дышать, и пот смывало сразу же. У Юры загорели руки, и четко видно было, где заканчивались рукава футболки, дальше, до самого ворота, он был молочно-белый, а там, где до кожи всё-таки добиралось солнце — темней. — Раньше, — рассказал он, — на даче всегда обгорал. Привык, кожа такая. Деда меня мазал сметаной, я возмущался, что только продукт переводить. Соседи, те же, у которых корова, и творог делают, и сметану — реально ложка стоит. В этом году Юра с Милой остались без дачи и, несмотря на всю ненависть к садово-огородным работам, их это печалило. Отабек не сочувствовал вслух, только гладил Юрину руку, и Юра однажды — была ночь, они лежали, пялясь на фонарные отсветы на потолке — сказал сам: — Я ни о чем не жалею. Сейчас, потом — какая разница? Сказал и сказал. Решится как-нибудь, не останется так, как есть. Однажды поговорим. Не может он навсегда на даче спрятаться. Это ж пиздец. Лишь бы его не подводило здоровье. Отабек в первые майские дни не мог не вспоминать зиму и ту ночь, когда Николай Алексеевич сидел в прихожей, красный, как закат, а Юра завязывал ему шнурки. Теперь-то у него ого-го какой повод слечь с гипертоническим кризом! Юра с Милой не говорили этого, — может быть, не говорили при Отабеке, — но опасения витали в воздухе. Потом, как и прочие, эти страхи поутихли. Если сразу не поплохело, то, может, и вовсе пронесет. Николай Алексеевич целые дни проводит на свежем воздухе, питается натуральными продуктами и, они надеялись, не запивает своё неожиданное горе огненной водой. Юриной внутренней силой Отабек восхищался. Вот так верить, что всё однажды наладится, не скатываться во внутреннюю истерику, не терзать себя сомнениями, что, может быть, не надо было, что вот бы вернуть тот день. Нет. Он принимал реальность, как есть, не пытался её приукрасить. Да, в семье всё плохо, потому что дедушка, глава и основа семьи, сейчас отдельно от них, но вечно это длиться не будет. — Я рад, что могу больше тебя не скрывать, — сказал Юра. — Я люблю тебя, хоть нравится ему это, хоть нет. Придется ему с этим смириться. А если нет, ну, не я этого захотел. Голос у него был твердый, но рука в руке Отабека подрагивала. Отабек сжал её и сказал так уверенно, как мог: — Мы справимся. Он это уже обещал, и пока они, вроде, справлялись, правда же? Тем более, они не одни, с ними Мила. Она поддерживает их, они поддерживают её. А Миле поддержка нужна была, как никогда. Появилась неожиданная — это она так сказала Юре, а Отабек-то помнил, что никакая это не неожиданность, а давний план, — возможность поехать в Милан. По той же программе, на полгода. Мила шла к этому задолго до того, как Николай Алексеевич всё узнал, и теперь металась между решениями: всё-таки ехать, или упустить шанс и остаться дома. Да, там Сара, и они не виделись так давно! Отабек даже близко не представлял, как Миле этого хочется: коснуться, обнять, прижаться губами. Почувствовать телом. Он сам едва не сходил с ума в те недели, когда пришлось уехать домой, а Мила… Да она просто героиня! Но здесь дедушка, который молчит, и здесь Юра, которого она боится оставить наедине со всем этим, со сложившимся положением семейных дел. — Как я тебя тут брошу? — спросила Мила, когда они заговорили об этом. Они сидели все вместе в квартире Плисецких, пили кофе со льдом, а посередине комнаты лежал, раскидав лапы в разные стороны, Пётя. Бедняга, ему хуже всех. Юра обрызгивал его из пульверизатора, а Пётя не шарахался от воды, наоборот, ходил за ним и подмяукивал, чтоб намочили ещё. — Что значит — как? — отозвался Юра. — Я тебе грудной младенец, что ли? Мила вздохнула, сложила руки на животе, придерживая пальцами кружку, пошевелила босыми ступнями. — Я с ума сойду, как ты тут. — Ты с ума сойдешь, если не поедешь. А меня потом будешь ненавидеть, что помешал. Она сказала серьезно: — Не говори так. Разговор, несмотря на обстановку, вообще был очень серьезный. Юра, отпивая понемногу холодный кофе и поглядывая в потолок, говорил, что он уже взрослый и справится, и что Мила не должна думать о нем вперед себя, что это неправильно, и он от этого чувствует себя виноватым. Мила отвечала, что сейчас, когда дедушки с ними нет, она отвечает за Юру, как за младшего, и уехать сейчас — означает не выполнить свои прямые обязанности старшей сестры. Любовь — это важно, но и семья — не менее. За них неожиданно многое решила Сара. «Меня вдохновил твой пример», — сказала она, рассказывая Миле, что всё рассказала родителям, вынесла скандал до небес, собрала вещи и ушла к единственному человеку, который её поддержал — к бабушке по отцу. Сара рассказывала о ней в лицах, затягивая волосы в пучок и жестикулируя. Бабушке было под восемьдесят, абсолютно седая, курильщица с пятидесятилетним стажем, бывшая работница железной дороги, она жила в маленьком домике с садом, в окружении двух собак, трех котов и говорящего попугая, и сказала, узнав, в чем беда внучки: Дева Мария, если бы я в твои годы, милая, догадалась не связываться с твоим дедом, а влюбиться в подругу, может, не вдовствовала бы уже добрых сорок лет. Не слушай никого! Слушай своё сердце. Мила не спала ночь, а утром уехала первой же электричкой. Юра ночевал у Отабека, и они узнали об этом только к полудню, когда она написала, что привезет домашнего молока.