Когти амура

По словам Милы, подходя к даче, она уже ничего не боялась. — Вообще ничего? — спросил Юра, подтянув ноги на кровать. — Вообще. Хоть камни с неба, плевать. Может быть, именно это и помогло, Отабек не знал. Именно её отчаяние, крайняя решимость, хоть потоп и вот это вот всё. Миле надо было что-то решать, что-то выбрать, как-то разобраться уже с семейным вопросом или переступить через него и шагать дальше. Потому что если самый близкий человек бросил тебя в момент, когда нужен сильнее всего, то, может быть, не такой уж он близкий. Если ты нужен ему, только пока вписываешься в шаблон, а если не вписываешься, не втискиваешься, то надо тебя обрезать, обпилить лобзиком и подогнать под стандарт — и тогда уже только любить. Что в этом тогда от любви — кроме названия? Николай Алексеевич работал во дворе, красил скамейку. Увидел Милу, отложил кисть и хотел уйти в дом, но она сказала: — Не веди себя как ребенок. Я приехала не за твоим одобрением. И Николай Алексеевич остался. Молчал, но слушал. Мила не пересказывала в подробностях, свой монолог, но Отабек понял в общих чертах, что она не постеснялась затронуть темы, которые не поднимались в семье, которые всем были неприятны, и спросила, неужели она правда совершила нечто настолько же тяжкое, чтобы заслужить вот такое к себе отношение? Неужели Юра совершил? Если да, ну что же, ничего не поделаешь и ничего уже не исправишь. Мила уедет, а Юре тогда придется перебираться к человеку, которому он действительно нужен. Спасибо тебе за всё, дедушка, но такова жизнь, что маленькие дети требуют вкладывать в себя простую заботу и понятную любовь, как к мелким зверенышам, а взрослые требуют более сложных чувств: понимания, уважения, переосмысления прошлых взглядов, если так нужно. Мы не должны извиняться, что стали взрослыми, которые видят в людях — людей, и любить способны — людей, а не обпиленные лобзиками шаблоны. Вот как тебя любим за то, что ты сделал для нас, а не просто за факт, что ты наш дедушка. И уехала. Купила молока у соседей и вернулась домой. Всю неделю до Милиного отъезда они трое провели в каком-то удивительно приподнятом настроении, на грани истерики. Как бывает, когда натягиваешь на реальность «всё хорошо, а будет ещё лучше», а это «хорошо» трещит по швам, и бодрая улыбка грозит перейти в сумасшедший хохот. — Одно во всем этом клёво, — сказал как-то Юра, когда они варили борщ, прокляв по пути всё и вся, потому что пасмурно-то было пасмурно, а дышать всё равно нечем, и пришлось притащить вентилятор в кухню. — Что же? — спросил Отабек. — Только окончил первый курс, а уже выбрал тему дипломного исследования. — Ну-ка, ну-ка? — Последствия каминг-аута в традиционных семьях, ясен хрен. Ну, на личный опыт ссылаться нельзя, но у меня полно времени, чтоб нарыть материалы. — Юр, ты серьезно? — Да! Я даже научрука присмотрел, хоть бы не уволилась за это время. Она не зассыт. Запретить тему кафедра не может, она социально значимая и ничем не хуже сраной политики или социализации там какой-нибудь. Это важно, это надо исследовать и предавать гласности, чтоб не было… как у нас. Ну вот ты у меня будешь первым респондентом. — Я ещё не… — Многие будут «не». Ну, я узнаю ещё, как правильно составлять все эти анкеты. Гипотеза будет такая: в полной семье совершить каминг-аут сложнее, чем в неполной. Или: женщины реагируют на каминг-аут родственника положительнее, чем мужчины. Они кинулись обсуждать задачи и цели, а Отабек смотрел на свои руки, на нож, на капусту на разделочной доске и думал, что Юра настоящий боец. Только настоящий боец может обернуть свою слабость — силой, найти ей применение, употребить с пользой. Он развернулся на босых пятках, подошел, взял его за ушами, плотно, влажной кожей ладоней к влажной коже шеи, кончиками пальцев в волосы, и поцеловал. Отстранился, когда Юра засучил ногами по полу. — Ты чего? — Просто. С каких пор мне нельзя тебя целовать? Нельзя? — Не. Не, в смысле, почему, можно, — Юра поднял руку, потрогал свои губы и улыбнулся. — Ну вот, а ты переживал, что не надо было деду рассказывать. Надо было. И Отабек кивнул: да, убедил, согласен, тянуть смысла не было. И так выходит, что они скрывали свои отношения почти год, а если точнее, весь учебный, неловко перед Николаем Алексеевичем ещё и за вранье. Он наверняка жалеет теперь о своей доброте, тонне переданных с Юрой пирожков, праздновании Нового года вместе, банке малины, которую сам варил и сам закрывал, и передавал хорошему другу внука, а оказалось — любовнику. И что, спросил себя Отабек? Это волнует тебя сильнее, чем Юрины чувства и Юрины мысли по этому поводу? Да, неловко — да что там неловко, стыдно! — перед Николаем Алексеевичем, но его мнение об Отабеке даже близко не так важно, как Юрино. Если Юра любит его и выбрал его, значит, так надо, значит, он прав. В конце концов, Отабек переживает всю эту ситуацию преломленной через Юрино восприятие, а Юра чувствует всё на живую, сам. Сопереживать чужой боли бывает трудно, но это совсем не то же, что испытывать эту боль. Единственное, о чем он жалел, что не может нормально поддержать Милу, но Мила, кажется, вошла в режим «похуй, пляшем», как сказал Юра, и теперь собирала вещи. Юра не оставался с ночевками, и днем приходил реже, не с утра до темноты, а так, просто увидеться, выпить чашку чая и убежать к себе. Отабек тоже к ним поднимался нечасто, понимал, им надо побыть вместе. Скайп, мессенджеры, это всё хорошо, но они не увидятся минимум полгода, а там, если Мила останется ещё на семестр, то и год. — И круто, — говорил Юра. — Правильно. Сиди там вообще, я потом к тебе сам как-нибудь приеду, — и улыбался, но уголки губ ползли вниз. Отабек толкал его в плечо кулаком, подбадривал. А в зале аэропорта через несколько дней ужасно жалел, что не может взять Юру за руку и держать, держать, чтобы он чувствовал: Отабек рядом. Они стояли в трех метрах от Милы и Николая Алексеевича, и у Юры даже губы стали белыми. Он вытянулся в струну, воздух вокруг него стал плотным и почти осязаемым, Отабек с трудом протиснулся туда, к настоящему Юре за этой тяжелой аурой не то страха, а не то священного ужаса и, наплевав на всё, взял его всей ладонью за предплечье. Плевать. Это аэропорт, тут все обнимаются. Николай Алексеевич появился, когда Мила уже махнула рукой группе, с которой летела, таким же молодым парням и девчонкам: сейчас, прощаюсь с братом и бегу к вам. Все трое не сразу его увидели, будто он пришел в шапке-невидимке и снял только когда подошел вплотную, чтоб они не думали со страха бежать. Отабек поздоровался, боясь, как бы ни подвело сдавившее горло, Юра просто распахнул глаза и смотрел. И Мила секунду молчала тоже, а потом сказала: — Времени в обрез. Николай Алексеевич глянул на Юру и Отабека, взял Милу повыше локтя, и они отошли, встали друг к другу лицом, и заговорили о чем-то. Николай Алексеевич иногда коротко кивал, Мила вскидывала подбородок, будто сопротивлялась. Слов за шумом ни единого было не разобрать. А потом Николай Алексеевич взял Милу за плечи и привлек к себе, а она рассмеялась. Когда подбежала обнять и Юру, глаза у неё были влажные. — Что? — спросил Юра ошалело. — Что он тебе сказал? Она сморгнула влагу с ресниц и потрепала его по голове, волосы на макушке вздыбились, Юра зашипел. Мила, не отнимая руку от его руки, привлекла к себе Отабека, прижалась щекой к его щеке и быстро поцеловала. — Не бойся, — шепнула на ухо. — Главное не бояться ничего и всё будет. Она добежала до своей группы, обернулась в самом-самом конце, замахала обеими руками и вдруг сложила сердечко из ладоней над головой. Такая счастливая. Я буду скучать по тебе, подумал Отабек, ты чудо. Юра рядом дышал неровно, Отабек похлопал его по спине. Николай Алексеевич обернулся к ним, и Отабек убрал руку. Отходить не стал, и они с Юрой так и стояли рядышком, когда он подошел, окинул обоих взглядом и скомандовал: — Едем домой. И пошел, не оборачиваясь. Отабек переглянулся с Юрой. Юра пожал плечами. Ну, хуже не будет. Не должно быть. Мила улыбалась так искренне, значит, не всё потеряно, значит, ещё есть надежда на то, что Юра перестанет смотреть в потолок по ночам, а когда Отабек просыпается и спрашивает его: Юр, всё нормально? отвечать, что просто ссать хочет, а вставать лень, но вот сходит теперь. И уходит умываться в ванную. В машине не проронили ни слова. Душный запах старого салона смешался с — как Отабек ни бодрился и не старался передать свою веру в лучшее Юре — запахом тревоги. Юра положил руку на сидение, Отабек положил свою рядом: близко, едва-едва касаясь мизинцами. Николай Алексеевич, кажется, ни разу даже не взглянул на них в зеркало: сидите себе и сидите, смотреть противно. Не надо, окоротил себя Отабек, может, он и не думает так. Если бы думал, разве повез бы в своей единственной, как жена, машине, разве Мила смеялась бы так свободно? Ну, Мила это Мила, любимая внучка, девочка, к тому же улетела надолго, а Юра это Юра, парень, и спрос с него другой. Несправедливо, но досады Отабек не почувствовал, а наоборот — был за Милу рад. На подъездах к дому напряжение в салоне уже можно было не то что почувствовать, но и попробовать на вкус. Отабек убедился в этом, коротко высунув язык, чтоб облизать пересохшие губы, сглотнул, и по пищеводу вниз покатилось ужасно горькое, как кусок плесневелого хлеба или прокисший суп. На жарком воздухе легче не стало. Не стало легче и в прохладном подъезде. Поднимались пешком. Николай Алексеевич возглавлял эту короткую процессию, и ни Юра, ни Отабек не решились заикнуться, что каким-то чудом вот уже месяц как починили лифт. Они даже поднялись и спустились на нем пару раз, а потом дядя Миша, — невольный пособник их первого поцелуя, — который сам как шкаф, который он с кем-то тогда выносил, застрял в лифте и проторчал там полтора часа, и лениться шагать по лестнице как-то перехотелось. Отабек придержал шаг у своей двери на шестом этаже, но Николай Алексеевич, всё так же не оглядываясь, бросил: к нам. Отабек не посмел ослушаться. Он думал, это их семейное дело, но даже если так, его это касается тоже. Потому что касается Юры, и потому что, хоть Юра и ругался на это страшно, Отабек тоже виноват. Пётя кинулся к дверям, замурчал, обтираясь щеками о ноги Николая Алексеевича, тот коротко отодвинул его, разулся и сразу свернул в кухню. Кинул взгляд на чашки в раковине, смахнул рукой невидимые крошки со стола. Как всегда перед самым отъездом оказалось, что что-то забыто или наоборот, забыто, упаковано ли, и надо перерывать чемоданы в поисках. Потом сели выпить чая на дорожку, а потом вдруг пришло такси, все заметались, и было уже не до чашек. Дотошный до кухонной чистоты Юра только и успел, что убрать всё в мойку. Николай Алексеевич — он был в светлых брюках, — выдвинул табурет, оглядел, провел ладонью и, наконец, сел. Показал ладонью: рассаживайтесь. Юра протиснулся мимо Отабека к холодильнику, Отабеку досталось место ближе к двери. Он дождался, когда сядет Юра, и сел следом. Штаны сразу же прилипли к потной заднице. Отабек оттянул пальцем ворот футболки и подумал, что Юра был прав, надевать черное, когда температура воздуха выше плюс тридцати — не лучшая идея. Вот Николай Алексеевич умный человек, сразу видно, в легком, натуральном и светлом, а по Отабеку с первого взгляда ясно — дурак. Ну, сейчас это ему и выскажут в жесткой форме. — Живете? — спросил Николай Алексеевич. Отабек глянул на Юру, Юра быстро посмотрел на него и сказал тоном почти равнодушным: — Живем. А ты как? Николай Алексеевич сложил руки на столе, сплел пальцы в замок, правый большой поверх левого. На вопрос не ответил. Выглядел он, надо сказать, плохо: круги под глазами, углубившиеся морщины и что-то ещё, что-то в выражении лица, в линии рта. Будто он смертельно устал и не спал минимум трое суток. — Соседи вас видят, — продолжил он ровно, не спрашивая, а констатируя. — Ну, видят, — ответил Юра. — А что видят-то? Что раньше, то и щас, или думаешь, ты свалил, так мы тут трахаться в подъезде начали? Отабек шепнул: Юра. Юра дернул плечом: сиди бога ради и не встревай. — Не знаю, — сказал Николай Алексеевич. — Я от тебя много не ожидал. — И чего? — Юра подался вперед, навалился грудью на стол. — Чего ты не ожидал? Я котят расчленял, детей насиловал или что? Вот зашибись же грех, парень у меня вдруг, а у Милки девушка — надо было нам поменяться, чтоб ты был доволен, да? Это ж по хую что там за человек, главное, между ног всё нужной конфигурации. Отабек дышал по капле, а Николай Алексеевич наоборот, будто бы весь воздух вобрал в себя, резко — взмахнули краешками неубранные салфетки — выдохнул. — Не ожидал, что ты будешь врать. Что будешь скрываться. И да, что ты… — он не договорил, показал рукой, мол, слова-то не подберешь приличного, но Юра подсказал: — Бисексуал. Думаю, я бисексуал, но это вообще-то по фигу, кто я там. Неважно. — Юра пошарил вслепую, нашел руку Отабека под столом, взял, поднял, вцепившись в ладонь пальцами, и уложил на столешницу, как свидетельство, как доказательство своих слов: — Я люблю его. И всё. И неважно, кто я из-за этого и какой. И если ты со мной из-за этого не говоришь всё лето, ну я не знаю, это плохо, конечно, но ничего от этого не поменялось и не поменяется. Понимаешь? — Ты врал, — сказал Николай Алексеевич с нажимом, и Юра выкрикнул: — Да! Да! Потому что хер бы я тогда жил спокойно. Ты так говоришь, типа в этом проблема, что я наврал. Типа ты поэтому бесишься. Ага, конечно! Ты прям одобрил бы. И Милку тоже. Николай Алексеевич кивнул: — Да, и Мила ещё. Оба врали. — Ой, — Юра отмахнулся от этих слов, как от мухи, — она и мне врала, я узнал, когда и ты. Он, — он поднял Отабекову руку, будто оглашая результат боя на ринге, и опустил назад, — знал. Вот нам она ни хера не доверяла! И правильно делала, потому что когда доверилась, ты… Отабек стиснул Юрины пальцы, и тот запнулся на полуслове. Отвернулся и уставился в белый бок холодильника. — С Милой, — сказал Николай Алексеевич, — мы разобрались. Сейчас я говорю с тобой, и будь добр отвечать за себя. И ты, — он глянул на Отабека, и Отабек впервые заметил, что у них с Юрой одинаковые глаза. Миле, наверное, достались от её отца, а Юре — от мамы. А той, в свою очередь, от Николая Алексеевича. Отабек сказал: — Хорошо. — Голос прекрасно слушался, и его это как-то подбодрило. Он расправил и без того до звона расправленные плечи, мазнул большим пальцем по Юриной ладони: мы вместе, не бойся ничего. — Вас не устраиваю конкретно я? — Пока был другом — устраивал. Просто другом, подумал Отабек, я был недолго. Даже затерлись в памяти те недели. Он качнул головой и сказал: — Теперь уже обратно не отмотаешь. И я не хочу — отматывать. — Родители твои знают? — Нет. Но я расскажу, обязательно. Не могу обещать, что они сразу захотят познакомиться, но со временем, наверное, да. — Если не откажутся насовсем от такого сына. — Нормально им будет? Или не первый раз уже, только про Юру не знают? — Деда! — Помолчи. Юра засопел, впился свободной рукой себе в коленку. Пётя сунулся было в кухню, может, потому что все собрались и надо быть там же, где люди, а может, к мискам, но пошевелил усами и повернул назад. Да, согласился с ним Отабек, атмосфера ужасная. Нестерпимо хотелось пить, каждое слово скребло по языку, но Отабек ответил: — Первый. И нет, наверное, не нормально. Не знаю. Но думаю, всё будет в порядке, у меня хорошая семья. Николай Алексеевич хмыкнул себе под нос. Отабек договорил, пока тот не успел вставить слово: — И у вас замечательная семья. Это видно сразу. — Ну-ну. — По тому, как Мила с Юрой вас любят, по тому, как вы относитесь к ним. Это нормально, что вам не понравилось это всё: ложь, тайны, то, что мы с Юрой вместе, а не просто друзья. Но любить — это не плохо. Это не грязно, не страшно и вреда от этого никому нет. Николай Алексеевич поднял бровь. Не с выражением: ты погляди, как заливает, и не с тем же: ну-ну, а действительно слушал. А может, за столько недель уже привык просто молчать. Горло совсем ссохлось, но Отабек уже знал, что молчание не помогает, а слова будто стали водой и потекли легко, он почувствовал изнутри, как это правильно, то, что он сейчас говорит, и даже если его не услышат, ну что же, он сделал, что мог, сказал — или скажет сейчас, — что должен был сказать, и если решение Николай Алексеевича, как дедушки, как взрослого человека, который тоже умеет любить, зависит от этих слов хоть на грамм, Отабек всё сделает! — Юре от этого плохо. — Отабек, блин! Отабек быстро на него глянул, кивнул: я всё равно скажу. — Он любит вас, и ему плохо от того, что всё так сложилось. Он так верил, что вы поймете, всегда это говорил. — А, — сказал Николай Алексеевич, — то есть это я виноват. — Нет. К чему здесь искать виновных? Вы не виноваты, но не виноваты и мы. Ну, наверное, я всё-таки виноват, я старше и должен был что-то придумать. — Отабек, блядь! — Юра, дай я договорю. Так вот, наверное, нужно было придумать что-то, найти слова раньше или не делать совсем ничего, но вышло как вышло, мне жаль. Всё можно исправить. Вы же приняли Милу, это понятно, она буквально светилась вся, а Юра ничем не хуже. С нами сложнее, да, но он тоже не заслуживает такого. И вы не заслуживаете. Никто не заслуживает так мучиться, потому что никто ничего плохо не сделал. От любви не должно быть больно, любовь утешает, а не рвет на куски. Посмотрите на Юру, посмотрите на себя — страшно же. Страшно. Страшно, когда он не спит по ночам, когда сидит в ванной по часу, когда молчит, уставившись в телефон: там уже потух экран, а он не видит, ушел в свои мысли. И это его Юра! Страшно. Родному деду должно быть ещё страшней. Николай Алексеевич уперся ладонями в стол, будто намерился встать, но медлил. — Серьезно это у вас, значит? Юра со строгим лицом ответил ему в тон: — Да. — А если запрещу? — Уйду и всё, я совершеннолетний, что ты мне запретишь? — И что, так и будете жить? Он спросил это уже по-другому. Мягче. Не как добрый дедушка, не с радостным одобрением, вроде: эх, как же ты вырос-то, Юрочка, и без особой теплоты в голосе, но спокойно, без нажима и не раздувая ноздрей. Юра повернулся лицом к Отабеку, Отабек повернулся к нему, ответил на улыбку, стиснул влажные пальцы и легонько кивнул: отвечай. — Так и будем.