А кто тебе сказал, что я желаю быть спасенным?

      Паша просто гнал машину вперед на такой скорости, на которой эта рухлядь не развалилась бы на глазах. На заднем сидении постоянно ойкал Гоша, которому явно не нравилось нестись на во весь опор бог знает куда. Впрочем, вряд ли это было по душе и остальным. Впрочем, Вершинину сейчас было все равно. Поразительно, его, пожалуй, впервые не заботило мнение друзей. И все просто потому, что рядом терпеливо сидит истекающий кровью человек, которого несколько суток назад юноша там бы и бросил. А, может, и не бросил бы. Он сам не был уверен в правдивости своих мыслей. Однако одно парень знал точно — сейчас он не оставит Костенко. Тем более, какой смысл думать о том, что он сделал бы или не сделал когда-то «тогда», ведь теперь важно лишь «сейчас».       Паша не мог понять, в какой момент его отношение к мужчине так резко переменилось. Он вдруг резко перестал видеть в нем угрозу. Даже наоборот: в Сергее юноша неожиданно для себя стал чувствовать некое спасение, что-то безопасное, за что можно зацепиться и не пойти ко дну этой бренной жизни. Он убеждал себя, что это не так, верил, что, может быть, Костенко больше не угроза, но ему он никто. Простой человек, как обычный прохожий в огромном городе, которого ты видишь в первый и в последний раз в жизни.       Но глубоко внутри себя Вершинин знал, что мужчина ему не безразличен, что он перестал быть тем самым незнакомым прохожим, и теперь стал чем-то большим, гораздо большим. И Паша ни за что не сумеет выбросить его, если уж не из своей жизни, то точно из головы.       Куда бы я не убежал, исчез, скрылся, я все равно вернусь к тебе.       Какой поразительно парадокс получается. Вот только Паше он кажется какой-то издевательской и глупой шуткой жизни.       Вершинин всю дорогу боязливо, как нашкодивший котенок, поглядывал на Костенко, который не издал ни единого звука, словно ему и не больно, будто он ничего не чувствует. Мужчина просто сидел, запрокинув голову назад, на изголовье сидения, прикрыв глаза, и почти не шевелился. Нельзя было сказать, что казалось, словно он без сознания, но все же Пашу это волновало. Только все так же мерно вздымающаяся грудь, оповещавшая, что все еще более или менее нормально, во всяком случае, что Сергей еще не умер, слегка облегчала Пашины мысли.       Ты только держись. Я успею. Я не прощу себе еще и твою смерть.       Юноша ехал с такой скоростью, что полтора часа езды, обещанные длиной дороги, были уложены почти в треть этого времени. Впрочем, этот период все равно казался жутко долгим, растраченным зря. Радовало то, что никто из пассажиров не сказал ему ни слова, прося хоть немного сбросить скорость — все явно понимали серьёзность ситуации. Правда, в населенном пункте, до которого они таки доехали, пришлось скорость поубавить, однако времени это заняло не так уж и много.       Плутая по бесконечным улочкам, они наконец добрались до больницы, коей оказалось указанное Гошей лечебное заведение. Правда, с объяснениями возникло несколько сложностей: хоть русский и украинский языки похожи, существенные различия все же есть, посему это вкупе с возникшей сумятицей усложнило восприятие информации. Все произошло как-то быстро, скомкано, неразборчиво: вот вроде только что молодые люди заходили в больницу, таща за собой раненого Костенко, а вот вроде пятеро подростков уже стоят одни в коридоре этажом выше, не зная, что им делать, пока их награждает увлеченными взглядами немногочисленный в столь поздний час персонал. Что ж, по крайней мере, в этой спешке никто не задавал лишних вопросов, мол, что, да как, да почему, и это, безусловно, немного облегчило ситуацию.       Вершинин устало припал к белой стене, прислоняясь к ней лбом. Голова раскалывалась от боли, а прохладная поверхность слегка облегчала эту участь. Парень не спеша опустился на скамейку, стоявшую тут же. Глаза слипались, только сейчас он вновь почувствовал страшную усталость. Адреналин, выброшенный из-за всего происходящего, наконец, нейтрализовался, и наступило какое-то сонное спокойствие. Ни о чем не хотелось волноваться. Хотелось только, чтобы это все прошло, осталось страшным сном, хотелось спать.       — И что нам теперь делать? — первая не выдержала долгого молчания и томления в непонимании, смешанном с бездействием, Настя.       — Ну, не знаю, сходите найдите какое-нибудь интернет-кафе или что-нибудь в этом роде. Если такое тут, конечно, есть, — вздохнул Вершинин. — Вам нужно многое узнать о том, какой мир сейчас, и я рассказать вам этого пока не в силах. Или снимите комнату в гостинице и отоспитесь пока. Деньги же у вас остались.       — А ты? — спросила Аня.       — А я останусь здесь, — на кой-черт, Паша и сам не знал. Просто не хотел уходить. — Идите.       Последняя фраза была произнесена таким тоном, что молодые люди поняли: как бы они не пытались, они в любом случае не переспорят друга. Разумеется, друга они оставлять не хотели, но усталость, нежелание томиться здесь и понимание того, что с Пашей ничего тут не случится, взяли верх. Поэтому подростки, помедлив пару секунд, словно ожидая, вдруг Вершинин одумается, развернулись и молча направились к лестнице.       Паша остался один. Коридор, где он сидел, был пуст и довольно темен. Из палат, двери которых были буквально понатыканы вдоль одной из стен, иногда доносился чей-то храп и прочие звуки. Часы, висевшие бог знает где, тикали отчего-то непривычно громко, так, что казалось, можно оглохнуть. Иногда слышалось потрескивание люминисцентных ламп, которые были выключены везде, кроме медицинского поста, где сидела уже не самых молодых лет женщина, облаченная в белый халат и повязанный на ее шее отвратительного цвета атласный платок, иногда что-то перебирая, коряво выписывая слова на каких-то бумагах, с надеждой поглядывая на часы, словно надеясь, что от этого время пойдет быстрее, и ее мучительная ночная смена скорее закончится, порой изучая юношу пытливым взглядом.       Но тому было абсолютно все равно. Он облокотился о стену уже всем телом и прикрыл глаза. В голове стучали какие-то несвязанные мысли, казалось, давя на мозг, отчего голова болела только сильнее. Все в разуме путалось, образуя огромный комок непонимания. Паша слишком устал, и эта усталость понемногу накрывала его с головой, будто одеялом. А он перестал с ней бороться, наконец, провалившись с грани сознания, на которой так упорно балансировал, в царство Морфея.       Вершинин проснулся от того, что его кто-то тормошит. Лениво распахнув глаза, еще не до конца вспомнив, где он находится, юноша увидел перед собой миниатюрного вида медсестру, низенькую, молодую девушку с хорошеньким личиком, которая больше походила на ребенка или на куклу. Заметив, что парень проснулся, она, не говоря ни слова, поманила его за собой. Впрочем, её молчаливость можно было понять: тёмные тени лежали под её глазами, да и сама она была немного потрепаной — явно заканчивалась её ночная смена, а потому силы девушки были на исходе. Паша, поднявшись со скамьи, направился за ней, еще не до конца стряхнув с себя обрывки сна, а посему находясь наполовину в бессознательном состоянии. Они петляли по каким-то однообразным белым коридорам здания. Вершинин отметил, что уже, очевидно, утро: за окнами, мимо которых им случалось проходить, уже значительно посветлело небо, кое-где переливаясь красными и желтыми оттенками, возвещая о рассвете. Здание заметно ожило, зачастую туда-сюда сновали врачи в идеально отглаженных белых халатах, иногда в коридорах встречались и редкие больные, которым отчего-то уже не спалось.       Медсестра довела юношу до одной из совершенно одинаковых дверей палат. Паша пару секунд помедлил, не зная толком, что ему делать, хотя в данный момент ему не помешало бы отойти наконец ото сна и включить соображалку, и хотел было что-то спросить, но девушка явно была не намерена отвечать на какие-либо вопросы и, не дожидаясь пока Вершинин хотя бы разинет рот, чтобы начать говорить, буквально втолкнула его в палату, ей явно не хотелось объясняться с какими-то там юношами, завалившимися в больницу посреди ночи с раненым человеком чуть ли не на руках и теперь ждущими хоть каких-либо разъяснений.       — А я-то думаю, что это мне все утро твердят, мол, пацан какой-то в коридоре сидит, никак не уходит, — послышался голос прежде, чем недовольный юноша успел чертыхнуться или во всеуслышание пожаловаться на сервис сего лечебного заведения. — Ты че тут забыл?       Паша обернулся. В другом конце совсем маленькой комнатки, так же выкрашенной в белый цвет, возле окна на краю кровати сидел Костенко. Нельзя было сказать, что он до этого делал, но парень решил, что читал, потому как на подоконнике совсем рядом с мужчиной лежала какая-то потрепанная книга, какие порой выдают больным, чтобы скоротать их серые будни. На удивление, Сергей не лежал в кровати, выглядя при этом жалким и бледным, как пациенты в слезливых зарубежных драмах. Даже наоборот он выглядел каким-то бодрым. Поразительный человек — ему несколько часов назад ногу прострелили, а он сидит тут, как ни в чем не бывало. Удивляло юношу и то, что палата была одноместная: никаких храпящих или назойливо переговаривающихся соседей. Интересно, и с чего бы это Костенко такие почести?       Паша молчал, опустив голову. Он не знал, что отвечать.       — Оглох что ли? — поинтересовался Костенко. — Что ты здесь делаешь, спрашиваю.       — Не знаю, — честно признался Вершинин. — Я просто здесь.       Мужчина едва заметно усмехнулся: — Уж это-то я заметил. Но я не совсем это имел в виду. Вы вообще-то уже на полпути в Москву должны быть.       — Черта с два мы туда поедем, — с вызовом бросил Паша.       — Это почему это? — вопросительно вздернул одну бровь вверх Костенко.       — Ну, в смысле поедем, — мгновенно стушевался под его взглядом юноша, — но нельзя же тебя так просто здесь бросить.       Сергей вновь усмехнулся, но в этот раз его смешок прозвучал как-то истерически надрывно и, казалось, громко. Ну да, бесполезно с пацаном спорить — до этого его ослушался, вытащил, и теперь было бы глупо ожидать от него чего-то другого. И чего такой упрямый?       — Ты бы уверенности себе поубавил, — скептично произнес он.       — Зачем это? — в голосе Паши вновь звучал вызов.       — Слишком уж ты самоуверенный подлец. — Эта фраза прозвучала уже как-то слегка раздражённо — хотя такого подтекста в себе явно не содержала — что только подстегнуло Вершинина к началу конфликта.       — Не твое вот ты и бесишься. Растерял небось всю самонадеянность, — хмыкнул юноша, скрещивая руки на груди и поглядывая на мужчину как бы свысока во всех смыслах. Усталость и некий, ещё не прошедший шок от перенесенного заставляли Пашу ёрничать, хотя в обычной ситуации он бы себя вёл совсем не так, сдержанно, спокойно, поинтересовался бы о здоровье мужчины. — Ну? Где теперь-то твоя отчаянная самоуверенность?       — Там же, где и способность нормально ходить как раньше, — выпалил Костенко, поджимая губы, хотя на его лице читалось спокойствие, точно этот риск был просчитан. Впрочем, что с мужчины взять? Он ведь, вероятно, ко всему готов был.       Повисла неловкая тишина. Паша успел сотни раз проклясть себя за сказанное. И за то, что теперь представления не имеет о том, что сказать. Юноша стоял и молчал. Весь его язвительный азарт мигом улетучился. Он почувствовал себя максимально виноватым.       — Врачи сказали, что я больше вообще с этой штуки не встану, — первым тишину нарушил Костенко, для наглядности пару раз похлопав ладонями по подлокотникам инвалидной коляски, стоящей возле кровати, задумчиво обращаясь то ли к Паше, то ли к самому себе, то ли просто говоря это в пространство. — Вернее, встану, конечно, но без всяких там костылей и прочей дребедени — пропади они пропадом — будет не обойтись. Пуля прошла как нельзя хуже: прорвала крестообразные связки и раскрошила один мениск. Обратно собрать это уже никак.       Мужчина говорил все это довольно спокойно, даже слишком, но Вершинин чувствовал в его голосе такую жуткую безысходность, столько ломанной боли, подгоняемой валявшейся годами на задворках памяти пыльной печалью, что становилось дико страшно. Что-то внутри юноши от этого тесно сжималось, превращаясь в нечто вязкое и противное, какой-то ком дурацких ощущений, дурных предчувствий, который никак невозможно было распутать.       — Но зато ты жив, спасен, — неуверенно произнес Вершинин.       — А кто тебе сказал, что я желаю быть спасенным?       Это прозвучало, как гром среди ясного неба. Парню казалось, будто в его разуме что-то обрывается, разлетаясь по ветру, как пепел. Легкий, тлеющий, бездушный.       — Прости, — тихо прошептал Паша, понурив голову, виновато глядя в пол.       — За что? — не понял Костенко.       — За все, — так же несмело отозвался юноша. — За то, что жизнь тебе поломал, за то, что до такого довёл, за то, что тебя ослушался. — Паша, стараясь несмотреть в глаза Костенко, с видом нашкодившего котёнка развёл руками, точно пытаясь показать всю необъятность доставленных им проблем. — Дурак просто, такой вот, какой есть.       Сергей хотел было сказать что-то наподобие: «Здесь ни в чем нет твоей вины», но не успел, потому как парень, резко обернувшись, направился к двери.       — Паша, — позвал его мужчина. Вершинин обернулся, где-то в душе боясь услышать что Костенко сейчас скажет. Но тот лишь прищурился и, смерив юношу проницательным взглядом, произнес, — что бы ты там сейчас не задумал, не натвори глупостей, ладно?       Внутри у Паши от этого голоса что-то вздрогнуло и с треском развалилось. Он никогда еще не слышал, что бы мужчина говорил так. Как-то взволнованно-заботливо, будто предчувствуя что-то плохое. В ответ Вершинин лишь бегло кивнул и покинул помещение.       Ты солгал ему. Ты снова солгал ему, Паша.       Вершинин вышел из палаты, воровато оглянувшись, и со злости ударил кулаком в стену. Потом прислонился спиной к ней же, запрокидывая голову назад. Ему хотелось выть. Просто выть во все горло. Хотелось сползти вниз по стене, утыкаясь лицом в колени, как шестнадцатилетняя девчонка в дешевой американской драме. Вот только это — жизнь, а не даже самая отвратительная драма. Здесь все совсем не так.       Паша буквально чувствовал, как внутри него рушились карточные города, поднимая тучи пыли, застилающие душу. И вот теперь-то к нему пришло пугающее осознание того, что он ненавидит Костенко. Ненавидит, потому что любит. Вершинин вдруг понял, что по-детски наивно и до смешного бесповоротно влюблен в мужчину.       Боже, ты так в нем потонул, что больше не всплывешь обратно.       От этих мыслей становилось и до страшного тепло на душе, и как-то жутко пусто. Хотелось забиться в угол, как дикий зверь, и тихонечко скулить, надрывно подвывая. Но с другой стороны, всплывало желание пойти к Костенко. Просто пойти и свалиться в ноги, всхлипывая рассказав все без утайки. Паша устал быть сильным. Паша хочет побыть слабым, беззащитным. Ему страшно и больно.       А еще Вершинин чувствует, знает, что виноват. Во всем виноват. В той шальной пуле, в Третьей Мировой, в смерти друзей, в этой глупой поездке в Чернобыль, в поломанных судьбах людей. По крайней мере, одного человека так точно. Он мог тогда просто рассказать родителям все как есть на счет денег. Уж не убили бы они его. А даже если бы и убили, ну что ж, даже смерть лучше, чем все это. Юноша чувствует, что ему совсем плохо. Все мысли, которые бродили в его голове за все время их приключений, вдруг разрушительным шквалом обрушились на него так, что ему самому в собственной черепной коробке стало тесно. Хотелось кричать, хотелось, чтобы все раздумья покинули его голову к чертям. Хотелось просто пожить. Или умереть — уже все равно.       Но Паша не мог просто так сдаться, не мог оставить все это просто так. Как бы он сейчас не хотел стать слабым, оказаться под чьей-нибудь защитой, он должен был еще немного побыть сильным, должен был исправить хотя бы то, в чем виновен. Или думал, что виновен.       Хотя бы одну вещь, в которой он точно провалился, был разбит в пух и прах, в которой он больше всего напортачил.       Вершинин собрался с силами и, помедлив еще пару мгновений, решительно оторвался от стены, зашагав по направлению к выходу из больницы.

Неужели ты готов разменять целый мир ради одного человека? Если да, то ты идиот. Влюбленный идиот.