Память

      Арнольд замечает, когда Хельга улыбается.       Ему свойственно наблюдать за другими, принимать в их жизнях участие. Только беспокоясь о других, он чувствует, что живет. Словно чей-то облегченный вздох наполняет его легкие воздухом и снимает груз вины. Как будто помогая подбирать чьи-то обрезанные крылья, он сам сможет взлететь. Это так странно и трудно объяснить, что он и не силится. Слова находятся, когда нужно доказать правоту, раскрыть глаза тому, кто часто ошибается, но стоит ему объяснить состояние души, как он просто улыбается. Что также можно назвать его природой. Для него это нужно, такое поведение верное и не наиграно, никем не велено. Он защищает собственные идеалы.       Когда же дело касается Хельги, такой легкой, нежной, боящейся ненароком причинить вред и свято полагающей, что он ничего не видит, у Арнольда точно развязывается язык. Жаль, он не умеет, как она, писать. Было бы проще. Бумага бы впитывала чернилами его чувства.       Выручал Джеральд, с которого брался не то что обет — клятва на крови и их братской дружбе — молчания.       Он только шутит и сетует, как не поделится этим с Фиби.       — Шутишь? Фиби — это прямая связь с Хельгой. Проще излагать ей прямо в уши. А ты же понимаешь, что я не хочу ей этого говорить?       Разумеется, Джеральд знает. Точно так же, как все когда-то знали об этой обернутой накаленной проволокой между Шотменом и Патаки. Они были как в тюрьме своих не понятых чувств, пока не сумели признаться. И даже это Джеральду было известно самому первому. Мирился он с осознанием дольше самого Арнольда, надо сказать.       — Хельга не должна знать. С ее характером и поведением она сразу начнет скрываться или вовсе искоренит такие привычки. Ты же понимаешь, что я должен видеть ее беззаботную улыбку и без долгих уговоров?       — Что-то мне подсказывает, это слишком похоже на то, как разрывало саму Хельгу в начальной школе. Но ты же понимаешь, спросить у нее самой мне не велено клятвой самого ценного, что у меня есть. А Фиби — прямой провод к ней — тоже оборван.       Арнольд очень хочет возмутиться, но радоваться и быть самим собой в присутствии Джеральда — это еще одна его черта, без которой он мог стать совсем иным человеком.       Арнольду нравится помогать людям, но он так редко просит советы и так долго решается на само действие начать разговор, что решение зачастую приходит раньше к нему от самого себя, нежели от друзей. Это тоже его маленькая черта.       — Я решил фотографировать ее такой. После признания она стала ближе и открылась. Но я чувствую, что могу сделать для нее больше, и меня так захватывает одна мысль, что я уже купил альбом.       Это было настолько похоже на Шотмена, что Джеральд не удивился. В век расцвета технологий, когда все можно хранить на носителях, его друг вынимает и кажет ему настоящие фотокарточки!       Стоит признать, изображенная глазами Арнольда Хельга и впрямь воспринимается какой-то другой. Даже поспособничавшая в их общении Фиби дала минимальный толчок. Джеральд словно хотел меньше взъедаться на эту ранимую девушку и забыть все колкости, которые она делала. Однако это не поубавило его чувство юмора.       — Пожалуй, Хельга даже одобрит такие методы. Ты же в курсе ее фоток с тобой, а? Я вот до сих пор в толк взять не могу, как у нее не хватило ума первой придумать фотообои?       Арнольда смущает, когда Джеральд говорит об этом. Но, пожалуй, эта прямая связь между подругами все же имела существенные плюсы.       — Я тут подумал, что ты все же можешь делиться с Фиби. Что может испортить такую дружбу как наша?       Арнольда радует много вещей, он открыт миру. Но его радость видеть Хельгу настоящей неисчислима, она просто есть и существует. Она ютится в сердце и вызывает теплые мысли. Она готовится расплыться на его лице улыбкой и светом в глазах.       Для Арнольда заметить Хельгу, посчитавшую, что ее никто не видит, — как сюрприз, врученный подарок. Как ёкнувшее сердце, когда Хельга сжимает кулон. Он просто преисполнен счастья, потому что каждый раз удостоверяется в своей правоте. Хельга всегда была хорошей.