Пьяные вечера и плохие дни

      День не предвещает ничего хорошего, если начинается с недовольного лица. Не важно, твоего ли, чужого ли. Если день начинается с лица, то ты либо уснул перед зеркалом, либо вызвал чей-то интерес. Иван не уснул перед зеркалом.       Он вообще не помнил, где уснул, но это не мешает ему понять, что этим сильно недоволен его сосед. Чем «этим» Брагинский тоже не понял, но это не было важно. Важно было разобраться с самим недовольством лица, смотрящего на тебя, а не вспоминать причины этого недовольства.       — Утро доброе, барин. Благодарю, что хоть вернулся. Пущай не сам, но и на том спасибо, — Гилберт откланялся. — Хоть бы еды оставил. Так нет. Взял да и укатил в свою пиндосию. А обо мне даже не подумал, — он театрально охнул.       — И тебе утро доброе. А как я сюда попал, если не секрет? — русский протёр глаза.       — Не помнишь? Ох, я напомню, — Байлшмидт приблизился к Ивану настолько, насколько мог. Их носы едва не касались. — На моём горбу ты сюда попал!       — На твоём? Да как же ты меня дотащил? — Брагинский был очень удивлён такими новостями.       — Сам диву даюсь. Такую-то тушу дотащить. Ладно хоть, некие господа довезли тебя до дома, а то точно помер бы, — Гил отодвинулся от лица русского.       — Некие господа? Это какие такие господа?       Пруссак вздохнул.       — Да мне откуда знать? Позвонили, сказали встретить. Имена не спрашивал, но раз позвонили, значит, не просто случайные люди, — он плюхнулся на кресло.       — Ты удивительно простой человек, Гилберт. Но в твоих словах есть смысл, — Иван принял сидячее положение. Голова слегка кружилась.       — Ты помнишь хотя бы, что у мистера Демократия было? Ну, в смысле, что там происходило и всё такое.       — Да ничего я не помню. Да, видно, и не особо это важно. Третья мировая не началась — уже хорошо, — Брагинский развёл руками.       — О, и после этого ты меня простым человеком называешь? — Байлшмидт выгнул одну бровь. — Даже не поинтересуешься у товарищей?       — Да какие они мне товарищи, самому не смешно?       Пруссак не ответил, но всё и так было понятно.       Русский немного подумал. Думал он о том, что, наверное, неплохо было бы знать, что творилось в этой змеиной норе, но, с другой стороны, может оно и к лучшему? Надеяться на авось не хотелось, но был ли другой выбор?       У Ивана, похоже, никогда не было действительно крепких и надёжных отношений с кем-то из соседей. Если быть честным, то совсем ни с кем у него не было таких отношений. Какими бы хорошими отношения ни были на первый взгляд, они всегда заканчивались предательством. Такова жизнь. Из-за этого хотелось уйти в изоляцию или вообще коньки отбросить. Ну, а что? Ни ты не мешаешь, ни тебе не мешают. В последние годы начало казаться, что Брагинский взял именно этот курс.       Но страна не может влиять на свои дела. Влияют всегда политики. Боссы. Говорят тебе, что делать, говорят твоему народу. Ты можешь придерживаться любой позиции: можешь быть демократом, либералом, консерватором; можешь думать, что твой босс плох. Но ты должен быть верен своему боссу. Даже если он будет топить тебя, даже когда будет врать в лицо. Иначе теряется смысл всего этого. В основном, именно из-за боссов и портились отношения воплощений.       Из-за таких размышлений русский вспомнил, что, вообще-то, хандрил до того, как отправиться в новый свет. И вновь так тяжко стало. До конца отпуска два дня, а после снова разбирать кучу бумаг, смотреть на огромные цифры госзакупок, игнорировать очередную утечку бюджета. Ну как утечку. Распил.       Одни расстройства в последние года. Всё становится хуже и хуже. Иван чувствует, будто попал на Титаник: кругом холодная вода. Ты всё равно попадёшь в неё, но при этом ты можешь выбрать когда именно. Но в случае Брагинского на корабле пока есть шлюпки, только вот народ не торопится их брать.       — Почему у тебя опять такое лицо? — Гил, до этого занятый чем-то другим, обратился к Ивану.       — Какое? — тихо ответил вопросом на вопрос соседа русский.       — Такое, будто готов утопиться в водке. Тебе скоро опять в кабинете бумажки подписывать, а ты бухаешь. Пора завязывать, товарищ Брагинский. А то, не дай бог, мне придётся за тебя работать.       — Ты такой заботливый, спасибо. Я постараюсь последовать твоему совету, — Иван встал и ушёл на кухню. Есть-то хотелось.       Кухня холодная, одинокая, зато чистая. Несмотря на то что Гилберт выглядел тем ещё лентяем, в том, что касалось уборки, ему не было равных. Иногда было ощущение, будто он зубной щёткой всё чистит. Возможно, так и было. Была мысль, что лентяи делают всё хорошо, потому что им лень потом переделывать, но Байлшмидт не был лентяем. Раздолбаем был, но не лентяем. Из этого очевидно следует вывод, что его братец нахватался трудоголизма не от Австрии.       Если представлять Эдельштейна по словам пруссака, то австриец будет неряхой-аристократишкой, который постоянно теряется в своём доме и не расстаётся с роялем. На самом деле, такое описание не сильно расходилось с реальностью. Просто ещё он любит кофе, бывшую жену и враждовать с Швейцарией.       Гил явно не любил своего южного брата. Иван думал, что, возможно, это из-за Венгрии, и, наверное, Байлшмидт просто влюбился в неё, а Родериха считал конкурентом. Как бы то ни было, это всё равно не дело русского и не ему разбираться в чужих взаимоотношениях. В своих бы разобраться.       Что касалось своих, было вообще мраком.       Две сестры:       Оленька — милейшей души человек. Трудолюбивая, заботливая, занимается всякими рукоделиями, вкусно готовит. Самая лучшая сестра, которую только можно представить. Но вот её босс Ивана совсем не любит и рвётся к Европе. Поэтому бедной Украине было настрого запрещено встречаться с Брагинским. Оба они от этого страдали, но что ж поделать. А потом ещё эти долги, присоединение Крыма. Страхи божьи.       Наташенька тоже заботливая и трудолюбивая. Но характер у неё иногда был довольно сложным. Наталья холодная и необщительная, носит с собой ножи. В общем, пугающая. Её босс, в отличии от босса Ольги, не был плохо настроен по отношении к России, а даже наоборот, поэтому проблем общения с Иваном у Натальи не было.       Она вообще хорошо относилась к своему боссу, так что не про неё можно сказать о несогласии с правителем. Тут Арловская скорее самолично ущемляла свой народ, но мы не об этом.       Наташа довольно холодна к Черченко, но то, что касалось Ивана, было для неё почти святым. Стоило ему попасть в какую-то передрягу, как Беларусь уже была готова сделать хоть что-то, чтобы облегчить участь брата. Будь то «белорусские креветки» или поднятие русского флага на олимпиаде. Всё, что угодно, лишь бы Иванушке хоть чуть-чуть было легче.       Русскому казалось, что Наташа просто пытается загладить вину. Пожалуй, так и было, но Иван не видел в этом смысла. Он давно простил сестру.       Да всех он давно простил. Не на кого обижаться. На оккупированных прибалтов? На амбициозных кавказцев? Нет, они всё правильно сделали. Они хотели свободы, и это понятное желание. То, что происходит сейчас, уже не дело Ивана, поэтому не ему говорить, что тогда было лучше. Кому-то было, кому-то — нет. Так что не на кого обижаться. Просто смирись и иди дальше.       Еды в холодильнике почти не было. Мало того, что сам Брагинский из-за своих габаритов был довольно прожорлив, так и его сосед ел как не в себя. Наверное, сказывались голодные годы, а теперь не было ни дефицита, ни ограничений в средствах. Ешь сколько влезет. Но из них двоих в магазин ходил только Иван. Это было решено без голосования и уже очень давно. Сложно вспомнить, когда Байлшмидт выходил на задний двор. А на улицу, на прогулку, он, наверное, вообще никогда не выходил.       Русский поискал немного по холодильнику и наискал себе на несколько бутербродов. Этого должно хватить, хотя бы до момента, когда представится возможность сходить в магазин.       Он поставил чайник, включил небольшой телевизор, стоящий на холодильнике, такой же старый, как и всё, что было в этом доме, натыкал какой-то развлекательный канал и принялся ожидать, пока чайник вскипятит воду. На звук работы чайника пришёл Гилберт и сел рядом с Брагинским.       — Если ты пришёл красть то, что я нашёл в холодильнике, то зря пришёл, — не то чтобы русский был очень подозрительным к своему соседу, просто это было в духе Байлшмидта.       — Ой, больно надо. Я уже позавтракал, в отличие от некоторых алкоголиков. Просто чай пришёл попить, — на момент показалось, что пруссак даже обиделся на такое отношение, но только на момент.       Чайник закончил свою работу, Иван достал из шкафчика две кружки, поставил их на стол. Налил кипятка. Брагинский всегда пил чай только с кипятком. Он не видел смысла разбавлять чай. Но вот Гил не мог пить очень горячий чай, поэтому у них всегда стоял графин с холодной водой. Пруссак иногда скандалил, когда Иван не сливал воду в этот самый графин.       Как оказалось, русский натыкал канал Пятница. Он почему-то вспомнил, что Гилу нравятся передачи о путешествиях. А почти всё, что мог предложить этот канал, так или иначе было связано с путешествиями. С путешествиями по городам с различными проверками или по странам с целью дёшево отдохнуть и показать достопримечательности. Хороший канал. И интересный, и полезный, и ведущие неплохие. Просто развлекательный канал. Один из немногих, на котором не ведётся политическая пропаганда или ещё что-нибудь в этом духе.       Так они и пили чай с Гилбертом. Пили, смотрели лёгкую передачу и ели бутерброды. Было так по-семейному уютно, что Иван даже забыл обо всех бедах. Хотелось, чтобы так спокойно было всегда. Чтобы не мучили кошмары, чтобы люди одумались. Чтобы всё просто было хорошо.