Пьяные вечера и плохие дни

      Сложно было сказать, кто из них первый предложил пойти выпить, пока они болтали возле здания, в котором проходило собрание, но вот они здесь, в этом старом баре в Париже. И да, они пьют.       Что можно делать в баре? Топить своё горе в вине, запивать неразделённую любовь холодным виски, под пиво поговорить по душам с барменом. Или, как наши знакомые, обсуждать прошедший день, переходя в ностальгию по давним временам и вспоминая старые триумфы.       Франциск хотел завести разговор о том, что происходило на собрании, хотел спросить про те непотребства, которые устроил Артур. Но понял, что сейчас не время. Потому что они здесь не за этим. Да и француз знал причину одного из споров, а второй можно было объяснить излишней нервозностью англичанина. Поэтому они просто приятно проводили вечер.       Чем больше времени они находились в баре, тем сильнее они, соответственно, напивались. Когда ты пьёшь с приятелем, а тем более с Артуром Кёрклендом, со временем приходит такой момент, когда начинаются глупые пьяные разговоры, изливания души или раскрытие каких-то тайн, которые, зачастую, и не тайны для Франциска. В такие моменты француз вспоминает, что они всё-таки друзья. Судя по всему, об этом вспоминает и Артур.       Кёркленд способен рассказать в тысячный раз о предательстве Альфреда и о том, что он, Артур, сам в этом виноват; может начать рассказ о том, как его ненавидел старший брат, как пытался убить, как в итоге на этом погорел; самыми редкими будут рассказы о второй мировой, поскольку эта тема не особо приятна.       В общем, он всегда рассказывает то, что волновало его тогда… что сейчас волнует. Любой пьяный бред из уст англичанина — это всегда не просто пьяный бред. Это сожаления, психологические травмы и просто вещи, не принёсшие ничего хорошего. Бонфуа знает об этом, поэтому в тысячный раз готов выслушать своего пьяного друга и в тысячный раз утешить. Но сегодня вообще какой-то неправильный день.       — Франциск, ты же знаешь, как я тебя люблю? — допивая очередной стакан виски, начал явно долгую беседу Кёркленд.       — Арти, в тебе говорит виски, — посмеиваясь и отпивая вино, ответил француз.       — Конечно виски, кто же ещё? Я трезвый никогда в жизни такого не сказал бы, — согласно кивал собеседник. — Но ты же знаешь, какой я идиот? Ты же мой самый-самый лучший друг, Франциск, — пьяный взгляд резко стал серьёзным.       — Ладно, к чему ты ведёшь? — уже более заинтересованно спросил собеседник. Ещё ни одна история так не начиналась, поэтому в Бонфуа заиграло любопытство.       — Помнишь, я не отвечал на твои звонки, а ты потом спросил меня на том собрании и я послал тебя? А знаешь, почему я так сделал? Нет, предугадывая твой ответ, могу сказать, что это не только потому, что я козёл. На самом деле это долгая история. И я потом буду очень сожалеть о том, что расскажу её… — он сделал недолгую паузу. — Зато у тебя будет повод меня засмеять. И в следующем споре ты сможешь пристыдить меня, чтобы я заткнулся. Козырь в рукаве, так сказать, — рассуждая и наливая новую порцию виски, ответил англичанин.       — Не делай из меня монстра. Если это что-то действительно настолько постыдное, то это останется между нами и никогда не будет использовано против тебя. Клянусь своей винной коллекцией, — серьёзно сказал француз.       — Ого, смотри как бы её не лишиться. Ну, раз ты так серьёзно это воспринял, то мне, видимо, уже не удастся перевести это в шутку. Дай я просто немного подумаю, — и он задумался на некоторое время. Франциск не мешал, понимая, что это, видимо, действительно важно. Через некоторое время Артур прервал тишину. — Ладно, жизнь одна и всё такое. А то молчать я больше не могу, слишком всё это сложно. Особенно после того, как Иван вообще не пришёл на это собрание, — Кёркленд отпил виски и начал свой сказ. — История начинается с того, что я подошёл к тебе на попойке. Ты сказал, что Иван пьян. А я придумал очередной бредовый план. Ну, знаешь, один из тех, которые невозможно исполнить, но я всё равно их придумываю. В общем, мы сели с ним пить. Пили долго. В какой-то момент всё как-то неожиданно завертелось, и мы с ним переспали, — он отпил немного виски и продолжил: — Не спрашивай почему, я сам не знаю. А главное, я не знаю, почему Иван дал этому случится. В общем, это, видимо останется для нас загадкой, — англичанин вздохнул. Он с самого начала говорил довольно быстро, стараясь, видимо, обогнать разум Франциска. Иногда это получалось и смысл слов приходил позже, чем сами слова. — Так вот. Это настолько меня шокировало и было настолько глупой, постыдной и нелепой ситуацией, что я понял, что спасти от всего этого меня может только работа. И я сел работать. Я работал, пока не понял, что очень глупо просто откладывать всё это. И я сел обдумывать эту абсурдную ситуацию. Я обдумывал, а потом понял кое-что… — тут он замолчал. Кажется, что он либо сильно задумался, либо ждал, когда смысл всех слов дойдёт до нетрезвого мозга его собеседника.       — И что же ты понял, Артур? — Бонфуа едва ли мог переварить всё это, но ему всё равно была ужасно интересна вся эта ситуация.       — Тогда я ещё не понимал, что именно я понял. Как бы абсурдно эта фраза не звучала. Если быть кратким, то я, кажется… Эм… Влюбился в Ивана Брагинского..? Хотя, влюбился, наверное, слишком громко сказано. Но да. Я просто не знаю, что можно ещё сказать, — он залпом выпил стакан виски и спрятал своё лицо за руками.       Франциск, который явно не ожидал такого поворота событий, просто завис на некоторое время. Он правда пытался обдумать всю эту странную информацию. Артур Кёркленд влюбился? Да не в кого-то, а в Ивана Брагинского?! Абсурд! Да это больше похоже на начало плохого анекдота. Или на отвратительные пьяные бредни Гилберта. Но, судя по всему, это не было шуткой. И от этого всё было ещё абсурднее. Франциск понимал это, понимал он и то, что это всё не просто так рассказано. А ещё было заметно, что и сам Артур считает это всё абсурдом, но сделать уже ничего не в силах.       Так они и просидели в тишине несколько минут. Француз, обдумывая то, что можно было бы сказать, не задев при этом друга; Артур, очевидно, ожидая ответа. В конце концов, Бонфуа придумал хоть что-то:       — Ну, знаешь, это, наверное, что-то объясняет. Я не уверен что, но должно что-то объяснять, — он допил вино и поставил бокал на стол. — Можно просто разобрать то, что это объясняет и чего это не объясняет. Объясняет это: то, почему ты не отвечал на звонки, то, почему ты опоздал, твоё нервное поведение на том собрании… — и внезапно Франциску пришёл именно тот вопрос, который нужно было задать. — Знаешь, я хочу кое-что спросить. Можно?       — Да, давай, — махнув рукой, будто терять уже нечего, ответил Кёркленд.       — А когда ты это понял? — почти шёпотом поинтересовался Бонфуа.       — Примерно позавчера… Да, не говори мне, что я тупой. Сколько прошло? Четыре месяца? Пять? Господи, я такой идиот, — на этот раз он не стал заморачиваться и отпил сразу из бутылки.       — Ну, зная тебя, хорошо, что ты вообще это понял. Что ты планируешь делать? — тем же тихим и спокойным тоном спросил француз.       — Похоже, что я что-то планирую делать? Ничего я не буду делать, пошло оно к чёрту. Это же такой бред! Это просто… Просто… Это ужасно! Ужасно и глупо! Ужасно глупо! Да как это вообще случилось… Да почему со мной?! Что это за шутки судьбы вообще? Я думал, что уже достаточно заплатил за свои грехи. Но нет, тут сама судьба влюбляет меня в сатану! Ужасно… — англичанин под конец своего душевного крика выглядел совершенно потерянным.       Франциск не знал, что ответить. В этот раз точно. Он просто думал об Иване, думал об Артуре. Пытался их сравнить? Совместить? Он не понимал, что пытается сделать, но продолжал.       Первые мысли об Иване у многих будут не очень хорошими. Брагинский, мягко говоря, не ангел. А если говорить серьёзно, то некоторые правда считают его если и не самим Люцифером, то точно чертом. Хотя, по правде говоря, в настоящее время ничего особенно плохого лично он не делает. Просто поддерживает имидж плохого парня и для француза, как для человека, который с ним близко дружил, это очевидно. У Бонфуа были, в основном, хорошие ассоциации с русским. Он правда хотел вспоминать только хорошие вещи о нём, потому что Брагинский неплохой человек. По крайней мере, тогда он таким не был. Франциск помнил Ивана как человека искреннего, дружелюбного, смелого, но ужасно недоверчивого, осторожного по отношению к людям, как человека, носящего маски. Помнил, как русский рассказывал, что ему некомфортно во всей этой лжи, что ему и самому приходится в ней тонуть, чтобы всё работало, как положено. Это было одним из самых ярких воспоминаний, потому что оно всегда многое объясняло, поэтому же Бонфуа не имел право об этом забывать. Возможно, такое поведение Ивана было простым лицемерием, но француз никогда так не думал. Он думал, что это лишь желание выжить. Искренность нужно спрятать под миллионом масок, чтобы не обжечься. Но в итоге Франциск оставил большой ожог на сердце своего уже бывшего друга.       Мнение об Артуре было противоречивым. Англичанин всегда был той ещё змеёй. Право, с годами он слегка подрастерял прежний пыл, но нужно признать, что он всё ещё способен плеваться ядом. В далёкие годы он был объективно ужасным, жестоким и бескомпромиссным человеком. Он мог без сомнения сжечь, расчленить или четвертовать любого, кто не угодит ему. Со временем он стал чуть мягче, особенно после того как в его жизни появились Канада и Америка. Эти детишки размягчили сердце старого пирата. О тех временах он до сих пор вспоминает с болью, уж кому, как ни Бонфуа, это знать. Каким бы мягким не стал Кёркленд, Франциск до сих пор не может забыть полные забытого огня глаза Артура, когда он жёг немецкую землю. Он следил за всем этим с таким садистским удовольствием, что казалось, что даже не миллионы жертв этой войны заставляют его так наслаждаться победой. А позже, на суде, англичанин едва сдерживал себя от истерического хохота.       В общем, если сравнивать этих двух людей, то они мало чем похожи. Иван одинок, потому что все вокруг врут, Артур - потому что все вокруг ему противны. Что говорить до их взаимоотношений, то тут вообще сложно сказать что-то определённое. Англичанин явно относился к русскому не очень. Не хотел оставаться с ним наедине, иногда задирал, разводил жуткую русофобию вокруг. Брагинский же, кажется, относился к Кёркленду нейтрально. Точно не считал его врагом, уж тем более не считал его другом. Вообще сложно представить, о чём думает Иван, но, исходя из его действий, Франциск мог сделать только такие выводы…