My Silver Lining

День после сдачи зимних экзаменов их компания провела в торговом центре, единственном на весь Южный Парк. Клайд пытался вытащить для Стивенс игрушку из автомата, пока Джимми угорал над его жалкими попытками, а Твик старался воззвать к гласу разума и объяснить, что в них никто и никогда не выигрывал. Токен, Хейди и Крейг сидели в фудкорте и трепались об экзаменах, потом, правда, перескочив на последний сезон «Чёрного зеркала». В их компашку Твик влился почти что незаметно. Возможно, всё дело было в том, что он прикормил Клайда капкейками из «Твик Брос», или в том, что у Токена наконец-то появился кто-то, кто разбирается во всех этих инди/джаз/построк группах с названиями, звучащими как предложения, а может быть, в том, что Хейди была рада поддержать любого, пострадавшего от «ужасного, абьюзивного, токсичного поведения Эрика Картмана», ну или же просто в Джимми, которому нравились все, кто смеётся над его шутками. Так или иначе, Твик больше не был только его, Крейга. И с одной стороны, он был рад — тому явно шёл на пользу контакт с адекватными друзьями и знакомыми, помимо Бебе Стивенс (Кенни адекватным назвать сложно). А с другой… с другой — Крейга всё больше терзало ощущение, что их связывает только секс, и в последнее время он начал невольно избегать общения с Твиком. Он не знал, как сказать ему правду и не потерять его полностью, но и выносить эти странные, недосказанные отношения больше не мог. — Такер, Такер, приём, — голос Токена заставил его отвернуться от созерцания сцены у автомата. — Чего тебе? — он и не заметил, как выпал из реальности. — К нам Брофловски идёт. И с ним какой-то чувак… странный. Назвав его странным, Токен не преувеличивал. Более — он ему даже немного польстил. Парень, идущий рядом с Кайлом, выглядел как самый настоящий чмошник. Вроде бы ничего особенного в нём не было: одет в чёрное, прямо как и готы, только не демонстративно, а повседневно. Но было в нём что-то невыносимо раздражающее. А Крейгу так хотелось просто спокойно посидеть без каких-либо драм и приключений. Заметивший, что его увидели, Брофловски поднял руку в приветственном жесте, и Крейг без особого энтузиазма помахал в ответ. Тот факт, что они прекратили постоянно сраться, не означал, что они стали друзьями. — Поговорить надо, — он не ожидал, что Кайл обратится именно к нему: после того как тот вновь начал портить нервы Картману, они почти не пересекались, — наедине. Вставая со своего места, Крейг уже заранее чувствовал ощущение надвигающегося пиздеца. Прямо как в детстве, когда у него выпросили сто долларов на создание группы перуанских флейтистов. — Чего вам? — они отошли туда, где их сложно было услышать, — к одному из заброшенных бутиков, откуда хозяин так и не стал вывозить манекены, и те так и остались лежать сваленными друг на друге, словно гора трупов. — В общем… Такер, скажи, ты бы хотел… переделать Твика. Чтобы он был более нормальным? Сначала он не понял сути вопроса, а потом несколько охренел. Крейг всегда отличался серой моралью, однако, несмотря на это, была одна вещь, которую он свято уважал. А именно — чужая свобода воли. Ты можешь творить любую херню, пока это не ограничивает других людей, и то, что сейчас сказал Кайл, само по себе звучало настолько неправильно, что ему захотелось как можно скорее съебаться. — Нет. Зачем? — он правда не понимал: если тебя кто-то не устраивает, то не общайся с ним. Твик же ему нравился, несмотря на все его загоны (или же благодаря этим загонам). — Ну, вот… бывает так, что человек в целом хороший, замечательный, но с ним что-то не то. Какой-то невыносимый недостаток, который всё портит, и когда вы были детьми, то всё вроде как было ничего, а потом выросли — и всё хорошее, что было между вами, превратилось в полный пиздец, но что, если бы можно было просто… убрать те черты, которые всё разрушают? У Крейга возникло странное ощущение, что Кайл сейчас говорил вовсе не о Твике. — Нет, это значит, что этот человек нахуй тебе не нужен. Ты со мной о Марше потрепаться пришёл или что? — потому что о ком именно говорил Брофловски, понял бы даже слепой, глухой и парализованный. Физиономия Кайла покрылась алыми пятнами — то ли от злости, то ли от смущения. — Я тебе помочь хочу, кретин. Что ты будешь делать, когда он выпилится, а? И вот тут уже настала очередь Крейга злиться. Потому что Брофловски надавил на больное, на то, что он ни с кем из знакомых более не обсуждал и не хотел обсуждать. Кроме того, Крейга терзало смутное подозрение: что бы ему ни предложили Кайл и тот странный молчавший парень в чёрном, это всё равно выйдет ему боком. — Я мог бы заставить его тебя полюбить, Крейг Такер. Сделать его послушным. Смирным. Тихим. Нормальным. — Голос у этого обмудка необычайно глубокий, он был бы завораживающим, если бы не внезапный приступ головной боли, от которого Крейг чуть ли не зашипел. И откуда он знает его имя? Так, всё это определённо пахнет теми делами, к которым Крейг не хотел иметь отношения. — Так, идите-ка вы и ищите кого-нибудь другого, ладно? — Но, Крейг, — он не привык видеть такого выражения отчаянной мольбы на самодовольном и всезнающем лице Кайла, отчего ощущение неправильности происходящего стало сильнее. Будь на месте Крейга другой, более неравнодушный, любопытный или же просто активный человек, он непременно начал бы задавать вопросы. Но Крейг всё же был Крейгом и твёрдо помнил: если что-то выглядит подозрительно или опасно, то держись от этой херни подальше. Поэтому он ответил: — Ладно, с первого раза не понял, попробую ещё раз. Иди-те на-хер. Незнакомец нахмурился: — Ты ещё пожалеешь. — Я пожалею, если сейчас под вас прогнусь. А ты меня вообще бесишь, кретин самовлюблённый. Надеюсь, ничего у вас не выйдет, — Такер развернулся к ним спиной, не слушая ни возмущённых выкриков Кайла, ни ворчливых угроз того странного чувака. Где-то он уже его видел… Его друзья всё ещё сидели на своих местах и, судя по жадному виду, с которым они разглядывали Крейга, жаждали подробностей: — Ну, как он там? — по жалостливой интонации Хейди и взгляду, которым она изучала Кайла, сразу стало всё понятно. — Тёрнер, не вздумай. Ты же разумный человек. Зачем тебе гей, который влюблён в другого парня? — Кайл не гей. Он биромантичный демисексуал, он мне сам сказал, — протянула она мечтательно. Ну да, точно, опять прониклась чужой тяжёлой судьбой и решила пригреть страдальца на своей пышной груди. Что по этому поводу думает страдалец, ей, естественно, пофиг. — Ну и что это значит? — морфемы знакомые, но значение этого словосочетания для него всё равно малопонятно. — Это значит, что ему нравятся и парни, и девушки, но для испытания полового влечения ему нужна сильная эмоциональная связь. — Охуительно. Но попробуй для разнообразия выходить с Тамблера и общаться с реальными людьми. В отместку Тёрнер со всей силы лягнула его по ноге, да так, что Такер еле сдержал вопль. Блэк же выглядел каким-то необычайно задумчивым, и их обмен мнениями проигнорировал — лишь спросил, глядя вслед уходящей странной парочке: — А это с ним не тот псих, считавший себя сыном сатаны, был? В ответ Крейг лишь пожал плечами: — Мне похуй, — в конце концов, если Брофловски ищет приключений на свою восхитительную задницу, это совершенно не его дело. Откуда-то издали раздался громкий вопль: Клайд стоял и радостно размахивал длинной, покрытой термоядерно-зелёного цвета пайетками змеёй, а находящийся рядом Твик возмущённо отчитывал его, пытаясь втолковать, что на деньги, спущенные в игровом автомате, он мог бы купить штук двадцать подобных змей. И в этот момент Крейг остро ощутил, что никогда и ни за что не хотел бы его изменить. Вечером, когда они с Твиком остались наедине — впервые за неделю наполненную стрессом от экзаменов, — тот вёл себя особенно ласково. Целовался так, будто последний раз в жизни, сообщал, бесстыже глядя в глаза: «Я скучал», даже вёл себя не как фантазия из порнофильмов, а естественно, словно живой человек из плоти от крови. Но от этого Крейгу только хуже, потому что он в очередной раз увидел то, что могло бы между ними быть, но чего на самом деле не было. И он не знал, это ли стало последней каплей, или же та дурацкая встреча в торговом центре, или же время, проведённое в состоянии печальной невесомости, или же всё вместе, но, так или иначе, Крейг произнёс самые банальные, затёртые слова из всех возможных в данной ситуации: — Нам надо поговорить, — даже Крейгу сначала показался чужим этот отстранённый, механический голос. Твик отстранился практически мгновенно, и ему изо всех сил пришлось убеждать себя, что он не тоскует по теплу на своей груди. — О чём? Я что-то не так сделал? — Он честно не знал, как и ответить на этот вопрос. Формально Твик действительно ничего не сделал ему — он не знал, насколько Крейгу невыносимо, когда он хоть как-то упоминал о своих приключениях в Денвере, когда повторял из раза в раз о том, как рад, что их с Крейгом не связывает ничего, кроме секса, когда ему в очередной раз приходилось кивать и соглашаться, хотя думал он совсем другое. Но злость и обида от ощущения того, что его используют, так долго копилась у него в сердце, что сейчас он уже не знал, где заканчивались они и начиналась реальная вина. К тому же в чём-то виноват, безусловно, был он сам. — Просто… я так больше не могу, понимаешь? — противоречивые эмоции захлёстывали его с головой. Как быть, если кого-то невыносимо любишь, но при этом ненавидишь за это проклятое, скрытое равнодушие? — Я тебе надоел, — голос Твика звучал практически грустно. Можно было даже подумать, что ему в эту минуту настолько же невыносимо, насколько и Крейгу, — этого и следовало ожидать. Я удивлён, что ты смог меня так долго выносить… — Да, блять, хватит уже. Хватит додумывать за меня, что я чувствую и думаю. Достал! — Обида и злость всё же одержали верх. — Тогда что? — тихо спросил Твик, явно насторожённый его вспышкой ярости, и будь Крейг не настолько зол, он, наверное, попробовал бы остановиться. Но секреты ведь всегда рано или поздно выходят наружу. — Я тебя люблю. А ты меня нет. Но я так больше не могу, — как там люди говорят: «Краткость сестра таланта»? Судя по тому, как исказило лицо Твика на драматически-романтическую сцену, Крейгу на ответное признание в любви рассчитывать не приходилось. Играли они всегда не по его сценарию. — …То есть ты мне врал. Я спрашивал тебя — много раз, — всё ли тебя устраивает, и ты отвечал, что «всё нормально». А теперь внезапно выясняется, что всё это время ты об меня упорно убивался ради хотя бы крошечного шанса на малейшую взаимность с моей стороны, — голос Твика так и пропитан желчью — он говорил громко, чётко, будто их сейчас кто-то снимал. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком театрален? — да, только что сказанное задело Крейга, и поэтому он пытался ударить сильнее. Как ребёнок, ввязавшийся в драку, пытающийся дать сдачи, только чтобы получить ещё более сильный удар в ответ. — Не пытайся перевести тему, Такер, — он уже и забыл, когда Твик последний называл его по имени, — так сколько ты меня уже любишь? — он буквально-таки выплюнул последнее слово, явно не желая его произносить. И Крейг понял, что не знал, что именно ответить. Во время того разговора на вечеринке, о котором он даже не помнил? Когда они вместе сидели на крыше, жалуясь друг другу на невыносимых друзей и знакомых? Ведь именно в этот момент Твик наконец-то стал не просто недостижимым видением из другого конца класса, а настоящим живым человеком. Когда он, улыбаясь так невыносимо заразительно, сообщил ему, что получил B за свой тест по математике? Когда — уже у Крейга в комнате — разваливался на части, рассказывая о своём потрясающе хреновом детстве? Когда с неизвестно откуда взявшимися в нём упорством и яростью вступился за него перед ПК-директором и Картманом, подарив хоть и слабую, но надежду на взаимность?.. Или же сейчас, когда стало окончательно ясно: они, две пересекающиеся прямые, встретились ровно один раз, но больше им не по пути? Где же проходила та грань между симпатией, влюблённостью и любовью? — Да не молчи ты! Давай, договаривай, раз уже начал! — ему знакома эта ярость, этот огненный гнев, но он никогда не хотел быть его целью. — …С самого начала, — у него было подозрение, что любой ответ в данной ситуации окажется ошибочным. Любить Твика — это как играть в шахматы, а потом в середине выяснить, что всё это время вы должны были играть в покер. — То есть ты врал мне всё это время. Потрясающе, — он нервно дёрнул себя за прядь волос, — а я тебе поверил. — Все вокруг всё знали. И ты бы знал, если б хотел. Но тебе было гораздо проще не обращать внимания. Ты ведь трус, — три месяца обвинений забродили, настоялись и превратились в ядовитейшее из вин, — не потому, что у тебя тревожное расстройство, а потому что ты настолько боишься доверять людям, что перестал заботиться о них вообще. — Поразительно, сам Крейг Такер обвиняет меня в равнодушии, почту за честь, — сейчас в Твике не было ничего настоящего — одни лишь актёрские ужимки да искусственные жесты красивого, худого, словно у шарнирной куклы, тела, — расскажешь ещё что-нибудь интересное? Может, и трахаться ты со мной не хотел? Крейг стиснул зубы. Ему безудержно и невыносимо хотелось на него наорать: он знал, что всё пройдёт плохо, но чтоб настолько… — Нет. — Да ты издеваешься! То есть я тебя ещё и насиловал. Что там следующее по списку? Убийство?! — Ты можешь не перебивать меня своей клоунадой, пожалуйста?! — его обычно спокойный голос сорвался на хриплый крик. — Я, может, и хотел, но не так. Я не хотел выслушивать, кто и как тебя любил и в каких позах, после того как ты на них вешался. И быть одним из этих мудаков я не хотел. Но тебе же насрать — тебя интересует лишь то, чего хочешь ты, верно, Твик? В ответ он лишь улыбнулся. Холодной, дрожащей, насквозь пропитанной фальшивой вежливостью улыбкой. — Ну, раз я… АРгх! Так вот, раз я такая тварь, всё время издевавшаяся над несчастным тобой, то какого чёрта ты ещё здесь? И Крейг задумался. А действительно — зачем? Зачем он всё ещё находился в этой наполненной художественным бардаком комнате, хотя всё уже давным-давно решено. Все были правы. Один он решил идти наперекор всему и в итоге упёрся в стену. Так ему, идиоту, и надо. Но если б он не попробовал, то жалел бы ещё больше. Но Твику необязательно об этом знать. — Понятия не имею, — Крейг чувствовал натянутую издевательскую улыбку уже на собственных губах — оба отчаянно пытались сохранить лицо. — Но мне очень жаль, Твик. Мне жаль, что я вообще тебя встретил, мне жаль, что я припёрся на ту чёртову крышу, жаль, что я не послал тебя к чёрту… но больше всего мне жаль, что я тебя полюбил. Лучше бы я так и считал тебя больным на голову сынком наркоторговца, но теперь я знаю, что, помимо этого, ты ещё и самовлюблённая блядь. Последняя фраза — контрольный в голову. У Крейга всегда хорошо получалось доводить людей одними лишь словами. Одна из причин, по которой он старался поменьше открывать рот. И он понял, что переборщил, потому что Твик не сказал ничего в ответ — только сидел сгорбившись, обняв собственные колени. И он оделся в полной, тягостной тоскливой тишине. Кое-как натянул одежду, стараясь не смотреть в сторону непривычно неподвижного Твика. Крейг старался не замечать, что глаза предательски щипало от слёз, а сердце буквально-таки выло. Спустился, словно зачарованный, по лестнице, не здороваясь и не прощаясь с миссис Твик, которая привычно наблюдала за белым шумом по телевизору. Крейг был не уверен, что она вообще знала, как его зовут, несмотря на то, что он приходил в этот дом как минимум раз в неделю. И, на прощание громко хлопнув дверью, он оставил за спиной всё, что происходило между ним и Твиком с той самой злосчастной вечеринки. Уже на обратном пути он сообразил, что оставил там свою шапку. Но возвращаться за ней было поздно. Дома у родителей за ужином как всегда царила привычная Такеровская тишина. Обычно Крейга она успокаивала. Но не сегодня. Сегодня его грызла изнутри куча противоречивых эмоций, цеплялись колючими шипами, да так, что даже дышать невозможно. И он бы, может, и хотел услышать, как там дела у его сестры в школе или как тупые клиенты опять довели его мать до белого каления на работе. Но нет. Согласно семейным традициям Такеров, у них за столом принято помалкивать и смотреть только в собственную тарелку. Так что Крейг остался наедине с собственными виной и злостью, которые в неравной схватке пытались сожрать друг друга. — Не знал, что у тебя появилась девушка, — или так было, пока его отец внезапно не решил нарушить привычное молчание непонятно откуда взявшимся вопросом. — У меня её нет. — И парня у него тоже нет, потому что он неудачник. — А это как объяснишь? — И Крейг осознал, что крупно облажался. Потому что у него на шее так и остались крупные следы от засосов. А впрочем… Какая теперь разница? Не пиздеть же про пылесосы и пчёл. — Это парень. Я гей, пап. Рот его отца приобрёл форму практически идеального нуля. Мать закашлялась, явно не ожидая такого события. Сестра повертела головой и, пробормотав что-то между: «Я съёбываю» и «Я сваливаю», сбежала наверх, прежде чем на кухне раздалось громкое и раскатистое «КРЕЙГ!». Следующие полчаса прошли в бессмысленном и беспощадном споре на тему естественности/неестественности гомосексуализма. Отец апеллировал к природе, религии и морали; Крейг — к распространённости его в животном мире, атеизму («Ах, ты ещё и атеист!») и тому, что моральные нормы имеют свойство меняться. Они не пришли ровным счётом ни к чему, а точнее — к сорвавшемуся Крейгу, который в ответ на отцовское: — Я тебя не так воспитывал! …Выдал: — А это не воспитание — это гены. К которым ты не имеешь никакого отношения. Он знал, что не стоило этого говорить: никто в их семье не любил об этом вспоминать. Но Крейгу было хреново от ощущения того, что его просто не принимали таким, какой он есть: он не любил спортивные передачи, он играл в свои компьютерные игрушки, вместо того чтобы делать что-то руками, он какой-то уж слишком умный. Его «неправильная» ориентация была лишь ещё одним пунктом в списке вещей, которые не соответствовали тому, каким человеком Крейг должен был быть. Тишина за столом воцарилась оглушительная. Не привычная — успокаивающая, а тяжёлая — вязкая, неприятная. Его отец тяжело вздохнул, встал и вышел за дверь, не забыв предварительно громко ей хлопнуть. И Крейг с матерью остались вдвоём. — Ну вот это обязательно было? — она нахмурила лоб, не зная, кого ей сейчас утешать: сына или мужа. — Нет, наверное, то есть не знаю. Я вообще уже ничего не знаю, — он обхватил голову руками, устало закрывая глаза ладонями. — Ни-че-го. Ножки стула со скрипом прошлись по полу, слышны были шаги матери, её тёплая ладонь легла на его напряжённые плечи: — Я знала. Вас видели мои знакомые с этим мальчиком… не могу сказать, что я одобряю твой выбор, но… Твоя ориентация меня не напрягает — это твоё личное дело, с кем ты хочешь встречаться, — он не осознавал, что эти слова способны вызвать такое облегчение. — Между нами уже ничего нет, так что не переживай, — потому что сомнительно, что после сегодняшней катастрофы возможно хоть какое-то продолжение. — Ох. Мне жаль, — он и не осознавал, как сильно ему были нужны эти объятия, — знаешь, как я всегда говорила? Сейчас всё, может, и паршиво, но… — …это пройдёт, — Крейг закончил фразу за неё. — Именно. Отец успокоится, думаю. Но к бабушке тебе лучше с нами не ехать. Поживёшь неделю один, ладно? Если хочешь, можешь позвать ребят, только дом мне не разнесите. Он не любитель вечеринок, да и сейчас ему как никогда хотелось побыть в одиночестве. Так что с исполнением этого обещания у него проблем не будет. Сейчас всё, что нужно Крейгу, — это время зализать раны и успокоиться. А вот забыть… забыть у него вряд ли получится.