My Silver Lining

От Крейга Такера у Твика остались только шапка и тридцать шесть часов аудиозаписей. Он вырезал почти все записи занятий сексом — всегда их удалял, — но сохранял разговоры. Тридцать шесть часов — это невыносимо мало. И его одолевала тоска по другому человеку, по теплу его тела, по зелёным глазам, которые, оказывается, могут быть такими выразительными, по тому, как он рассказывает, почему именно динозавры в «Парке Южного Периода» полный, не соответствующий последним научным данным отстой. А теперь Крейга нет. Точнее, он есть, но не рядом, и Твика ломает почти так же, как в детстве, когда он не пил вовремя тот самый кофе из натуральных ингредиентов местного производства. Только вот тогда его ломало физически, а сейчас ему перемалывает душу. Теперь он снова не может спать. Не может жить. Не может существовать. Только слушать снова и снова и понимать, как же он крупно облажался. Картман знал, но говорил об этом так криво, в своей извращающей манере, что он, естественно, его не послушал. Кенни явно знал, но, как обычно, ничего не проговаривал прямо: у него был такой странный принцип, дескать, если скажешь кому-то прямо, то тебя всё равно слушать не будут. Все всё знали. Кроме Твика. Потому что он был ёбаным эгоистом, которому было удобно не замечать и брать-брать-брать бесконечно чужую любовь, жрать её столовыми ложками вместо обеда и ужина, пытаясь накормить голодную пустоту в пространстве под грудной клеткой. Он поступил с Крейгом так же, как поступали с ним. Он взял что-то чистое, хорошее, нормальное — и исковеркал. Но он же предупреждал его, господи! Предупреждал! Что ещё надо было, табличку «не влезай — убьёт»? Он не заставлял его соглашаться. Не просил с собой разговаривать. Твику и без Крейга Такера было… херово ему было без Крейга Такера. И за это он его ненавидитненавидитне-на-ви-дит. Но, сидя у себя в комнате, не может прекратить вертеть его дурацкую шапку, словно талисман, который должен защитить его от самого себя, и слушать неприятный низкий голос круглосуточно, впитывая в себя одни и те же слова. «Лучше бы я так и считал тебя больным на голову сынком наркоторговца, но теперь я знаю, что, помимо этого, ты ещё и самовлюблённая блядь». Нет, он не слушает их постоянно — Твик предпочитает другие формы мазохизма, — но заканчивается всё всегда одинаково. Этими словами. Если прислушаться, то можно услышать тихие всхлипы: в конце он постарался обрезать, но часть осталась. В его голове всё было логично до того самого момента, как Крейг признался ему в любви. Единственная причина, по которой Такер хорошо к нему относился, — его тело, которое, в общем, нравилось многим. Потому что больше в Твике ничего хорошего не было: ни мозгов, ни денег, ни таланта, ни обаяния — один лишь тяжёлый характер и паршивое прошлое. Такер же не знал, что Твик блядь, на самом деле он довольно старательно скрывал этот факт и до сих пор злился на себя за тот срыв на вечеринке у Бебе. Так или иначе, ему казалось, они взаимно использовали друг друга. Да, с Крейгом было спокойней. Да, с ним было безопаснее. Да, после него ему не хотелось содрать с себя заживо кожу, что несколько пугало. И казалось, что происходило столь ожидаемое Твиком: Такер остыл и начал отдаляться. И хотя он и твердил себе, что это логично, что так и должно было быть, ему всё равно было невыносимо хуёво. Потому что он считал его другом, несмотря на всё происходящее. А потом выяснилось, что всё это время он не замечал очевидного. И теперь он не мог остановиться и слушал, слушал, слушал, пока телефон не терял заряд в очередной раз. Его мать потеряла терпение как раз во время очередного разговора на крыше. Резким движением она с грохотом смела со стола ингредиенты, формы для выпечки и, самое главное, телефон. — Сколько можно!? — Она обычно находилась или в состоянии полной апатии, или в дикой ярости на весь окружающий мир. Иногда Твик думает, что понимает, почему отец подсыпал ей транки. После этого ему обычно бывает невыносимо стыдно. — Сколько можно слушать эту дрянь?! До тебя же не дозваться! — Она схватила его за ворот рубашки, и Твик невольно вздрогнул, отстраняясь и ногой наступая на телефон. Почти физической болью в его голове отозвался треск разбитого экрана. Кто-то пытался успокоить его мать. Кто-то — подобрать с пола разбитое, разлетевшееся по полу и рассыпанное. А Твик? Твик просто вырвался с силой из её хватки, поднял разбитый и совершенно бесполезный телефон, скинул рабочий фартук, перчатки и повязку на голову, которую носил, чтобы волосы, не дай боже, не упали в еду клиентов. И ушёл. Потому что нахуй всё это дерьмо. На-хуй. И он так и шёл, пока не услышал за спиной знакомый цокот красных лаковых сапожек. До сих пор современной науке было неизвестно, как Бебе Стивенс умудрялась носиться на каблуках такой высоты. — Ты сумку забыл! Блять, почему твоя мать такая ебанутая?! — Гены, — Твик не чувствовал ничего. Он слышал об эксперименте, когда собак били током так часто, что они перестали на него реагировать, потому что так было проще его перенести. — Ой, да, конечно. А ты в кого тогда такой? — Вопрос Бебе подразумевал, что он вроде как нормальный, что в контексте всего произошедшего даже смешно. — Я тоже ебанутый, — Твик пожал плечами, — просто я лучше это скрываю. В слове «гены» есть что-то магическое и неизбежное. Как заклинание или проклятье, которое обрекает тебя на жизнь, полную тихого, незаметного ужаса, который не замечает никто вокруг, кроме тебя. В глазах Твика между наукой и магией не так уж и много различий: и то, и другое построено на малопонятных словах и невидимых человеку законах. Крейг бы наверняка сказал, что он не прав, что всё сложнее, чем кажется, и… Твою мать. Твою мать. — Ну, и что ты будешь делать? — Стивенс поправила длинную, светлую, вьющуюся прядь волос. «Пойду и с моста сброшусь», — хотелось сказать в ответ Твику, но он знал, что угрожать посторонним да и знакомым суицидом — это некрасиво. К тому же если он всё же решит покончить жизнь самоубийством, то никого предупреждать не будет: просто пойдёт и сделает. — Не знаю, — вместо этого ответил он. Домой не хотелось. Кенни уже около недели был мёртв и всё ещё торчал в аду, — завтра же всё равно на работу. — Твик, радость моя, какая работа? Праздники же! Если честно, то он понятия не имел, какое сегодня число, день недели и когда он последний раз спал. Последнее, возможно, должно было его беспокоить. — Понятно. Прошлое Рождество он встретил на плече у Стэна — у обоих было дикое похмелье. Тогда ещё они не окончательно заебали друг друга своим внутренним адом и хоть и криво, но пытались присматривать друг за другом. Как он будет встречать это Рождество, Твик не знал. Его старая жизнь вроде как помахала ему ручкой, и он не особо по ней скучал. Новую он самолично проебал, решив, что Такер жить не может — хочет с ним переспать. Но в любом случае у него оставался он сам, а значит он всегда мог закрыться наверху с едой и не выходить оттуда несколько дней. Или пойти к Карен, если Кенни всё же не вернётся к Рождеству. — Ты в порядке вообще? — по лицу Бебе видно, что она была в курсе. Может, не всего, но части. Он рассказал Такеру все свои секреты, господи, какой стресс. Твик лишь помотал головой, в руке всё ещё сжимая бесполезный, словно кирпич, телефон. Откуда деньги на ремонт взять? Мать может психануть и зарплату не выдать. Как там было? «В пятнадцать лет человек должен обеспечивать себя сам»? — Сильно телефон разбил? — Экран всё, — он мрачно продемонстрировал Бебе телефон, покрытый трещинами. Будь он в другом состоянии, точно бы истерил. Сейчас ему смертельно хотелось свернуться в клубок и притвориться, что за последние полгода ничего не изменилось. Что он всё ещё выносил Картмана с его тупыми шутками, смотрел на Стэна, который не просто стремился к саморазрушению, а нёсся к нему на скорости, превышающей световую, находился рядом с Баттерсом, который окончательно превратился в амёбу. Конечно, оставался и Кенни, как постоянная константа в его жизни, но Кенни… Кенни мог и исчезнуть в самый неподходящий момент, вот как сейчас. И в такие эпизоды Твик оставался один. Но даже в эти моменты у него оставался он сам. А значит… а значит прорвёмся. — Можешь у меня сегодня переночевать, если хочешь. У твоей la maman нрав тяжёлый, так что лучше подождать, пока она снова впадёт в ступор. Он уже думал согласиться, но потом вспомнил кое-что. Очень-очень важное. — А как же вечеринка у Токена сегодня вечером? Вечеринку на Рождество он устраивал каждый год. Точнее — перед Рождеством. Туда обычно были приглашены все, кроме компании Стэна, потому что их появление могло сопровождаться как стихийными бедствиями, так и внезапным вторжением инопланетян. Твика туда звали первый раз в жизни, но он полагал, что теперь приглашение отозвано. Не очень-то и хотелось, однако даже для такого повернутого на собственной самости человека резкое падение по социальной лестнице нанесло болезненный удар по самолюбию. — Да что я там не видела, боже мой. Только вот… я машину у кофейни оставила, — Стивенс отпустила накрученную на палец прядь, — так что придётся нам вернуться в твою родную обитель. И он пошёл за ней, потому что больше вариантов не было. Точнее, были, но думать он о них больше не хотел. У машины их поджидал сюрприз. Карен МакКормик стояла у входа, нервно поглядывая на экран собственного кнопочного телефона. Мышиного цвета косички непослушно торчали из-под краёв чёрной шапки, и, заметив её, Твик испытал странный укол совести. В последнее время он реже начал заходить к ним домой, слишком уж увлечённый новыми знакомствами и, что уж греха таить, Крейгом, мать его, Такером. — Ой, хорошо, что вы вернулись! Твик, у тебя же ключи остались? Брат ум… уехал в Денвер, а я свои потеряла. Звонила тебе, звонила, спросила твою маму, а она на меня наорала: сказала, что Кенни уволен — опять. — У неё снова кукушка съехала, — Бебе постучала по виску, и Карен слабо хихикнула, прикрывая рот ладонью. У них были странные отношения. Бебе не жаловала девушек своего возраста, за исключением Венди, и держалась от них на некоторой дистанции, но к Карен относилась немного покровительственно-сестрински. Та же, хотя и была готом и должна была не выносить такую конформистку, как Бебе, доверчиво и по-детски к ней тянулась. — Так, это всё-таки моя мать, — он не то чтобы был не согласен — просто, какой бы она ни была, ему всё равно было неприятно, когда о ней так говорили. Об отце он сам с удовольствием мог выдать целую обвинительную тираду, — ну так куда? В этот момент ему не хотелось принимать больше никаких решений, и он решил переложить ответственность за то, что произойдёт, на крепкие плечи Стивенс. Он уже достаточно натворил глупостей. — То есть хочешь сказать, что он оставил тебя одну в вашем клоповнике? — Бебе не знала, что Кенни регулярно помирал, и поэтому считала его «раздолбаем, обречённым на нищебродство». Твик бы с ней, как обычно, поспорил, но несколько дней без сна кого хочешь доведут до полного паралича воли. — Вроде того, — Карен пожала плечами, — я самостоятельная. — Он нормальный вообще? Карен и Твик синхронно переглянулись и пожали плечами. Оба не видели ничего особенного в том, чтобы оставить подростка четырнадцати лет одного на несколько недель. — Ладно, чёрт с ним. Заедем за вещами и потом ко мне. Когда Кенни вернётся, я его точно прикончу. И когда Твик хрипло рассмеялся, то она лишь недоумевающе посмотрела в его сторону, не понимая, в чём соль шутки. В доме Бебе родители явно были не рады видеть ни Твика с его километровыми синяками под глазами и всклоченными, словно у сумасшедшего учёного, волосами, ни Карен с её слишком густым и слишком мрачным макияжем. Самое забавное, они ведь когда-то неплохо общались с его родителями: он плохо помнил подробности, скорее, сам факт. Так или иначе, сейчас они явно были не рады двум посторонним подросткам, выпадающим из стереотипной реальности нормальной американской семьи. Но они их не выгнали, а наоборот, вежливо улыбались; её мать даже отметила, что давно не видела Твика и то, что он почти не изменился. В кофе ему, впрочем, отказали, любезно налив апельсинового сока. В средней школе они действительно часто проводили время у неё дома, смотрели аниме, которое большая часть её подружек считала либо отстоем, либо «набором сексистских стереотипов с примерами возмутительной сексуализации женского тела». Иногда к ним присоединялся Кенни, но он обычно либо работал, либо занимался супергероизмом, либо участвовал в очередном безумстве, затеянном Картманом. В её комнате практически ничего не изменилось. Изображения лошадей. Много изображений лошадей. Кажется, где-то даже мелькнули пони из того самого сериала, который любят странные люди с форчана. Пара плакатов попсовых групп. Куча плюшевых игрушек, среди которых приют себе нашла даже уродливая выигранная Клайдом змея, на которую он так бестолково просрал пятнадцать долларов. На рабочем столе фотографии: команда чирлидеров, Клайд, приподнимающий Бебе в воздух, Твик и Кенни, стоящие за прилавком кофейни, Венди с каким-то плакатом в руках… Он даже не знал, что кто-то до сих пор распечатывает фотографии. Карен осталась в гостевой, хотя пыталась уйти домой, но тут уже даже Твик объяснил, что тёмным вечером ходить пешком там, где проживали МакКормики, не лучший вариант. Ни она, ни её брат не умели трезво оценивать опасность, потому что неприятности притягивали к себе магнитом. А они со Стивенс остались вдвоём. И она, похоже, решила учинить ему самый настоящий допрос. С пристрастием. — Ну так что этот говнюк натворил? — Говнюк в данном случае не он, а я. И зачем тебе об этом знать? Зачем ты решила пропустить вечеринку у Токена? Я же видел вроде, как тебе звонили. Зачем… — Потому что ты мой друг, придурок. И тебе явно хуёво и нужна хоть какая-то поддержка, потому что кое-кто съебал из города. Ну, то есть я бы не лезла, но ты же на тень похож. И нет, Такер лишь гордо заявил, что ты мудак: не мне заявил, а Клайду, а он уже рассказал всем остальным. Но больше он ничего не говорил, потому что иначе б об этом уже все знали. Нет, ну то есть Токену, может, что-то и сказал, но я не уверена… — Я твой друг? — Он был уверен, что после любовного признания Такера его уже ничего не удивит. — Ну конечно! А что, нет, что ли? Ну, то есть Венди моя лучшая подруга, и она клёвая, но она слишком повёрнута на политике и доказательстве всем собственной правоты. Жалко, что у них с Кайлом ничего не вышло, они похожи, но если подумать, то они бы нас всех с ума свели. Так вот, когда мы были в четвёртом классе, ты, после того как все свихнулись по поводу моей груди, единственный додумался подойти ко мне и извиниться. Мы всегда вместе болтали на хоре, и ты ни разу не сказал мне, что я слишком много говорю, если я просила тебя о чём-то, то ты всегда мне помогал, и… Это просто приятно — общаться с человеком и понимать, что для него твоя внешность не имеет никакого значения. Я годами пыталась заставить тебя пообщаться хоть с кем-то, кроме твоих драгоценных придурков… Он всегда полагал, что единственная причина, по которой Бебе проводила с ним время или куда-то звала, — вежливость. Наверное, ему стоило помнить, что вежливость и Бебе — это понятия, противоречащие друг другу. — Знаешь, — он вздохнул, — я, похоже, не просто самовлюблённая блядь. Я социально тупая самовлюблённая блядь. — Блядь? — Она недоумённо приподняла брови. И он рассказал ей о Денвере. О том, как бухой в дрова Стэн проебал кошелёк, и о том, как бармен предложил Твику расплатиться за себя и за друга. Альтернативой был вызов полиции, и, перепуганный и нетрезвый, он согласился. Он не рассказал о том, что спал с тем парнем ещё пару раз после этого, просто чтобы доказать себе, что происходящее было по его воле. Не рассказал, как сильно потом ему хотелось содрать с себя кожу, как сильно он об этом сожалел. О том, что его номер телефона так и остался в списке контактов. Он рассказал о том, что были после него и третьи, и пятые, и шестые. Не рассказал, что третий всё время сравнивал с девчонкой, и это было блевотно-отвратительно. Что, отсасывая пятому, он чуть не подавился. Что шестой попросил называть его папочкой и что Твик локтем въебал ему по лицу то ли от нервов, то ли от испуга. Были, конечно, и нормальные. Но мало какой нормальный человек будет трахаться с бухим подростком, который даже выглядит младше своего возраста. Он не рассказал, как торчал в больнице, сдавая анализы, и как с каждым разом ненавидел себя больше и больше, понимая, что это единственная форма отношений, которая ему доступна. Потому что другой он просто не выдержит. Но он рассказал о том, что спал с Крейгом и что свято был уверен: это ничего не значит. Что тот найдёт того, кого полюбит, а Твик вернётся туда, откуда пришёл. И что потом внезапно для него выяснилось, что всё было не так и что он «не только сын наркоторговца, но и самовлюблённая блядь». С каждым его словом она становилась всё более задумчивой, отбивала пальцами странный неровный ритм, но в основном помалкивая, разрешая Твику высказаться. В нормальном состоянии он бы говорить об этом не стал, но сейчас ему просто необходимо было получить хоть какой-то взгляд со стороны. Первым словом, изданным Бебе, когда он наконец-то окончил свою недоисповедь, стало краткое, но ёмкое: — Пиздец. Ну вы сложные, конечно. — Это я и сам знаю. Ты лучше скажи мне: что с этим делать?! Я же ничего не понимаю! И он мне соврал, понимаешь? И врал всё это время, хотя я пытался как раз этого и избежать, я просто… АРГХ! — он устало спрятал лицо в ладонях. Впервые за несколько дней его наконец-то начало клонить в сон. Стивенс вздохнула и подсела к нему поближе, а затем положила руку ему на плечо. — Твик, я не знаю, что о себе думаешь ты, но вот что о тебе думаю я. Ты славный, смелый и очень упорный. Я знаю огромное количество людей, которые, пережив всю случившуюся с тобой херню, сломались бы, так что то, что у тебя есть некоторые проблемы… это нормально. И то, что ты не хочешь встречаться с Крейгом Такером, это тоже нормально. Он тот ещё заносчивый засранец, который не умеет разговаривать с людьми, а потом на них срывается за то, что они не смогли прочесть его мысли. Поверь, я девушка Клайда, я знаю, о чём говорю. Так вот, если ты не хочешь встречаться с ним поэтому или потому, что он тебе не нравится, — то ты и не обязан. Но если ты не хочешь этого делать, потому что тебе слишком страшно, или потому что ты слишком плохо о себе думаешь, то я бы ещё хорошенько подумала. И мне очень жаль, что с тобой, всё это случилось, правда, но боюсь, что единственное чем я тебе могу помочь - это поддержать. Что бы ты в итоге ни выбрал, — Стивенс сделала длинную паузу, явно желая что-то добавить, но не решаясь сказать. — Ты правда, так думаешь? — уточнил он, не веря своим ушам. — Часть из этого — пересказ того, что сказала мне Венди после той херни с учителем, который решил ко мне подкатить. Ну, то есть... она в этом лучше разбирается. Что надо говорить, что нет в таких ситуациях. Но я действительно думаю, что ты умный и молодец и всего этого дерьма точно не заслужил. И даже если тебе кажется, что Такер святой и пострадал ни за что, то могу тебя утешить. Скорее всего, проебались вы оба. И скорее всего, не один раз. Но хорошая новость: проёбываются абсолютно все, и не единожды. Вся наша жизнь, Твик, — это бег с препятствиями по сосновому лесу, где хвойные ветви бьют тебя по лицу, — она потрепала его по голове. Это было немного непривычно и неловко. Но приятно. — Почему всё так сложно, а? — сказал Твик жалобно, схватив в руки ту самую несчастную змею, будто надеясь, что она способна вернуть его в прошлое. Когда всё было относительно просто и понятно, а он не завис в дурацком промежуточном состоянии. — Взрослеть всегда сложно. Может, поспишь пока хотя бы немного? Ты же с ног валишься. А потом ещё поговорим и подумаем, что с тобой делать, хорошо? — Стивенс похлопала рукой ему по спине. — Пошли, я тебе постелю. И он уснул. Первый раз за долгое время. Без сновидений о людях, пытающихся разорвать друг друга на части. О великане, требующем больше куриных крылышек. О том, как медленно, но верно стены домов покрываются плесенью и ржавчиной. О мертвецах, покидающих свои могилы с плотью, свисающей с костей. Он старался не думать о своих снах. Сны нельзя записать на диктофон. Сны хотят тебя обмануть. Сны хотят залезть тебе под кожу и свести с ума. Сон — твой враг, но он тебе необходим. Твик проснулся от криков. Внутри дома и снаружи. И, выглянув в окно, он видел, что его сон стал реальностью. Всё точно так же, как и обычно: человек в красном швырнул женщину в жёлтом на капот машины, а на него кинулась бабулька с тростью в руках, проткнув ему затылок. Кто-то достал пистолет и выстрелил, промазав, и упал на землю, после того как в него выстрелили в ответ. Пара-тройка машин врезалась друг в друга, и теперь их пассажиры пытались прикончить друг друга всеми подручными средствами. — Мама, положи нож! Мама! Чёрт возьми, да вы с ума сошли! — Он не ожидал, что, оказывается, умел бегать с такой скоростью. Внизу Стивенсы-старшие с совершенно звериными лицами пытались друг друга прикончить. На то, чтобы растащить их по разным комнатам, у Бебе и Твика ушло огромное количество сил, времени и нервов. — Что происходит, господи?! — вопрос риторический, но она всё равно на него ответила. — Понятия не имею, но явно ничего хорошего. Твою мать, я так надеялась, что всё это закончилось в средней школе, но нет! Ты не знаешь, что твои дружки могли натворить? Твик не знал. А вот Карен МакКормик, стоящая в дверном проёме и, судя по всему, только что проснувшаяся, знала: — Это всего лишь конец света. Кенни о нём говорил. И Твик ощутил, как под громкие ругательства Бебе у него возникло столь неприятное и знакомое ощущение дежавю.