My Silver Lining

Как и многое другое, стремление Крейга быть «нормальным» проистекало из детства. Началось всё с того, что у него было три бабушки. У всех нормальных людей их было двое. В крайнем случае — одна. Но, честно говоря, проблема была не в этом, а в том, какой именно была его третья — личная — бабушка. Старушка Такер была довольно противоречивой дамой: на вид тот ещё божий одуванчик, — но на деле ругалась как сапожник, курила, травила в их с Триш и Ред присутствии анекдоты, какие детям слышать не полагалось, и бойко показывала факи, так что могла по количеству могла переплюнуть и папашу, и дядюшку Скитера. Хотя готовила она превосходно, вязала всем своим внукам свитера и баловала при каждой возможности. Хорошая она была. Крейг на её похоронах пару лет назад даже расплакался. Одно утешение — девчонки рыдали тоже, Ред вот вообще выла как белуга. Вторая бабушка была темперамента нордически-занудного и очень любила доказывать его матери, что та не так и не с тем живёт. Дедушка (единственный) обычно притворялся в её присутствии предметом домашней обстановки. Но, в общем-то, они были славные. Крейг с Тришей обычно проводили у них все летние месяцы. Дед учил удить рыбу, играть в шахматы и (тайком от бабушки) в карты. Бабушка была единственным человеком, который воспринимал увлечение Крейга космосом серьёзно: она даже исправно дарила ему всякие книги и справочники (не то чтобы в них была особая надобность в век интернета, но приятно ему было всё равно). Собственно, она и была человеком, приучившим его класть всё на свои места и поддерживать в комнате порядок. А вот третью бабку они с Триш назвали не иначе как каргой. Собственно, отношение она имела только к Крейгу, а сестру его чаще игнорировала. Была она высокая и смуглая, суховатого телосложения и с глазами разного цвета: один — зелёный, другой — синий. Крейг до сих пор помнил, как она могла просто стоять и смотреть на что-то часами. Чаще всего — на кого-то. На него. А от смеха, всегда внезапного и хриплого, у всех окружающих бежали мурашки по телу. Как-то она схватила его за подбородок пальцами до боли и прошептала: — У нас с тобой, мальчик мой, — от этого её «мальчик мой» Крейга внутренне передёрнуло, — очень древняя кровь. — Какая древняя кровь? — о его биологическом отце мать говорила редко и всегда с каким-то… благоговением, смешанным со страхом. Не с любовью. — Ох, Атлантида, Лемурия, Гиперборея… Самая древняя кровь на свете. Весь этот городок, с его, — она сделала многозначительную паузу, — странностями — полная ерунда. Крейг точно знал, что Атлантиды не существует и не существовало. Он читал об этом в энциклопедии для детей. Как и Лемурии с Гипербореей. Но и инопланетян не существовало, однако они бродили по Южному Парку, прятались по углам, смотрели своими гигантскими бездонными чёрными глазами. В лесу бродили зверьки-каннибалы, которые могли разорвать тебя на куски, а Сатана периодически заявлялся в их северо-американские ебеня. У него с детства было какое-то отстранённое отношение к городу, в котором он родился. И ему совершенно не нравились все эти загадочные речи. Единственное, чего он хотел, — спокойной и нормальной жизни. Но его третья бабушка стремилась обеспечить своему единственному внуку жизнь интересную и полную приключений. Она иногда присылала довольно странные подарки. К примеру, на пятый день рождения она прислала Трише куклу. С неё ростом почти. В точно такого же цвета платье с точно такими же, как у его сестры, волосами и пустыми стеклянными глазами. И пожеланием — «Пусть она станет тебе верной подругой». У неё были подруги. Нормальные подруги. Люди. И кукла, казалось, не понравилась никому. Но, тем не менее, мама её почему-то оставила. А потом Триш на следующий же день пришла к нему вечером и сказала, что к себе ночевать не пойдёт. Потому что кукла бродила по комнате и что-то бормотала. Крейг вначале ей, разумеется, не поверил. Но потом и сам увидел, как эта странная тварь в лунном свете механически двигалась, отчего становилось не по себе, и что-то тарабанила нечеловеческим электронным голосом. Когда кукла посмотрела на шкаф, где они прятались, и улыбнулась, обнажив остренькие зубки, то он подумал, что сейчас она их точно прикончит. Но обошлось. Днём они сожгли её на костре у пруда Старка, и как же эта тварь при этом верещала — чуть кровь из ушей не пошла. Мысль обратиться к родителям ни ему, ни сестре в голову не пришла. Живя в Южном Парке, довольно быстро осознаёшь, насколько взрослые бесполезны в подобных вопросах. Были и другие, не менее странные, подарки. Живые, но мёртвые цветы. Открытки из города под названием Нульгорск, которого не было ни на одной карте мира. Кассетный плеер с кучей плёнок, где странные люди говорили о разных «прекрасных и ужасных» вещах; впрочем, они их так и не дослушали и плёнки так и остались пылиться в гараже. Книга, которая обжигала, если начать её читать, но при этом не вызывала огня. Ножик — тот самый, который Крейг постоянно носил с собой, потому что он резал абсолютно всё: хоть металл, хоть камень (единственный полезный подарок). Ну и флейта, которая выглядела совершенно обыкновенной. Честно. Никаких рун, никаких странных рисунков, запаха арахисового масла или пятен чьей-то крови. Такую, наверное, можно купить в сувенирном магазине. Единственное, что было в ней необычным, — то, что Крейг научился играть на ней сразу же. Стоило насторожиться после того случая с Апокалипсисом, вызванным нашествием гигантских морских свинок (не худший вариант конца света, по мнению Крейга). Или хотя бы после того один из опоссумов Кенни встал на задние лапы и начал танцевать под музыку. Или когда он играл у себя в комнате, а Полосатик Третий упал замертво. Но он всегда прекрасно игнорировал реальность. А однажды он узнал, что она действовала и на людей. В частности — на Клайда. Он никогда не забыл лица друга, когда тот начал отплясывать против своей воли. Конечно, он сразу же от неё избавился. Это было разумно. Это было правильно. В его руках эта штука была оружием массового поражения, бомбой, которая могла рвануть в любой момент. Но когда на уроке музыки ему в руки дали губную гармошку вместо скрипки — ведь игре на скрипке Крейг был не обучаем, — случилось нечто странное и страшное. Все в классе, включая учителя, заорали от боли. Единый пронзительный вопль множеством голосов. Крейг, если честно, не знал, насколько именно им было больно, и не хотел знать, да и гармошку почти сразу выронил, но… Наверное, в этот момент он осознал, что теперь дело не в странных вещах, нарушавших законы материального мира. А в нём самом. И что тут уже не получится просто спрятать, или уничтожить, или забыть. И он начал практиковаться. Мыши в ближайшем зоомагазине стоили довольно дёшево, а его любовь к грызунам заканчивалась конкретно на морских свинках. Это было не идеальное решение, и Крейг осознавал, что то, что он делал, неправильно, но это было лучше, чем «тренироваться» на людях. Как-то его мать увидела его с гармошкой и сказала нечто, что навсегда изменило его отношение к самому себе и собственному дару. «Так я встретила твоего отца, — её выражение в тот момент болезненно напомнило тот день, когда Клайд пустился впляс, как его ноги бодро отстукивали ритм, в то время как бедняга умолял его остановиться. — Знаешь, он очень красиво играл. Мне казалось, я могла пойти за ним на край света». «Когда он играл?» — уточнил Крейг. «Да, — тишина воцарилась в комнате. — Когда он играл.» С тех пор он старался уже осознанно не говорить о своём биологическом отце. В тринадцать лет у Крейга было достаточно мозгов, чтобы заполнить недостающие пропуски. Его отец тоже умел каким-то образом гипнотизировать людей и животных при помощи музыки. И зачем-то приворожил его мать. Конечно, это была всего лишь гипотеза без подтверждённых фактов, но он и не хотел знать наверняка. Однако это обстоятельство и породило ряд его довольно сильных загонов на тему чужой свободы воли и желания быть нормальным. Сейчас, впрочем, он ничью силу воли не отбирал. Потому что в море людей, вгрызающихся друг в друга и пытавшихся убить всеми возможными способами: голыми руками, железом, огнестрелом, кирпичом, канализационным люком, дверью от машины, галстуком… По сути, он оказывал им услугу. Но мерзкое, неприятное ощущение неправильности происходящего всё равно никуда не делось. Он лишь надеялся, что его игры на гармошке хватит, чтобы успокоить беснующуюся толпу, пока они окончательно друг друга не поубивали. Или на то, что Клайд и МакКормик-мелкая были правы. Где-то вдали от боли взревел Картман. Если честно, Крейг не понимал, как именно Хейди — точнее, её тёмная сторона, с которой они были почти доктор Джекил и мистер Хайд, — собиралась надрать задницу Картману. Возможно, сожрать его в ответ. Он бы не удивился. Ну а ему… ему стоило найти Кайла. Что же, учитывая, что тот раз пять пытался поджечь школу, два раза развязать гражданскую войну, устроить революцию и уломать президента взорвать Канаду, неудивительно, что в итоге он стал воплощением Войны. Не то чтобы Кайл был плохим человеком. Парадокс его характера состоял в том, что он брал свои благие намерения и, пытаясь выстроить лестницу в небо, раз за разом получал дорогу в ад. Честно говоря, наблюдать за этим было и страшно, и увлекательно одновременно. Поначалу. А потом стало просто всё равно. Кажется, в средней школе начались слухи про проклятие Брофловски. То есть проёбывался он по многим фронтам, но успехи в личной жизни особо впечатляли. Кажется, его рекордом стали две недели. Потом его девушка ушла в саентологи, ведь даже саентологи были менее повёрнуты на собственной правоте и безгрешности, чем Кайл. По крайней мере, так дела обстояли до Стэна. Эти двое продержались целый год, а потом решили, что им не хватило и надо устроить Апокалипсис. Проклятье или нет, хоть чья-то личная жизнь в городе была более катастрофична, чем у Крейга. Если честно, он не особо напрягался. Ощущение нереальности происходящего вокруг подавляло всяческие эмоции, в голове оставались только факты: там с окровавленной головой лежал один из приятелей отца по бильярду, а вот отец Макси пытался воткнуть распятие в глаз шефу городской полиции. Да у них в городе так почти каждое Рождество проходило. В любом случае всё, что ему оставалось, — двигаться в сторону дома Брофловски. Он знал, чувствовал, что он там, будто оттуда исходили бесконечные волны всепоглощающей ярости. Но странное дело: чем ближе он был, тем апатичнее себя чувствовал. Возникало ощущение, что ничего уже не исправить, что все они обречены и жизнь потеряла всяческий смысл. Не его обычный нигилизм, который помогал спокойно и отрешённо относиться к происходящему, а чёрное, гнетущее отчаяние, камень, тянущий куда-то вниз — далеко, глубоко под землю. Но он стиснул зубы и продолжил играть. Потому что, откуда бы эта ёбанная херня ни взялась, она не имела к нему никакого отношения, и он не собирался ей поддаваться, даже если ему и было глубоко плевать на все странные события, происходящие в их городе. Из принципа. Дверь в дом Брофловски была открыта нараспашку. На пороге лежала миссис Брофловски с несколькими ножами, торчащими из спины. В привычной одежде из местного секонд-хэнда, с растрёпанными рыжими волосами, похожими на вермишель, и сковородкой, лежащей рядом с правой рукой. Под ней уже расплылась тёмно-красная лужа постепенно высыхающей крови. Крейг, не прекращая играть, сделал широкий шаг и переступил через её труп. В гостиной — труп Брофловски-старшего, заслуженного тролля всея Фейсбука, восседал в кресле. Его Крейг опознал лишь по забавной еврейской шапочке. Потому что лицо его было размозжено до неузнаваемости, скорее всего, той самой сковородкой. Напротив него на экране телевизора остался лишь белый шум, а значит, репортаж о конце света прекратился. Откуда-то с кухни доносился храп — значит, скорее всего, мелкий братец Кайла остался жив. Он подумал даже сходить и разбудить его, но потом решил, что либо он спокойно разберётся со всей этой хернёй, либо тот уже никогда не проснётся. Либо сестрица МакКормика была всё-таки права. Боже, хоть бы она была права, а? Где-то наверху звучали грохот и отборная брань. Голос вроде как принадлежал Брофловски, но был каким-то странным, в нём слышалось что-то звериное, нечеловеческое. И, похоже, музыка гармошки на него не действовала. По-тря-са-ю-ще. Нет, он, конечно, ожидал какой-то подставы, но всё равно было несколько обидно. Когда он уже научится ни на что не надеяться, потому что любая надежда оборачивается разочарованием? Когда он уже поймёт, что любое сопротивление бесполезно, что легче просто сесть и больше не двигаться или, ещё лучше, взять мамино снотворное… Так, это точно были не его мысли: во-первых, потому что мать не пила снотворное, а во-вторых, потому что даже в самые напряжённые моменты своей жизни он не был так уныл. Пора было уже с этим заканчивать. — Брофловски! — его голос звучал так, будто он находился в каком-то странном сне, будто вот-вот проснётся, но всё никак не просыпался, запертый в бесконечной петле. — Что за хуйню вы опять устроили? Шаги Кайла нарочито медленные. Так ходят те, кому переживать больше не о чем, кто уже победил и теперь лениво пожинает плоды победы. И, блять, может, он прав, потому что Крейг вообще не ебёт, что ему сейчас делать, и пытается полагаться на интуицию, которой у него нет с рождения. — Такер, — гласные звучали вязко, гулко, а буква «р» растягивалась до рыка, — серьёзно? Прости, но вакансия Смерти занята, так что Твика тебе не спасти. — Он и не умирает, — Крейг огрызнулся, — а вот твой отец и мать мертвы. На самом деле ему наконец-то стало страшно. Потому что Кайл похож и не похож на себя одновременно. Глаза — неестественного зелёного света, словно пара фонарей (хотя кто бы говорил), рыжие волосы всклочены ещё больше, чем обычно, и похожи на какую-то извращённую ржавую версию нимба. Острые зубы обнажены в почти знакомом оскале с торчащим красным мясом дёсен. Когда они успели стать такими острыми и крупными? — Да, я в курсе. Я сам её убил. Знаешь, это был интересный опыт, потому что — честно? — она всегда была той ещё сукой, — ощущение неправильности происходящего, тихого, жалкого ужаса усиливалось, и Крейг сглотнул в тщетной попытке его подавить. — Почему ты это делаешь? — ведь, несмотря на то, что Кайл был той ещё раздражающей заразой, вечно лез не в своё дело и считал, что есть только два мнения — его и неправильное, — Крейг к нему привык, даже немного привязался, как привязываются к постоянному раздражителю в устоявшемся порядке вещей. — Потому что… — неловкий смех, — это единственный шанс всё исправить. Исправить Стэна. Он же не всегда был таким: он бы милым, хорошим, любил животных, что иногда бесило, спокойным, — что с ним стало не так?! Почему?! Почему я не смог остановить его? Такер пожал плечами. Он, если честно, даже не знал, что сказать, ведь для него Стэн всегда выглядел эгоистичным мудаком, мало заботящимся о последствиях. Как и вся его компашка, впрочем. — Ну, его можно было бы отправить к психотерапевту. Но учитывая, что ты из-за такой херни устроил Апокалипсис, тебя надо отправить туда же, — наверное, он звучал сейчас как мудак, но это действительно был перебор. — Я сделал это, потому что люблю его. Тебе, впрочем, не понять — ты же отказался. Крейг часто встречал и видел истории любви, где люди готовы пожертвовать всем ради тех, кого обожали. Но, к худшему или к лучшему, он подозревал, что на подобное неспособен. Возможно, он слишком слаб. Возможно, он действительно любил Твика недостаточно, не настолько, чтобы, в случае смерти, спуститься в подземное царство и вытащить на свет божий. Возможно, он действительно накосячил. Но он твёрдо знал, что решения, принятые Твиком, он изменить бы не смог. Потому что они были обоснованы не столько действиями Крейга, сколько тонной его предшествующего опыта, смешанного с тяжёлым характером. Люди — это невыносимо сложно, поэтому он, в общем-то, и предпочитал пялиться в экран компьютера, вместо того чтобы активно искать того, с кем и как встречаться. Но он любил эту сложность, любил этот тяжёлый характер, этот надрыв и эти чёртовы травмы, которые, казалось, срослись неверно, эту смесь храбрости и тревожности, то, как он говорил, захлёбываясь, обо всём на свете и как замолкал, уходя в себя, сидя неподвижно. Твик был не совершенен и невыносимо далёк от того образа, который вначале появился в голове Крейга, — но, ради бога, кому нужно совершенство? — Да, мне не понять. Потому что я не считаю, что имею право решать за других людей, как им жить. Ну, по крайней мере, не вот так? Кроме того, это ведь ты свалил год с чем-то и притворился, что Марш пустое место. Лицо Кайла исказилось в страшной гримасе. Будто Крейг не указал честно на произошедшее, а по меньшей мере всадил нож в ребро. — Некоторых нужно заставлять стать лучше, даже если они этого не хотят. И я не мог оставаться там, с ними, просто не мог больше, ты ведь даже не знаешь, как там было невыносимо. Каково это — знать, почему именно всё происходит, и понимать, что ты ничего не можешь изменить. Я мог смириться с его пьянством, с нытьём двадцать четыре на семь о том, как всё ужасно и насколько раньше всё было лучше, с тем, что у него совершенно нет амбиций, но… Я узнал, что он сделал, и больше не смог с ним оставаться, — и в этот момент Крейгу стало практически жаль Кайла — таким запутавшимся и несчастным он выглядел. Но от происходящего его жалкая эмпатия окончательно отключилась, и остался лишь разум, призывавший найти хоть какую-то логику в случившемся. — Если честно, судя по описанию, тебя от него тошнит. Понятия не имею, при чём здесь любовь. То есть даже если забыть о какой-то ужасной хрени, — Крейг поднял руки и изобразил кавычки, — которую он сотворил, оно тебе надо? Вот эта вот аморфная масса по имени Стэн Марш? Блять, да тебе радоваться надо, что вы наконец-то разбежались. — Но он мог бы быть лучше. Он был лучше, — руки Кайла сжаты в кулаки, — во всём виноват я и моё проклятье. — Это-то тут при чём? Брофловски, хуйня всё это про проклятье, их не бывает. — Ты находишься посреди Апокалипсиса, у тебя светятся глаза, и ты можешь заставить кого угодно делать что угодно, играя на губной гармошке. Проклятий не существует, да? Серьёзно? И Крейг не нашёл ничего лучше, кроме как огрызнуться в ответ: — Ну, ты считаешь, что это нормально — устроить конец света и убить собственную мать ради человека, которого, вообще-то, даже больше не любишь. Нет твоего Стэна, блять. И не было никогда. С таким же успехом ты мог любить тульпу, там, или какую-нибудь 2D-тян из аниме. Он, казалось, хотел что-то ещё сказать, но Кайл ударил первым, жёстко, наотмашь. Крейг хорошо дерётся, но ещё никогда в жизни ему не было так больно, будто бы ему сожгло, содрало кожу заживо. Поднося руку к носу, он почувствовал, как из него закапала кровь. — Я сказал, что Марш таким, каким ты его себе нафантазировал, никогда и не был. И что всё, что ты творишь сейчас, бессмысленно, — он держался на чистом упрямстве, понимая, что уже проиграл. Потому что всё было предрешено, этому проклятому городу уже давно было пора отправиться в ад. От удара ногой в живот Крейг увернулся, но когда попытался въебать Кайлу в ответ, тот просто хватанул его запястье, словно пальцы его были сделаны из железа, и раскрошил его. Вот ещё недавно у него была кость, а теперь осталось лишь мясо, и осколки, и боль — всепоглощающая и невыносимая. Так что, когда Кайл сжал руки на его шее, он даже сопротивляться не смог. Пытался, конечно, но не смог. Горло царапало от нехватки воздуха, оно ныло изнутри, снаружи, и он тщетно пытался отпихнуть Кайла оставшейся рукой, но это было совершенно бесполезно: потому что, в конце концов, как он мог противостоять ярости всех существующих войн, собранной воедино? И последним, что услышал Крейг, были злые, отчаянные слова: — Надеюсь, хоть теперь ты наконец-то заткнёшься, ублюдок.