Серебряная выдра

Была ночь. Люциус и Гермиона лежали на своей кровати в Малфой-мэноре. Гермиона спала ещё спокойным глубоким сном, а Люциус смотрел в потолок, на котором отражался тусклый лунный свет, лившийся через окно. Вскоре он должен был подключиться к её разуму и, как и в предыдущие несколько ночей, попытаться вытянуть тот её дурной сон в свою голову. Два дня назад Люциусу это почти удалось, но собственное его лицо, всякий раз являющееся ему в кошмаре Гермионы, настолько поражало Люциуса, что он терял самообладание и упускал момент. Люциус из её сна был старым и страшным. Он был седым, морщинистым, с безобразными жёлтыми зубами. Он пытал Гермиону, и выцветшие глаза его наливались кровью, губы кривились в хищном оскале. Кошмар этот, казалось, пугал даже самого Люциуса — настолько отвратительным он был. И всякий раз, когда Гермиона вот так спокойно спала рядом с ним, пока он, подобно её ночному стражу, пытался охранять её хрупкий сон от своего ужасного двойника, Люциус вглядывался в её беззаботное расслабленное лицо и задавался вопросом, почему каждую ночь, во сне она видит этого гадкого монстра? Утром же, после пробуждения, он украдкой смотрел на своё отражение в стоящем в другом конце комнаты зеркале, чтобы убедиться, что в действительности не является им. Перевернувшись на бок, Люциус и теперь посмотрел на лицо Гермионы. Сегодня она была особенно прелестной. Под щёку она подложила свою маленькую ручку, как делают дети, пухлые губки её были плотно сжаты, а брови даже во сне сохраняли свою умилительную серьёзность. Она казалась такой невинной. Люциус не смог сдержать улыбку. Ему невольно вспомнился Драко. Когда тот был маленьким, Люциус каждый вечер заглядывал в его комнату перед сном. Уложенный Нарциссой, тот мирно посапывал в своей кроватке, и выражение лица у него было совсем, как у Гермионы. Отчего, глядя на неё теперь, Люциус испытывал к ней весьма специфические чувства трепетной, почти отеческой любви и страстного, животного вожделения. Было в этом что-то не совсем нормальное, Люциус знал это и сам, но ничего не мог с собой поделать. После того как Драко уехал, а отношения с Нарциссой полностью разладились, в душе у него образовалась невероятная пропасть. Все люди, которые заполняли её раньше, почти в одночасье покинули его. Он лишился и любимого сына и жены, которую тоже когда-то любил, пусть, быть может, и не так сильно, как она того заслуживала. Даже он сам — человек, которого Люциус обожал всегда, пожалуй, более других, в конце концов опостылел ему. И всю эту пустоту в один миг смогла заполнить собой Гермиона. Она стала ему и возлюбленной, и женой, и даже дочерью, которой у него никогда не было. Она наполнила его жизнь новым смыслом, отчего он снова мог испытывать любовь и к самому себе. Но вот, губы у Гермионы дрогнули, ресницы едва различимо затрепетали. Люциус понял, что она начала видеть сон. В следующую секунду он вытащил из-под одеяла руку, которая уже держала палочку наготове.  — Легилименс, — прошептал Люциус и в следующую секунду откинулся на свою подушку. Сознание его стремительно стало погружаться в сон Гермионы. Долю секунды он словно бы летел по узкому белому тоннелю, после чего его выбросило в уже знакомый тёмный переулок. Всё, что происходило здесь, Люциус видел её глазами: она снова лежала на сырой холодной земле, снова Рон произносил над ней свои страшные слова, которые лишили Гермиону памяти. Сон был настолько реальным и каким-то липким, что Люциус и сам не сразу после пробуждения в белой комнате мог вспомнить, кто он и что здесь делает. В этот раз он, ко всему прочему, был сбит с толку, ещё и тем, что навестить Гермиону, пришёл ни кто иной, как его собственный сын. Драко здесь было уже за тридцать, и он медленно опустился на стул перед Гермионой.  — Ну, привет, Грейнджер, — насмешливо сказал он. Преодолевая желание Гермионы отвести глаза в сторону, на привычный кусок голубого неба в окне, Люциус с жадностью стал рассматривать его лицо. В реальности он не видел Драко уже более полугода, с собственной свадьбы и только сейчас понял, как скучал по нему всё это время. Сообщить сыну о том, что собирается вновь жениться и не на ком-нибудь, а на Гермионе Грейнджер, Люциус тогда лично отправился в Америку. Для него было крайне важно, чтобы сын принял и понял его выбор. Люциус понимал, что сам растил Драко в агрессивном неприятии к нечистокровным волшебникам и, несмотря на то, что тот, каким-то чудесным образом, не принял в конечном итоге эту обеднённую и лишённую всякой дальнейшей эволюции жизненную парадигму, всё же опасался, что Драко не простит ему предательства собственных идеалов. Однако, на удивление Люциуса, тот отнёсся к этой новости спокойно. Люциус помнил, как после её объявления Драко тяжело вздохнул и задал ему только один вопрос: «Ты счастлив?» — спросил он, и когда Люциус выдохнул слово «да», просто кивнул, сказав, что обязательно приедет на свадьбу. На свадьбу Драко приехал один, без Астории и Скорпиуса. Он вёл себя очень тихо: сдержанно поздоровался с друзьями Гермионы, побеседовал с её родителями и Рольфом Скамандером. Мистер и миссис Грейнджер отнеслись к нему очень дружелюбно, гораздо более дружелюбно, чем к самому Люциусу, который, в общем-то, был их ровесником и по понятным причинам не вызывал у них полного доверия. А по тому, как Джин Грейнджер смотрела на них обоих, Люциус понял, что с гораздо большей радостью, женщина хотела бы видеть у алтаря, подле своей дочери именно Драко, а не его отца. Кажется, только в тот момент Люциус и осознал, что, несмотря ни на что, Драко удалось вырасти достойным и весьма приятным молодым человеком, которым он мог гордиться.  — Знаешь, он никогда тебя не любил, — сказал внезапно тот, другой Драко, из сна Гермионы. — Не обманывай себя. Отцу ты была нужна лишь затем, чтобы тешить его самолюбие. Ну, подумай сама: одинокий, старый, ненавидимый всеми… А тут появилась ты — глупая, готовая исполнять все его желания грязнокровка! Сознание Люциуса свело судорогой от этих слов. Но Гермиона, глазами которой он взирал на окружающее пространство лишь флегматично отвела взгляд к окну.  — Честное слово, лучше бы ты осталась с этим идиотом Уизли! — хмыкнул Драко. — Пара как раз по тебе… Может ты и не была бы с ним счастлива, но, по крайней мере, есть вероятность, что он не сошёл бы с ума. Хоть какая-то польза от твоей никчёмной жизни! Или ты думала, что достойна носить фамилию Малфой? Думала, что обручившись с Люциусом, сразу станешь изысканной, уважаемой дамой, и по твоим грязным жилам потечёт наша благородная кровь? Да кто ты такая, чтобы покушаться на чистоту нашей крови? Отец просто пользовался тобой!..  — Оставь её, Драко, — раздался внезапно другой мужской голос. — Это моя игрушка… Люциус уже знал его — это был голос того мерзкого надменного старикашки. Усилием воли он перевёл взгляд Гермионы на этого человека — своего отвратительного двойника. Он был высокий, но плечи его были сгорблены, как в тот год, когда Люциус только вышел из Азкабана и уже не мог по-прежнему держать спину ровно. Взгляд его был болезненно злым, даже свирепым, как у попавшего в ловушку дикого зверя, готового растерзать каждого, кто посмеет к нему приблизиться, полный садизма и какого-то особого холодного презрения. Люциус содрогнулся от этого взгляда. Он встречал его в своей жизни уже не первый раз, и самым ужасным было то, что взгляд этот он видел раньше не во сне Гермионы, а наяву — в зеркале. Таким взглядом взирало на него собственное отражение в годы войны. Отражение опустившегося, растерявшего какое-либо достоинство человека, готового на совершение любой низости, ради жалкого стремления доказать отвергшей его стае собственную значимость.  — Она будет наказана, — произнёс этот монстр, и Люциус, который уже знал, что за этими словами последуют пытки, усилием воли начал тянуть страшный сон из сознания Гермионы на себя. Ощущение это было странное и весьма необычное, похожее на перетягивание одеяла или каната. Сама канва сна при этом будто бы деформировалась, лица и фигуры окружающих людей, стены, мебель и всё прочее, что находилось здесь, начинало плыть. Тянуть сон на себя было нелегко, потому как подсознание Гермионы, отчаянно сопротивлялось этому постороннему вмешательству. Оно воспринимало действия Люциуса как нечто враждебное, пыталось втянуть свой кошмар обратно, будто бы желая его развязки — этих ужасных пыток, которые и правда приносили Гермионе боль. Люциус знал это, потому как, и сам уже не раз ощущал её вместе с ней.  — Круцио! — воскликнул Люциус из сна Гермионы, и её пронзительный крик сотряс окружающее пространство. Сознание Люциуса, на секунду парализованное болью и криком продолжило отчаянно тянуть сон на себя. Люциус уже пожалел, что не начал вытягивать его сразу, что замешкался, увидев Драко и самого себя, но это странное любопытство, разгорающееся в нём всякий раз, когда он попадал сюда, охватывало его с такой силой, что он не мог позволить себе вытянуть из Гермионы сон раньше, чем появится его ужасный двойник. Он ждал этого страшного старого Люциуса почти с вожделением. Видя его, он получал вместе с чувством отвращения какое-то особенное удовлетворение. Он словно пытался, наглядеться на эту свою неприглядную копию. Запомнить каждую его черту, чтобы никогда таким не стать.  — Круцио! — снова воскликнул этот демон. Люциус с силой рванул ткань сна на себя, и в следующую секунду его выбросило вместе с ним в собственное сознание. Крик Гермионы потонул в его крике. Боль, которую он ощущал от пыток, возросла в разы. Вся она теперь досталась ему одному.  — Круцио! — глаза Люциуса из сна, горели кровожадным огнём, рот с отвратительными зубами, которые теперь были не просто жёлтыми, а гнилыми, кривился в свирепом оскале, длинные седые пряди его начали выпадать, обнажая череп обтянутый отвратительной сморщенной, покрытой бурыми пятнами и струпьями кожей. Настоящий Люциус смотрел в это лицо своими широко распахнутыми глазами и безуспешно пытался прийти в себя, ощутить зажатую в руке палочку. В этом сложном состоянии между явью и сном тело слушалось его плохо. Боль от пыток парализовала разум, и он отчаянно старался ухватиться за мысль, что всё это было лишь дурным сном, порождённым, ко всему прочему, даже не его собственным сознанием. Люциус тяжело вздохнул и постарался пошевелить пальцами скованной руки. Наконец он почувствовал гладкую твёрдую поверхность своей палочки. Преодолевая тяжесть и ломоту во всем теле, он поднял её к своей голове и начал вытягивать кошмар наружу. Оскаленное лицо мучителя снова начало растягиваться, уносясь куда-то вдаль из его сознания. Ненавистная белая комната же со всеми её обитателями стала очень маленькой, такой крошечной, словно Люциус смотрел на неё теперь через замочную скважину, пока она не пропала совсем. В голове его наконец воцарилась полная тишина. Кровь пульсировала в висках и он не без усилия открыл глаза. Гермиона лежала перед ним. Она спокойно спала. Лицо её было расслаблено и умиротворено. Люциус оторвал палочку от своего лба и посмотрел на мерзкую чёрную субстанцию, которая свисала с её конца. Она едва мерцала в лунном свете неприятным маслянистым блеском. Губы Люциуса дрогнули от отвращения. Он аккуратно встал с кровати и, взяв со стола небольшой, заранее подготовленный сосуд, опустил чёрную субстанцию на его дно. С губ сорвался вздох облегчения. Люциус медленно закупорил сосуд пробкой, поставил его обратно на стол, рядом положил палочку и согнулся в следующий момент пополам от острой боли, возникшей в его левом предплечье. Раздувшимися ноздрями он с шумом вобрал воздух, стараясь не проронить ни звука, дабы не нарушить сон Гермионы. На лбу проступила испарина. Преодолев приступ этой внезапной, такой знакомой, но, казалось, давно забытой боли, он снова схватил, скованной дрожью рукой, палочку и покинул спальню. В полумраке коридора, Люциус посмотрел на свою руку, туда, где у него когда-то была чёрная метка. Безобразные шрамы, оставшиеся от неё, пылали огнём. Перед отъездом Северус предупреждал его о том, что пограничное состояние между явью и сном, в котором он должен был пребывать, подключаясь к спящему сознанию Гермионы, могло вызывать подобные побочные эффекты. Глубокое проникновение в разум другого человека, было вмешательством и в своё собственное сознание. Это могло всколыхнуть в нем память о старых травмах, особенно тех, что зажили ещё не до конца. Шрамы, оставшиеся после исчезновения метки, были одними из таких. Время от времени они болели у Люциуса до сих пор. Боль эта, правда, была, в основном, тупая, не слишком досаждающая ему, однако, теперь её словно бы усилили в десятки раз. Стараясь хоть немного умерить её, он провёл дрожащими пальцами по своей руке. Проследовав в небольшую гостиную второго этажа, соседствующую с его спальней Люциус налил себе огневиски. Он и не подозревал, что эта боль снова станет когда-нибудь настолько яркой. Подумать только: каких-то семь лет назад он ощущал её постоянно! За последние годы Люциус, кажется, уже и забыл, как это было. Взмахнув палочкой, он разжёг в камине огонь и опустился в кресло напротив. Осушив бокал до дна, Люциус поставил его на небольшой столик и снова посмотрел на своё клеймо, призванное служить ему вечным напоминанием о том, кем он в действительности являлся. До сих пор он никогда не разговаривал об этих шрамах с Гермионой. Люциус видел, как всякий раз, когда взгляд её падал на них, она старательно отводила глаза в сторону. Ему даже казалось, что она до сих пор безотчётно боялась того, что когда-то было на их месте. Пусть самой чёрной метки уже не было на руке Люциуса — оставшееся от неё малоприятное напоминание всё ещё заставляло Гермиону невольно содрогаться. Люциус понимал, что перестать бояться метки, означало для Гермионы не просто смириться с его прошлым, что она, впрочем, сделала уже давно, но полностью принять его. А сделать это Гермиона, несмотря ни на что, была пока не в состоянии. Это было противно её собственной сути, и Люциус не мог упрекать её за это. В конце концов, он был просто не вправе требовать от Гермионы менять себя в угоду ему так сильно. Объединение разумов, которые они практиковали в последнее время, позволило ему во многом начать понимать её лучше. Гермиона в своей голове была ещё сущим ребёнком. Очень умным, взрослым, волевым, но обладающим ещё таким незамутнённым, почти невинным восприятием этого мира, ребёнком, что он невольно умилялся этому. Как удалось ей сохранить свою чистоту и искренность, несмотря на всё то, что ей довелось пережить? Северус попросил его не слишком глубоко проникать внутрь её сознания. Взаимная легилименция не проходила бесследно. Слишком частое и настойчивое вмешательство в разум друг друга могло повлиять на сохранение целостности их собственных «я». Чужие мысли, так или иначе, закреплялись в другом сознании, обретая там новую жизнь, вызывая мутации, подобно проникшему в организм вирусу или токсичному веществу. Кроме того, состояние, в котором Люциус и Гермиона находились в момент воссоединения, было слишком уж соблазнительным для них обоих, слишком приятным, способным вызвать привыкание, а это не сулило ничего хорошего, отчего они договорились не прибегать к взаимной легилименции слишком уж часто. Они даже решили, что освоят окклюменцию сразу, после того, как Гермиону перестанут беспокоить дурные сны. Люциус не был против. Наоборот, он даже хотел иметь возможность закрывать от Гермионы свой разум, потому как боялся, что она может разглядеть в нём что-то, чего ей знать не следовало. Гермиона, конечно, уверяла, что Люциусу не стоит этого боятся. Говорила, что и так полностью приняла его таким, какой он был, но Люциус знал, что правдой это было только отчасти. Гермиона не старалась обмануть его тем самым. Скорее, она пыталась убедить в этом саму себя. Не потому ли, обретя доступ ко всем его мыслям и воспоминаниям, она даже не пыталась погружаться в них, предпочитая плавать где-то на их поверхности? Люциус чувствовал, что Гермиона боялась проникать туда, в самую его суть и считал это правильным. В конце концов, его прошлое было только его прошлым, и Гермиона не должна была иметь к этому абсолютно никакого отношения. Она являла собой его настоящее, а потому важным для Люциуса было только то, каким она видела и принимала его сейчас. В задумчивости он провёл пальцами по своим шрамам. Боль уже не была такой острой, она снова стала тупой и тягучей, и, медленно поднявшись с кресла, Люциус побрёл в спальню. Там с минуту он ещё постоял у стола, где находилась склянка с кошмаром Гермионы, в очередной раз, задаваясь вопросом, что же всё-таки значил для неё тот свирепый демон из её сна? Была ли это только злая шутка её, растревоженного тяжёлым потрясением, сознания или же она до сих пор безотчётно боялась его самого?  — Люциус? — сонный голос Гермионы вывел его из тяжёлых размышлений.  — Почему ты не спишь? — он обернулся, обратив на неё внимательный взгляд.  — Не знаю, я просто проснулась, — сказала она. Люциус опустился на кровать, рядом с ней.  — Помнишь что-нибудь?  — Что? — не поняла она.  — Сон, — прошептал он. — Свой кошмар.  — Нет, — Гермиона на секунду запнулась. — Мне вроде бы и не снилось пока ничего…  — Хорошо, — выдохнул он, ложась рядом с ней, и, прикрыв глаза, повторил: — Хорошо. Гермиона придвинулась к нему ближе, забираясь в его объятия. Нежные губы её коснулись его шеи, и Люциус уронил голову на подушку. Лоб и глаза его охватила странная ноющая усталость, и только сейчас он осознал, что был полностью обессилен. Тело Гермионы горячее, соблазнительное, родное крепко прижималось к его телу, даря покой и умиротворение. Пальцы Люциуса погладили шёлковую кожу Гермионы на её плече.  — Спи, — прошептал он, целуя её в лоб. — Спокойно спи…

***

Спустя несколько часов наступил рассвет, и Люциус, голова которого раскалывалась теперь от боли так, словно вчера он изрядно перебрал с огневиски, поднялся с кровати и направился в кухню, дабы выпить чашку кофе перед опостылевшей ему работой в министерстве. Гермионы в постели уже не было, и, когда Люциус спустился на первый этаж, до его обоняния донесся запах свежей выпечки. Заглянув в кухню, он тяжело оперся о дверной косяк и с улыбкой посмотрел на залитую ярким утренним солнцем Гермиону, которая готовила завтрак, мурлыча себе под нос веселую песенку. Солнечные зайчики играли в её волосах. Не заметив присутствия Люциуса, она распахнула духовку и извлекла оттуда ароматный яблочный пирог. Люциуса всегда забавляло то, что на кухне Гермиона вела себя как маггл. Она практически не пользовалась палочкой во время приготовления еды, и он с большим любопытством наблюдал за этой умилительной картиной, которую, по правде говоря, ему доводилось видеть нечасто.  — Люциус? — воскликнула Гермиона, ставя на стол готовый пирог. — И долго ты тут стоишь? Она положила прихватки и, сияя улыбкой, подошла к нему. Сегодня в её медовых, обращённых на него глазах, таилось какое-то особенное тепло.  — Минуты две, — проговорил он, распрямив плечи.  — А я приготовила тебе завтрак, — сказала Гермиона. — Иди в столовую, я сейчас всё принесу. Поцеловав её в лоб, Люциус направился в соседнюю комнату. В глазах у него всё двоилось, боль в голове усилилась и, войдя в столовую, он тяжело опустился на свой стул.  — У тебя сегодня какое-то особенно хорошее настроение, — прокомментировал Люциус, когда Гермиона вошла в комнату с подносом.  — А у тебя, подозреваю, ужасно болит голова? — почему-то очень радостно спросила Гермиона.  — Да, Мерлин, это просто невыносимо! — воскликнул Люциус, закрывая лицо ладонями. — Но откуда ты…  — Я заметила склянку с моим кошмаром на столе, — улыбнулась Гермиона. Она села Люциусу на колени и, обвивая руками его шею, шепнула: — У тебя получилось!  — Да, признаться, это было не так-то просто, — проговорил Люциус. — Но я в своей жизни делал и куда более неприятные вещи…  — Спасибо! — Гермиона поцеловала его в щёку. Её лицо по-прежнему было озарено улыбкой, а глаза светились благодарностью.  — Что ж, — Люциус, поглаживая Гермиону по бедру, невольно улыбнулся в ответ. — Я рад, что это принесло тебе радость. И всё-таки, что на счёт этой боли?  — О, не переживай из-за неё! В твоём кофе уже подмешано зелье, которое полностью избавит тебя от неё!  — Так, давай же его сюда скорее! — воскликнул Люциус, выхватывая из рук Гермионы чашку с ароматным напитком. Гермиона поднялась с его колен.  — Не выпивай всё разом! Я специально развела зелье в кофе, потому как в чистом виде оно ужасно гадкое на вкус, и пить его нужно маленькими глоточками. Люциус закивал и, сделав небольшой глоток, откинулся на спинку стула.  — В следующий раз будет легче, — сказала Гермиона. — Твой мозг просто не привык к тому, что ты совершил прошлой ночью. С каждым разом боль будет всё меньше… Люциус поставил чашку на стол и, обхватив Гермиону за талию, притянул её к себе.  — Ради тебя, я готов терпеть даже эту боль, — прошептал он. Люциус провёл пальцами по лацканам её лёгкого шёлкового халатика, обнажая грудь Гермионы. Губы его коснулись её нежного, как лепесток розы соска. Гермиона, погрузила свои пальцы в волосы Люциуса и мягко помассировала ему голову.  — О, — протянул Люциус, запрокинув её назад. — Ты великолепна! Гермиона засмеялась и, взяв со стола чашку с кофе, приложила её к губам Люциуса. Тот сделал глоток.  — Пирог остынет! — сказала Гермиона, отходя от Люциуса.  — Пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз ел на завтрак домашний пирог? — усмехнулся он, отламывая вилкой кусочек.  — Наверное, я должна чаще готовить тебе по утрам, — озадаченно проговорила Гермиона, садясь на соседний стул. — Я же всё-таки твоя жена…  — Мы это уже обсуждали… Хозяйка этого дома никогда не будет выполнять роль прислуги, — произнёс Люциус и, усмехнувшись, добавил: — Ты же знаешь, что за эти годы я научился заботиться о себе сам.  — Да, я помню об этом, — снова улыбнулась она. — Но мне не в тягость… В конце концов, я же могу делать это хотя бы время от времени?  — И всё же, нам нужно завести слугу, — добавил он и, предвосхищая возражения Гермионы, произнёс: — Я хотел сказать…  — Я поняла, Люциус, — кивнула она. — Если хочешь, мы можем завести даже эльфа…  — Эльфа? — выдохнул он. Глаза его округлились от удивления. — Ты же это не серьёзно? Гермиона глубоко вздохнула и, погладив пальцами поверхность стола, сказала:  — Я много думала и пришла к выводу, что не хочу, видеть в нашем с тобой доме посторонних людей. Кухарок, горничных… Учитывая отношение общественности к нам…  — Если проблема только в этом, — возразил Люциус.  — Нет, не только, — добавила Гермиона. — Я просто не привыкла к такой жизни. Но ты прав, этот дом слишком большой, чтобы я занималась им одна, да я и не готова… Я хочу снова работать. Она несмело взглянула на Люциуса.  — Так значит, ты согласна на то, чтобы мы завели домовика?  — Взяли на работу, — уточнила Гермиона. — Мы примем на работу свободного домовика. Он будет делать всё то же, что и любой другой домовик, но мы будем ему за это платить.  — О, Мерлин, — выдохнул Люциус, облокотившись о стол.  — Я знаю, ты считаешь это неприемлемым, но…  — Да нет же! — воскликнул он. На лице его засияла улыбка. — Я готов на любые твои условия!  — Так значит, ты согласен? — Гермиона смутилась.  — Конечно! Я согласен уже на всё, только бы в этом доме снова появился домовик, и мне бы не приходилось тратить свою магию на отглаживание рубашек и выжимание себе сока из апельсинов!  — Да уж, то на какие страшные лишения ты пошёл, взяв меня в жёны — действительно ужасно! — рассмеялась Гермиона.  — Кто бы мог подумать, что это утро может быть настолько счастливым, — приподняв бровь, прокомментировал Люциус, допивая кофе.  — Только обещай, что будешь обращаться с ним как с равным!  — Как с равным, говоришь? — Люциус пригладил волосы у себя на затылке. — Быть может мне ещё снимать перед ним всякий раз шляпу? Как думаешь, мне стоит начать носить ради этого шляпы?  — Люциус! — Гермиона тронула его за руку. — Я только прошу тебя быть вежливым с ним.  — Будет сделано, моя госпожа! — Люциус приподнял невидимую шляпу и склонил голову. Гермиона снова залилась смехом и, вскочив со своего места, заключила Люциуса в объятия.

***

Спустя несколько дней, Люциус и Гермиона стояли на пороге своего поместья и с волнением вглядывались вдаль.  — Он должен был прибыть уже пять минут назад, — раздражённо произнёс Люциус. — Что за домовик такой, который в первый же день опаздывает на своё рабочее место?  — Он трансгрессирует из Америки, — сказала Гермиона. — Ты сам знаешь, какие могут возникнуть при этом сложности!  — Ой, прекрати, это же эльф! Они трансгрессируют совсем не так как мы! — Люциус скривил лицо. В следующий момент за воротами показалась вспышка, и появившаяся маленькая фигурка двинулась в сторону поместья.  — Ну вот, он и здесь! — вздохнув с облегчением, произнесла Гермиона.  — Шесть минут, — прошептал Люциус, и Гермиона легко ударила его тыльной стороной руки в грудь.  — Помни о том, что ты мне обещал!  — Да-да, быть вежливым с ним, — закатил глаза он.  — Этот эльф не из тех безропотных бедолаг, которые населяют Британию. Это по-настоящему свободный эльф, один из тех, кто ещё в начале века эмигрировал в Штаты, — патетично заметила Гермиона.  — Мерлин, почему нельзя было вызвать кого-то из последователей Добби?  — Потому что в дом Малфоев никто из них не пойдёт работать добровольно! — ядовито заметила Гермиона, добавив: — Улыбайся, прошу тебя! Пожилой и вполне упитанный эльф, в отлично скроенном полосатом костюмчике, с небольшим кожаным кейсом в руках, уже приблизился к ним.  — Очень рады, что вы наконец прибыли! — воскликнула Гермиона, улыбаясь во все свои тридцать два зуба. — Добрались, надеюсь без проблем?  — Какие ещё могут быть проблемы, милочка? — презрительно хмыкнул эльф. Люциус с шумом втянул ноздрями воздух, и Гермиона с силой сжала его руку.  — Ну что ж, — нервно засмеялась она. — Вы, конечно, уже знаете наши имена, но позвольте представиться: меня зовут Гермиона, а это мой муж Люциус. Она слегка наклонилась, протягивая эльфу руку, и тот пожал её. Люциус не шелохнулся. Домовик смерил его презрительным взглядом и признёс:  — Зовите меня мистер Бэгз, — и, несколько раздражённо, спросил: — Может быть, пригласите меня уже в дом? Гермиона услышала, как Люциус на мгновение даже прекратил дышать.  — Ах, конечно! — воскликнула она. — Проходите, пожалуйста. Мы, просто, так рады вашему прибытию! Особенно Люциус вас очень ждал! Она отошла в сторону, впуская мистера Бэгза внутрь, и домовик с важным видом прошествовал в холл.  — Да, дом большой, — произнёс он. — Обойдётся по двойному тарифу. Зайдя в большой зал, он уселся на диван, расположив рядом с собой свой маленький чемоданчик.  — Никаких проблем! — улыбнулась Гермиона. — Мы согласны на ваши условия.  — Надеюсь, агентство успело отправить вам перечень моих требований относительно комнаты, в которой я буду жить?  — Перечень требований? — выдохнул Люциус.  — Да! — воскликнула Гермиона, делая шаг вперёд, тем самым отгораживая Люциуса от мистера Бэгза. — Я всё получила и лично обустроила одну из гостевых комнат первого этажа в соответствии со всеми вашими пожеланиями!  — Даже не согласовав со мной, — прошипел Люциус.  — У мистера Малфоя, кажется, есть какие-то вопросы? — улыбнулся мистер Бэгз.  — Ну что вы, — отмахнулась Гермиона.  — Да, я бы хотел кое-что уточнить, — сказал Люциус. Он мягко отодвинул Гермиону в сторону. — Вы всегда, мистер Бэгз, — он сделал особое ударение на слове «мистер», — ведёте себя подобным образом со своими работодателями?  — Прошу прощения? — невозмутимо уточнил эльф.  — Я имею в виду, опаздываете на встречу, позволяете себе бросать надменные взгляды на хозяев дома, в котором собираетесь работать по «двойному тарифу», без спроса забираетесь на диван, тогда как вам не предлагали садиться…  — А вы всегда такой напыщенный и желчный? — парировал тот. Гермиона взглянула на Люциуса и увидела, что брови у него взлетели на лоб, а рот приоткрылся от возмущения.  — Люциус! — взмолилась Гермиона. — Если ты продолжишь в том же духе, то в этом доме и правда больше никогда не будет домовиков, потому как никто просто не согласится здесь работать!  — Ваша жена дело говорит, мистер Малфой! — хмыкнул эльф. — Молва о вашем свинском отношении к нам уже давно вышла за границы старушки Британии! Честно говоря, никто из наших парней и не решился бы идти к вам работать. Моей ноги бы здесь тоже не было, уж поверьте, если бы не мой четвероюродный братец, который вот уже три года служит у вашего сына. Когда парни всей конторой отказались от вашей заявки, я потолковал с ним и тот дал мне исключительно положительные отзывы о своём мистере Малфое. По моей просьбе, он даже попросил его дать небольшое резюме о вас. Нельзя сказать, что картина сложилась очень уж радужная, но тот факт, что в этом доме нынче хозяйничает ваша новая супруга, а, по словам вашего сына, она одна из самых доброжелательных и вежливых персон, среди всех кого он когда-либо знал, я посчитал возможным для себя принять ваше предложение.  — Драко так сказал? — удивилась Гермиона. Щеки её запылали.  — Однако всё это совсем не означает, что мы будем здесь плясать под вашу дудку, — зло выплюнул Люциус. — Хотите двойной тариф — пожалуйста. Отдельную комнату — прекрасно! Но не стоит переходить черту и вести себя так, словно мы вам чем-то обязаны. В конце концов, для вас это только работа, за которую мы хорошо вам заплатим.  — Вот это уже больше похоже на деловой разговор! — воскликнул мистер Бэгз. — Однако и вы не думайте, что я безропотно буду исполнять все ваши прихоти в любое время суток. У меня, так же как и у любого свободного эльфа, есть определённые права, с которыми по контракту, вы будете обязаны считаться. Так, например, туда входят выходные дни, личное время в течение суток, норма выполненной за день работы и иные нюансы. Всё это изложено вот в этом документе. Мистер Бэгз открыл свой кейс и извлёк из него довольно увесистый свиток. Он протянул его Люциусу и тот не без раздражения выхватил его у него из рук.  — Ты это читала? — Люциус обратился к Гермионе.  — Конечно! — воскликнула та. — Я же должна была убедиться, что условия работы мистера Бэгза достаточно приемлемы и соответствуют оплате!  — Она с детства пытается бороться за ваши права, — хмыкнул Люциус.  — Да-да, «Г.А.В.Н.Э.»! — кивнул эльф. — Ваш сын рассказал моему братцу и об этом. Парни у нас в конторе ржали как кентавры во время случки!  — О, Мерлин! — лицо у Гермионы стало пунцового цвета. — Мне было всего пятнадцать!  — Я бы попросил вас, мистер Бэгз, не выражаться впредь подобным образом, — сказал Люциус. — Не знаю, как у вас там, в Америке, но здесь, в «старушке Британии», в хороших домах не слишком жалуют подобные сквернословия.  — Ага, — кивнул эльф, и Люциусу показалось, что с его стороны это был сарказм. — Но не беспокойтесь, вы больше от меня подобного не услышите.  — Очень надеюсь, — ядовито заметил тот.  — Ну что ж, как я понимаю, мы с вами договорились? — мистер Бэгз расплылся в дружелюбной улыбке.  — Да! — воскликнула Гермиона. — Как я уже сказала: мы очень вам рады, правда, Люциус? Люциус молчал, буравя эльфа тяжёлым взглядом.  — Не переживайте, мистер Малфой, — произнёс тот. — Я хорошо знаю свою работу. В свитке, что я вам дал, есть множество рекомендаций и отзывов от прочих семей, в которых я успел поработать за последние восемьдесят лет. Если желаете, можете поизучать их пока, а уж потом подпишем с вами контракт.  — Ты читала рекомендации? — снова обратился к Гермионе Люциус.  — Конечно! — шепнула та. — Все они только положительные.  — А тех, кто собирался написать отрицательные, просто уже нет в живых! — загоготал мистер Бэгз. Люциус и Гермиона с удивлением воззрились на него.  — Да шучу я, шучу, — проговорил тот. — Мне, конечно, говорили, что у англичан напрочь отсутствует чувство юмора, но я даже и не подозревал, что настолько!  — Что ж, пожалуй, мне и правда нужно время для того чтобы переварить всё это, — повёл бровью Люциус и, отдавая Гермионе увесистый свиток с правами и рекомендациями эльфа, добавил: — А ты, если уверена, можешь подписать с мистером Бэгзем контракт. Все полномочия в этом вопросе я отдаю в твои руки. В следующее мгновение он покинул большой зал, и Гермиона, облегчённо вздохнув, улыбнулась мистеру Бэгзу.

***

Люциус вошёл в свой кабинет и, приложившись спиной к двери, прикрыл глаза. Мысленно он вопрошал у Высших сил, до каких пор они будут испытывать его подобным образом? Принять тот факт, что магглорожденные волшебники должны иметь все те же права, что и чистокровные — это одно, но терпеть панибратство, граничащее с хамством, от собственного домовика, не имея возможности хорошенько отодрать его за уши — это совсем другое!  — До чего я докатился? — покачал он головой. — Мерлин… Если бы отец только знал… Люциус прошёл по комнате и медленно опустился в своё широкое кожаное кресло за большим дубовым столом. В следующий момент, прямо перед его носом возник небольшой серебряный поднос. На нём стоял графин с огневиски, бокал, уже наполненный на треть, стакан со льдом и маленькое блюдечко с шоколадом и аккуратно нарезанными дольками лимона. Уставившись на появившиеся предметы, Люциус глубоко вздохнул. Приподняв бровь, он медленно взял в руку бокал с огневиски.  — Ну что ж, может всё сложится не так уж и плохо, — прошептал он, откинувшись на спинку кресла, и сделал глоток.