Серебряная выдра

С появлением в Малфой-мэноре эльфа-домовика, жизнь Гермионы и Люциуса стала заметно проще. Мистер Бэгз оказался весьма неплохим малым. Он с терпимостью воспринимал не всегда любезное отношение своего нового хозяина и, вопреки опасениям Люциуса, выполнял свою работу на самом высоком уровне. Люциус же, которого поначалу смущал крутой нрав мистера Бэгза, постепенно смирялся с тем фактом, что новый домовик не являлся его собственностью. Он стал воспринимать его как некую живую субстанцию, способную подносить ему пищу, чистить одежду и выполнять прочую работу по дому, но на которую, однако, сам Люциус не имел никакого особого влияния. Общался он с домовиком в основном односложно, не утруждая себя проявлять чрезмерное дружелюбие, но всё-таки был доволен тем, что снова мог позволить себе жить прежней жизнью, не занимая свою голову бытовыми проблемами, без крайней необходимости. Гермионе же мистер Бэгз очень скоро пришёлся по душе, и если сперва она даже побаивалась сказать ему лишнее слово, то со временем ей удалось с ним поладить. Каждый день, в пять часов вечера, когда до возвращения Люциуса оставался час, и домовик подавал Гермионе чай, она всякий раз просила его составить ей компанию. Мистер Бэгз рассказывал ей о жизни эльфов в Америке, ударялся в воспоминания о своих прошлых хозяевах, и Гермиона замечала, что он никогда не отзывался о них плохо. Кроме того, Гермиона теперь полностью была освобождена от домашних дел и могла проводить всё своё время в лаборатории, продолжая разрабатывать новые снотворные зелья. От того, что Люциусу практически всегда удавалось вытянуть из её головы дурной сон, кошмары беспокоили её теперь всё реже, но Гермиона всё равно задалась целью разработать серию препаратов, которые позволили бы другим людям, испытывающим похожие проблемы, справляться с кошмарами самостоятельно, без применения легилименции. Так, жизнь Гермионы и Люциуса потекла своим чередом, обретя наконец благообразный вид, которого они оба давно желали.

***

Четвертого апреля у Люциуса был день рождения. Дата была не круглая. Ему исполнялось пятьдесят два, и отмечать праздник было решено не в Британии. Люциус взял в министерстве небольшой отпуск, и они с Гермионой вдвоём отправились на юг Франции, понежиться в лучах тёплого средиземноморского солнца. На Лазурном побережье, Гермиона и Люциус остановились в небольшой магической деревеньке под незатейливым названием Ла-Мажи-сюр-Мер [1], расположенной где-то между Антибом и Монако. Точного расположения деревеньки никто не знал, поскольку оно держалось в строжайшем секрете не только от магглов, но и от магов, являющихся гражданами других стран, а попасть сюда можно было лишь миновав портал, расположенный в магической части железнодорожного вокзала Ниццы. Ла-Мажи-сюр-Мер стоял на берегу живописной бухты. Цвет воды у кромки здесь был светло-голубой, с примесью бирюзы, на глубине же — переходил в насыщенно-синий, почти ультрамариновый. Мягкие волны мерно бились о галечный берег, разбиваясь белоснежной пеной, обтачивающей и без того гладкие серые камушки. Весеннее солнце в этот период уже хорошо прогревало воздух, озаряя своим теплом разноцветные маленькие домики, спускающиеся по крутым склонам бухты к самой воде. Над головами гуляющих по набережной людей, с криками пролетали группы чаек. Временами они спускались на берег, а потом снова уносились ввысь. Находясь здесь, Гермиона впитывала окружающее пространство всеми имеющимися у неё органами чувств. Она с жадностью поглощала это море глазами и не могла им насытиться, вдыхала его солёный воздух так глубоко, что в лёгких начинало першить, слушала музыку его прибоя, впитывала кожей прохладные брызги на своём лице и думала только о том, что это должно быть был её рай. И рай этот становился ещё более прекрасным от того, что рядом с ней был он. Люциус, одетый в лёгкий белый свитер и тёмно-синие бриджи, с по обыкновению несколько надменным выражением лица, вальяжно разгуливал по искрящемуся лазурью берегу, и Гермиона не могла не улыбаться, не могла не смеяться от переполняющего её всепоглощающего счастья, которое она испытывала, наслаждаясь этой картиной. Когда Люциус, приманив к себе, заключал её в тёплые объятия, целовал в губы, глаза и лоб, Гермиона понимала, что не была так счастлива, наверное, даже во время их медового месяца в Австралии. Она оглядывалась на прошедший год, вспоминая все трудности, с которыми им пришлось столкнуться, и по-настоящему гордилась собой и Люциусом. Сколько раз оба они были на грани! Сколько раз их положение казалось ей безнадёжным, но, несмотря ни на что, они справились со всем, что уготовила им судьба. И вот теперь они были здесь. Вдвоём пришли на этот берег, в эту прекрасную точку времени и пространства, наполненную абсолютным покоем и счастьем, не растеряв своей любви, а только укрепив свои чувства. Гермиона сжимала Люциуса в своих руках, и ей казалось, что тем самым она обнимает весь мир.

***

В один из дней Гермиона и Люциус, плечом к плечу сидели в удобных плетёных креслах небольшого, расположенного прямо на набережной кафе. Лёгкий ветер ласкал их лица и, подставив их под лучи полуденного солнца, они медленно потягивали местное розовое вино. Неподалёку, у самого берега резвились дети, Гермиона смотрела на них, и в душе её зарождалось какое-то особенное, ещё не известное ей до сих пор чувство. Одна маленькая девочка постоянно дёргала игравшего с ней маленького мальчика за верёвочки на кофте, с радостным смехом отбегая в сторону всякий раз, как только тот собирался её схватить. Там ещё была собака — чёрный французский бульдог, который вприпрыжку всюду следовал за ними. Гермиона улыбалась. Некоторое время назад, она стала замечать за собой, что дети всё чаще начинали её забавлять. Было в их играх и звонких голосках что-то притягательное, что-то любопытное для неё, чего она, кажется, не замечала раньше. Временами Гермиона вспоминала, как на позапрошлое Рождество, навестив Гарри, оставленного в одиночестве с пятью маленькими детьми, она обнаружила его дом в сущем беспорядке, вызвавшем тогда в её душе, лишь неподдельный ужас. Теперь же, сидя вот так на набережной, рядом с Люциусом, всё это уже не казалось ей таким страшным. Девочка в очередной раз дёрнула мальчика за кофту и побежала в сторону, совсем не смотря себе под ноги, отчего споткнулась о камень и упала. Из глаз её брызнули слёзы. Гермиона едва заметно охнула, но в следующий момент снова улыбнулась: мальчик протянул девочке руку и очень трогательно начал утешать её. Бульдог вился вокруг них кругами, отбегая всякий раз, когда накатывающая на берег волна подмачивала ему лапы. Гермиона перевела взгляд на Люциуса. Его глаза были обращены совершенно в другую сторону. Вздохнув, она провела пальцами по его щеке. Люциус вздрогнул и посмотрел на неё. У него было красивое лицо. Очень красивые серые глаза. Гермиона подумала о том, что у них, должно быть, могли получиться весьма симпатичные дети. В следующую секунду за спинами их раздался отчаянный детский плач. Губы Люциуса нервно дрогнули. Гермиона повернула голову и увидела совсем ещё молодую женщину, севшую за соседний столик и вынимающую из прогулочной коляски своего ребёнка.  — Мерлин, — выдохнул Люциус. — Начинается…  — Думаю, она его сейчас успокоит, — произнесла Гермиона. В следующий момент послышалось тихое воркование женщины. Она говорила на итальянском, и пыталась, очевидно, убедить своего сына, которого звали Франческо замолчать, однако, крик его только усилился. Люциус с шумом вобрал носом воздух.  — Может уйдём? — предложила Гермиона.  — Я ещё не допил вино, — не скрывая своего раздражения, заметил он. Вскоре плач Франческо превратился в оглушительный вой, который больше напоминал пожарную сирену.  — Невозможно! — всплеснул руками Люциус, вскинув глаза к небу. Он повернулся к женщине и, как можно более вкрадчиво, произнёс на французском: — Прошу прощения, мадам, но не могли бы вы что-нибудь всё-таки сделать со своим ребёнком?  — Вы же видите, что я пытаюсь, — огрызнулась итальянка. Волосы её растрепались. Она отчаянно махала своей волшебной палочкой, колдуя разноцветные мыльные пузыри. Пузыри мерно плыли по воздуху, призванные, очевидно, отвлечь Франческо, но он на них даже не смотрел.  — Поставьте тогда на него изолирующие звук чары! — предложил Люциус. — Он мешает другим людям наслаждаться жизнью! Мыльные пузыри прекратили вылетать из палочки. Лицо женщины вытянулось, а брови нахмурились.  — Вот и поставь изолирующие звук чары на себя, умник! — воскликнула она. — Наслаждаться жизнью ему мой ребёнок, видите ли, мешает! Выискался тут! Ты что, аристократ какой, что ли? Люциус уставился на неё полным возмущения взглядом.  — Вообще-то да! — воскликнул он, на английском, и в ответ ему последовал безудержный поток слов на чистом итальянском. Гермиона ничего не поняла, но по лицу Люциуса, который в общем-то, знал и этот язык, ей стало понятно, что женщина произнесла в его адрес что-то не самое доброе. Франческо от всего этого закатился плачем ещё сильнее. Итальянка бросила в сторону Люциуса и Гермионы ещё один злобный взгляд и снова начала колдовать мыльные пузыри. Люциус, лицо которого было уже пунцовым от возмущения, вытащил из бумажника крупную купюру и, оставив её на столе под своим недопитым бокалом вина, быстро поднялся с места. Гермиона последовала за ним. Настроение у Люциуса было испорчено. Гермиона молча шла за ним по набережной. Чувства у неё были смешанные. Люциус порой был излишне чувствительным ко многим вещам. Особенно он ненавидел всё, что хоть в какой-то мере нарушало его комфорт и покой. Осуждать она его за это не могла. Он просто был тем, кем был, и было глупо требовать от него терпимости сестры милосердия и понимания святого отца. Однако его столь острая реакция на детский плач, заставила её испытать что-то вроде огорчения. Через несколько минут они вышли в порт, где стояли частные прогулочные яхты разных богатых магов со всего мира. Людей в порту было немного, и, в воцарившемся вокруг них покое, Люциус начал постепенно успокаиваться. Походка его снова стала расслабленной, а лицо приобрело невозмутимый вид. Гермиона взяла его за руку, и он с теплотой её сжал.  — Может нам следует завести яхту? — шутки ради спросила Гермиона, повисая на плече Люциуса. Ей хотелось скорее развеять остатки возникшего напряжения.  — О, я смотрю, ты начала входить во вкус? — приподнял он бровь.  — Да, — улыбнулась Гермиона. — Ну, мы же, в конце концов, богачи. Ведь так?  — Что-то в этом роде, — усмехнулся Люциус и, указав на небольшую моторную круизную яхту, спросил: — Как тебе, например, вот эта? Гермиона смерила её оценивающим взглядом. Яхта под названием «La pureté» была красивая, элегантная, не более двенадцати метров в длину, не новая, но пребывающая в прекрасном состоянии. Впрочем, Гермиона не слишком разбиралась в яхтах.  — М-м, — протянула она с серьёзным выражением лица. — Маловата, что-то!  — Ну, знаешь ли! — выдохнул Люциус.  — Я больше люблю паруса! — отмахнулась она, уверенно проходя мимо. — Так вот! Как-то это неправильно, что у нас, как у всех приличных богачей, нет яхты, ты не находишь? Люциус ничего не ответил. Гермиона обернулась и увидела, что он смотрит на неё с каким-то странным, шутливым выражением лица.  — Кто тебе сказал, что у меня нет яхты? — спросил наконец он.  — Что?! — воскликнула Гермиона, уставившись на Люциуса широко распахнутыми от удивления глазами.  — Ну, ты никогда не спрашивала, — произнёс он так, словно разговор шёл о чём-то будничном и банальном.  — И ты всё это время скрывал от меня яхту? — воскликнула Гермиона, хватая Люциуса за руки. — И где же она? В Британии?  — Нет, — мотнул он головой. — Вот, прямо здесь. Глаза Гермионы расширились ещё сильнее.  — Здесь? Но мы уже три дня здесь! Что же ты молчал?  — Я может быть, затем тебя сюда и привёл, чтобы наконец-то вас познакомить, но ты её немного обидела, назвала маленькой…  — Это была она?! — Гермиона бросилась обратно к той самой яхте, которую она столь опрометчиво не оценила. Подбежав к ней, она снова прочитала её название и ударила себя ладонью по лбу. — La pureté! Чистота! Ну конечно! И как я не догадалась сразу?!  — Да, жизнь со мной тебе явно на пользу не пошла! — засмеялся Люциус. — Так что? Маловата?  — Прекрати! — Гермиона не могла сдержать улыбку. — Я же пошутила! Поверить не могу, что у тебя есть яхта! Ну, чего же ты ждёшь? Я хочу скорее подняться на борт! Люциус достал из кармана палочку и произнёс пароль: «La pureté gagne toujours» [2]. В следующее мгновение трап у яхты опустился к их ногам.  — Прошу, миссис Малфой, — сказал он, пропуская её вперёд. Гермиона, с лица которой не сходила счастливая улыбка, взошла на борт, и Люциус устроил ей небольшую экскурсию. Яхта имела три уровня: верхняя крытая палуба с рубкой, салон с обеденной зоной и две полноценные каюты со всеми удобствами внизу. В одной из кают находилась довольно большая двуспальная кровать. Пока Гермиона с детским любопытством, осматривала всё вокруг, Люциус, посмеиваясь над ней, извлёк из шкафчика бутылку вина и два бокала.  — Я не был здесь уже очень давно, — произнёс он, и Гермиона различила в его голосе тоску. — Всё хотел продать… как и дом.  — У тебя был здесь дом? — не переставала удивляться Гермиона, следуя за Люциусом в салон. Наполнив бокалы красным вином, они расположились друг напротив друга, на удобных, обтянутых светлой кожей, диванах.  — Да, когда-то был, — кивнул он. — После войны мы решили его продать. Нарцисса, по правде говоря, думала, что я продал и яхту. Но я почему-то не смог этого сделать. С ней связано столько воспоминаний, — Люциус вздохнул. — Хороших воспоминаний.  — Не припомню, чтобы Драко хоть раз хвастался тем, что у вас есть дом во Франции и яхта, — сказала Гермиона.  — О! — воскликнул Люциус. — Он ненавидит эту яхту, пожалуй, больше чем меня! Пока все его такие же, как и он, чистокровные друзья слизеринцы весело проводили летние каникулы в элитном лагере в Уитернси, Драко был вынужден торчать в этом скучном городе, на дурацкой яхте со своими родителями. Это, правда, длилось недолго — курса до третьего…  — Да, у Драко было тяжёлое детство! — хмыкнула Гермиона и, сделав глоток вина, добавила: — Ты не прав…  — В чём именно?  — Он не ненавидит тебя.  — Бессмысленный разговор, — отрезал он.  — Люциус! — Гермиона поднялась со своего места и села рядом с ним. — Он любит тебя! Ты был для него примером для подражания. Героем во плоти! Самым впечатляющим человеком, которого он знал! Он же сам так всегда говорил. Люциус погладил Гермиону по спине и, приподняв бровь, сказал:  — Да, но всё это в одночасье рухнуло, и он понял, что ошибался на мой счёт. Я его разочаровал.  — Нет! Он всего лишь понял, что ты тоже человек. Человек, который может ошибаться, имеет на это право! Так же как и он сам…  — Я полностью в ответе за все его ошибки! — покачал головой Люциус. — Только я во всём виноват… Цисси была хорошей матерью, а я был плохим отцом. Думал только о собственных амбициях. У меня никогда не выходило ладить с детьми, да и терпеть их тоже. Ты и сама сегодня видела…  — Брось, любой другой человек на твоём месте вышел бы из себя!  — Но ты же не вышла, — заметил он. — Просто я не выношу детский крик. Он для меня как чёрная метка в небе! Драко был несносным ребёнком. Орал так, будто его пытали! Просто ужас.  — Поэтому ты бил его тростью? — улыбнулась Гермиона.  — А я бил? — Люциус снова приподнял бровь и, медленно кивнув головой, добавил: — Ну да, бывало… Но он должен был знать своё место.  — Он твой сын, Люциус!  — Меня отец тоже бил, и ничего, — фыркнул он.  — Это многое объясняет, — сказала Гермиона. Крепкое красное вино, которое они пили, дало ей в голову, и она положила её Люциусу на плечо.  — Слава Мерлину, Драко вырос, и тот невыносимый период моей жизни уже позади, — медленно произнёс Люциус, наматывая её локоны на свои пальцы, и добавил: — Он правильно сделал, что уехал из Британии. Я бы тоже уехал, будь на его месте. Следует признать, что роль родителя мне не удалась.  — Зато тебе удалась другая роль, — Гермиона поставила на стол пустой бокал и обратила на Люциуса томный взгляд.  — Да? И какая же? — улыбнулся он.  — Роль моего мужа, — она обхватила его голову руками и поцеловала в губы.  — Пожалуй, это моя лучшая роль, — прошептал Люциус, целуя её в ответ.

***

Спустя неделю Люциус и Гермиона уже были дома. Люциус снова целыми днями пропадал на работе в Министерстве, Гермиона же продолжила разрабатывать зелья. За всё то время, что они были во Франции, ей ни разу не приснилось, ни одного дурного сна, из чего они с Люциусом сделали вывод, что лечение её наконец было окончено. За последние месяцы, в небольшом шкафчике в их спальне, скопилось порядка двадцати маленьких склянок, на дне которых маслянистым блеском переливалась неприятная чёрная субстанция, и, начав работать над зельями, которые были призваны исцелять людей, от кошмаров, Гермиона приспособила эти субстанции для анализа эффективности опытных образцов. Образец считался удачным в том случае, если субстанция светлела или начинала растворяться в нём. Если же она поглощала образец, то Гермиона с ним больше не работала. Свои выводы она регулярно отправляла Снейпу и тот, высоко оценив идею Гермионы заняться этой проблемой, обещал, переправить в Малфой-мэнор все двести семьдесят четыре склянки с её кошмарами, которые ему удалось вытянуть из её головы за годы их совместной жизни.  — Мерлин, и как у него не лопнула голова от всего этого ужаса? — прокомментировал Люциус, когда склянки наконец были доставлены.  — Теперь ты понимаешь, почему он был так зол на нас, когда мы сообщили ему, что я снова стала видеть эти сны. Все вокруг полагали, что это только я спасала его, лечила после возвращения с того света, но на самом деле он сделал для меня не меньше…  — Это же Северус. Он никогда не остаётся в долгу, — прошептал Люциус и, тяжело вздохнув, спросил: — И как продвигаются твои исследования? Он сел в небольшое кресло в углу лаборатории.  — Последние образцы зелий достаточно эффективно растворяют субстанцию кошмара, — сказала Гермиона, показывая Люциусу склянку с грязно-серой жидкостью. — Мне кажется, я на верном пути.  — Мне не нравится, что ты сидишь здесь взаперти сутки напролёт, — проговорил Люциус, оглядывая мрачное помещение. Окна комнаты, вообще-то, выходили на солнечную сторону, но Гермиона оставила на них тяжёлые тёмные гардины, которые отныне всегда были плотно задёрнуты. Создавалось впечатление, что лаборатория располагалась в подземелье. Здесь даже запах был какой-то замогильный.  — Но меня всё устраивает, — возразила Гермиона. — Я привыкла к такой жизни в Хогвартсе. Те несколько месяцев, когда я вынуждена была работать в министерстве, стали для меня настоящим испытанием. Все эти люди…  — И мои домогательства, — улыбнулся Люциус. Поднявшись с места, он подошёл к Гермионе и, положив руки ей на плечи, произнёс: — Я не хочу, чтобы ты становилась затворницей, как Снейп. Ты не должна бояться людей только потому, что они могут думать о тебе плохо. В конце концов, отношение к нам в обществе стало уже довольно терпимым…  — Да, но я ведь совсем не затворница, — сказала Гермиона. — Мы с тобой часто выходим куда-то в свет…  — Но ты перестала покидать дом без меня.  — Ты сам говорил, что так будет лучше, для моей же безопасности. Гермиона повернулась к шкафу с ингредиентами. Этот разговор нервировал её, и она попыталась занять себя подготовкой нового эксперимента. В последнее время она и так была излишне тревожной, вероятно, от окклюменции, которую они с Люциусом стали активно практиковать.  — Да, но, быть может, есть смысл снова обустроить тебе лабораторию в министерстве? — настаивал Люциус. Гермиона открыла банку с гноем бубонтюбера. Бензиновый запах его вырвался наружу. Она поморщилась и в следующий момент с грохотом поставила банку на стол. От резкого приступа тошноты у неё даже потемнело в глазах. Гермиона приложила руку ко рту и, отошла в сторону.  — Что такое? — удивился Люциус.  — О, Мерлин, — вздохнула Гермиона. — Гной, кажется, испортился… Люциус брезгливо взял в руки банку и аккуратно помахал над ней рукой, пытаясь ощутить запах.  — Пахнет как обычно, по-моему, — проговорил он. — Я, конечно, не специалист… Гермиона удивлённо посмотрела на Люциуса. Она подошла ближе и, вновь ощутив этот мерзкий запах, зажала себе рукой нос.  — Закрой-закрой! Точно испортился! — воскликнула она.  — Он вообще может испортиться? — удивился Люциус, плотно завинчивая крышку.  — Видимо может, — прошептала она, ощущая, как неприятные опасения начали заползать ей под сердце.

***

 — Поздравляю вас, миссис Малфой, вы беременны! — воскликнула колдомедик, когда на следующий день Гермиона, обуреваемая подозрениями, пришла в одну из частных клиник расположенных в магической части Лондона. Опасения подтвердились.  — Неужели же вы не рады? — удивилась женщина, снимая с живота Гермионы хрустальный шар.  — Это просто несколько неожиданно, — произнесла она, не вполне ещё осознав свалившуюся на её голову новость. — Мы не планировали…  — О! — воскликнула та. — Они всегда получаются, когда их не планируешь!  — Мерлин, — прошептала Гермиона. — Что же мне делать?  — Как это что делать? — удивилась колдомедик. — Пойти и обрадовать этой замечательной новостью мистера Малфоя! Слова эти вызвали у Гермионы очередной приступ тошноты. Она зажала рукой рот. Женщина протянула ей склянку с каким-то зельем. Гермиона выпила его и с шумом вобрала носом воздух. Тошнота начала отступать.  — Я пропишу вам это зелье, — колдомедик погладила её по спине.  — Что за рецепт? — спросила Гермиона, вырвав у женщины из рук небольшой клочок бумаги, и пробежалась глазами по строчкам.  — Будете приходить за ним к одному зельевару, я напишу вам адрес…  — Я и сама в состоянии сварить это дурацкое зелье! — раздражённо сказала Гермиона. Она скомкала рецепт и запихнула его в карман своих брюк. — Я, в конце концов, доктор зельеварения, а не какой-то там простой зельевар! Женщина взглянула на Гермиону с нескрываемым удивлением.  — О, Мерлин, — Гермиона покачала головой. — Простите! Не знаю, что на меня нашло!  — Это гормоны, миссис Малфой. Так бывает. Я полагаю, вам стоит как можно скорее поговорить с мистером Малфоем…  — Обойдусь и без ваших советов! — воскликнула она, вскакивая с кушетки и, подхватив со стула свою сумку, пулей вылетела из кабинета врача. Гермионе было стыдно за своё поведение. Она и сама не думала, что может себя так грубо с кем-нибудь вести, особенно с колдомедиком, который сообщил ей столь счастливую, для большинства нормальных людей новость. Но Гермиона ничего сейчас не могла с собой поделать. Когда она покинула клинику, рыдания вырвались у неё из груди. Почему всё случилось так внезапно, и как она скажет об этом Люциусу? В висках шумела кровь, в памяти то и дело всплывал их недавний разговор, произошедший между ними во Франции. Было очевидно, что Люциус не собирался обзаводиться детьми в ближайшее время. По правде говоря, Гермиона никогда не разговаривала с Люциусом на эту тему. Никогда не обсуждала даже возможность рождения у них детей. Когда она выходила замуж за Люциуса, она чётко понимала, что у него уже есть сын, и он навряд ли будет готов снова испытать отцовство в столь взрослом возрасте, но в тот момент она и сама совершенно не думала ни о каких детях. Когда же спустя время Нарцисса, которую они встретили в магазине мадам Малкин, сказала Люциусу о том, что в их семью «приплод» должна приносить только Астория, слова эти внезапно прозвучали для Гермионы подобно грому среди ясного неба. Они не на шутку уязвили её. Эта гадкая фраза ещё долго не могла выйти у Гермионы из головы. Кажется, именно тогда она впервые осознала, что возможно и хотела бы иметь от Люциуса ребёнка. Все дальнейшие проблемы, правда, заставили Гермиону совсем забыть обо всём этом, пока она вновь не задумалась о материнстве во время их отдыха во Франции. Но слова Люциуса, которые он говорил об отцовстве и его, весьма красноречивая реакция на детский плач, вынудили Гермиону подавить в себе этот едва пробудившийся инстинкт.  — Что же мне делать? — прошептала Гермиона, трансгрессировав в Малфой-мэнор. Было ещё утро. До возвращения Люциуса из министерства у неё было ещё достаточно времени, но теперь она, кажется, и вовсе не хотела, чтобы он приходил домой. В голове у неё всё смешалось. Снова и снова она пыталась представить себе его лицо, когда она объявит ему эту новость. И, всякий раз, в её воображении лицо Люциуса при этом бледнело и вытягивалось; верхняя губа его нервно подрагивала, он тяжело опускался в своё кресло и пытался больше не обращать на неё свой взгляд. «Слава Мерлину, Драко вырос, и тот невыносимый период моей жизни уже позади», — раз за разом проносились в голове Гермионы его насмешливые слова, и она страшно жалела о том, что уже не могла, как прежде, проникнуть в сознание Люциуса, дабы узнать его истинные мысли на этот счёт. Гермиона поняла, что слишком поторопилась, заставив его освоить окклюменцию. До сих пор она была убеждена, что отношения их должны были строиться исключительно на доверии, а не способности полностью контролировать мысли друг друга, но именно сейчас, ей как никогда хотелось залезть ему в голову прежде, чем она обо всём ему сообщит. С другой стороны, Гермиона почти с отчаянием осознала, что даже имей она такую возможность — многое бы это не изменило. Если Люциус не желал иметь с ней детей — это в любом случае пошатнуло бы их брак.

***

 — Ты какая-то бледная, — заметил Люциус, вечером этого же дня, когда они вдвоём сидели в столовой. — Совсем ничего не съела… Он уже поужинал и читал, облокотившись о стол, срочные бумаги, которые Кингсли попросил его просмотреть до завтрашнего утра.  — Я просто не голодна, — сказала Гермиона. В горле у неё застрял острый ком.  — Может это испарения от зелий в лаборатории на тебя так действуют? — хмыкнул Люциус и, оторвавшись от бумаг, внимательно посмотрел на неё. — Ты хоть иногда там проветриваешь? Гермиона стушевалась от его заботливого взгляда. А, может быть, она ошибалась всё это время? Может он на самом деле и не будет против? В конце концов, он же любит её! В глазах у неё защипало, а подбородок задрожал. Люциус нахмурил брови.  — Что происходит? — спросил он, откладывая бумаги в сторону.  — Ты… Ты меня убьёшь, — прошептала Гермиона, сама понимая, как нелепо и страшно прозвучали эти слова.  — Убью? — настороженно повторил он. — Почему это, скажи на милость?  — Ты же знаешь, что я всегда пью зелья, да? — неопределённо сказала она.  — О каких зельях идёт речь? — уточнил Люциус.  — Ну, зелья, — голос её совсем осип. — Чтобы ничего не было.  — Чтобы не было ничего, что? — переспросил Люциус. На лице у него появилась натянутая улыбка. Было видно, что внутри у него уже закипало раздражение, но, несмотря на это, говорить он старался как можно более спокойно.  — О, Мерлин! — задрожав всем телом, выдохнула Гермиона. Руки у неё похолодели, а из глаз начали течь слёзы.  — Гермиона, — прошептал Люциус, глубоко вбирая в лёгкие воздух. — Ты что-то сделала? Выпила какое-то не то зелье?  — Я, — протянула она. — Понимаешь…  — О, Мерлин! — воскликнул вдруг он. — Только не говори, что ты выпила один из этих своих экспериментальных образцов и у тебя опять начались кошмары!  — Что? Нет! — Гермиона обратила на него оскорблённый взгляд. — Как ты мог такое подумать? Люциус прикрыл глаза и раздувшимися ноздрями снова втянул в себя воздух. Было видно, что его тоже уже трясёт мелкой дрожью.  — Я и правда тебя сейчас убью, если ты не скажешь, в чём дело! — Гермионе показалось, что он перешёл на парселтанг.  — Помнишь, — стараясь подавить волнение, она стала теребить в руках хлопковую салфетку. — Когда мы были во Франции, там… на яхте…  — Да, — кивнул Люциус, уголок губ у него нервно подрагивал.  — Так вот, я забыла их выпить… Ну, свои зелья…  — Гермиона, — выдохнул Люциус, неосознанно сжимая рукоятку лежащего рядом с ним десертного ножа. — Я ничего не понимаю. У меня был тяжёлый день.  — Я беременна! — воскликнула наконец она, закрывая руками лицо. Из глаз её ручьём хлынули слёзы. — Мерлин! Прости меня! Я не знаю, как так вышло!  — Что? — опешил Люциус. Он откинулся на спинку стула, выпустив нож из рук, и уставился на Гермиону поражённым взглядом.  — Прости меня! — снова проговорила она. — Я знаю, что ты, вероятно, совсем этого не хотел… Что я не… Я не… — она захлебнулась слезами. — Что я магглорожденная и твоя семья… Они не… Не смогут это принять…  — Я точно, тебя сейчас убью, — уверенно повторил он, не спуская с неё глаз. От того с какой интонацией Люциус выплюнул эту фразу, Гермиона даже перестала плакать. Она посмотрела на Люциуса. Лицо у него на несколько мгновений обрело суровость, на челюсти заиграли желваки. В комнате повисла тишина, и он отвёл взгляд в сторону.  — Никакая ты не всезнайка, — слова его прозвучали на этот раз как-то по-особенному тихо, и снова посмотрев на неё, он добавил: — Я вообще удивляюсь, как тебе столько лет удавалось так умело дурачить всех вокруг. Ты же такая глупая!  — Л-люциус! — сказала Гермиона, ощутив, как внутри неё дрогнуло самолюбие. Такой реакции от него она точно не ожидала.  — Мерлин! — выдохнул Люциус. Он упёрся локтями в стол и, возведя ладони и глаза к потолку, произнёс: — Неужели это и правда жизнь со мной тебя так испортила?  — Прости, я ничего не понимаю, — прошептала Гермиона. Люциус захохотал, а из её глаз снова полились слезы.  — Ты такая глупая, Гермиона! — воскликнул он, смеясь. — Да почему ты вообще подумала, что я должен убить тебя за то, что ты беременна? Разве что, отец ребёнка не…  — О, Мерлин, нет, конечно же! — воскликнула Гермиона, лицо её стало пунцовым. — Как ты вообще…  — Но почему тогда ты плачешь? — взревел Люциус, ударив кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули и с грохотом опустились на свои места. Гермиона вздрогнула и зажмурилась.  — Я думала, что ты не хочешь иметь со мной детей! Думала, что ты вообще больше не хочешь иметь детей! Ты сказал, что роль родителя тебе не удалась, сказал, что детский крик для тебя хуже чёрной метки в небе! Я думала, что ты не будешь готов пережить всё это снова. Все эти пелёнки и… и… И ещё Нарцисса сказала, чтобы ты не забывал, что «приплод» в вашу семью должна приносить только Астория… Я же… Я же… грязнокровка! Гермиону затрясло в истерике. Люциус сорвался со своего места, и в следующую секунду упал перед Гермионой на колени. Обхватив её ноги руками, он начал покрывать их поцелуями. Громкие рыдания Гермионы эхом разносились по всему дому.  — Прости меня! О, Мерлин, если бы я только знал, что ты так серьёзно воспринимаешь каждое сказанное мной слово! Прости меня, моя милая девочка, — Люциус сгрёб Гермиону со стула на пол и заключил её в свои объятия. — Я так тебя люблю. Так люблю!  — Люциус, — прошептала она, начав наконец приходить в себя. — Ты что не сердишься на меня?  — Ты и правда сильно поглупела за этот год, — ласково произнёс он, покрывая поцелуями её лицо. — Или, может, это я виноват? Может вместе с кошмарами я вытащил из твоей головы что-то ещё?  — Но я была так уверена, — проговорила она.  — В чём ты была уверена? В том, что я такой мерзавец? Ты даже не представляешь, как это всё обижает меня сейчас… Неужели месяцы нашей ментальной связи так и не убедили тебя в моей любви к тебе? Неужели, спустя год всех ужасных испытаний, через которые мы вместе прошли, ты так и не поняла, что ты самое дорогое, что есть в моей жизни и, что только ты и даёшь ей смысл?  — Люциус, — она провела рукой по его щеке, с изумлением наблюдая, как из его глаз покатились слёзы.  — Если ты думала, что новость о твоей беременности вызовет у меня желание перечеркнуть всё это — тогда я не знаю, что нам с тобой делать? Как мне ещё показать тебе, что я уже не тот Пожиратель Смерти, не тот ужасный человек? Хотя, Высшие Силы видят, что каждый день своей жизни, я только и делаю, что пытаюсь убедить в этом окружающих! И я надеялся, что, хотя бы тебе, мне это уже не нужно доказывать…  — О, Мерлин! Люциус! — воскликнула Гермиона. Глаза её расширились от ужаса — она наконец-то всё поняла. — Прости меня! Прости! — она бросилась ему на шею, прижимая его так отчаянно, как только могла. — Я и правда такая идиотка! Тебе ничего не нужно мне доказывать. Абсолютно ничего! Ты самый лучший, самый главный человек в моей жизни! Я просто так сильно боюсь тебя потерять… Так сильно… О, Мерлин! Как я могла так подумать?! Крепкие объятия Люциуса сдавили ей рёбра.  — Мистер Бэгз! — спустя пару мгновений, внезапно воскликнул он, но никто не ответил. — Где носит этого глупого эльфа? В следующий момент в комнате мелькнула вспышка.  — Чего изволите, хозяин? — поинтересовался появившийся домовик.  — Подай-ка мне шампанского! — потребовал Люциус, утирая лицо ладонями. — Мне надо выпить за то, что в ближайшие годы покоя в этом доме снова не предвидится!

***

Спустя пару часов, когда буря миновала, и Люциус с Гермионой смогли наконец просто порадоваться столь внезапно свалившейся на их головы новости, в поместье прибыла сова из дома Поттеров. Люциус, который, в одиночку выпил бутылку шампанского, к этому времени уже мирно дремал на кровати, а Гермиона только готовилась ко сну. Письмо же, которое прислал Гарри, она ждала уже два дня, совершенно не понимая, почему тот медлил с ответом. В её последнем послании к нему, содержалось всего два вполне простых вопроса: «Как поживает Рон?» и «Скоро ли его отпустят из больницы домой?». Все последние месяцы из-за своих кошмаров, Гермиона предпочитала ни с кем не обсуждать эту тему, боясь всколыхнуть в своей памяти и без того свежие воспоминания о столь потрясшем её событии. Однако теперь, когда дурные сны перестали наконец её беспокоить, она посчитала необходимым узнать у Гарри и Джинни, как себя чувствовал Рон. В конце концов, за его состояние она переживала не меньше чем за своё собственное, понимая, что совершённые им насильственные действия по отношению к ней, были спровоцированы очевидным помутнением его рассудка. Гермиона знала, что Рон до сих пор ещё находился в больнице Святого Мунго, но почему его держали там так долго, понять никак не могла. Она, конечно, надеялась, что с Роном всё было уже в порядке, и содержался он там лишь для закрепления эффекта лечения, но всякий раз, при мысли о нём, её, так или иначе, посещали неприятные предчувствия. Поэтому, как только мистер Бэгз передал полученное письмо Гермионе, она, усевшись за свой туалетный столик, поспешила его вскрыть. «Привет, Гермиона, — писал Гарри. — Не хотел бы расстраивать тебя, но Рон всё ещё в больнице, и колдомедики пока ещё не могут точно сказать, когда смогут отпустить его домой. Ему нужна ещё некоторая терапия. Но ты не беспокойся, он в лучших руках. Мы с Джинни его часто навещаем. У него хороший аппетит».  — Аппетит? — выдохнула Гермиона, выпуская письмо из рук. — Что это вообще значит? За её спиной раздалось невнятное бормотание Люциуса во сне. Гермиона обратила свой взгляд на полную луну, заглядывающую в окно их спальни.  — Что же с тобой происходит, Рон? — прошептала она и, вздохнув, погладила свой живот.