Серебряная выдра

«Tell me again when I'm clean and I'm sober Tell me again when I've seen through the horror Tell me again, tell me over and over Tell me that you love me then Amen, Amen, Amen…»[1] Leonard Cohen — Amen

Люциус смотрел на бледное обескровленное лицо Гермионы, которая лежала перед ним на их кровати. Когда полчаса назад мистер Бэгз сорвал его с весьма важной встречи в министерстве, сообщив о том, что Гермиона средь бела дня лишилась чувств, он был ужасно напуган. Но теперь, когда врач покинул их поместье, он вглядывался в её залитое слезами, несчастное лицо и понимал, что ему было совсем её не жаль. Напротив, наверное, впервые за всё время, что они были женаты, Люциус испытывал к ней ужасный, сжигающий его до основания гнев. Это чувство было такое омерзительное, такое страшное. Впервые ему, несмотря на всю беспомощность Гермионы, хотелось до хруста сжать в своих руках её хрупкое, лишённое сил тело и долго трясти до тех пор, пока ему не удастся вытряхнуть из неё всё, что так мешало ей жить. Всеми силами, сдерживая эту оглушающую, разъедающую его душу злость, Люциус вобрал в лёгкие воздух. Руки Гермионы безжизненно лежали поверх одеяла, и в надежде смягчить своё сердце он медленно коснулся её кисти своими пальцами. Люциус надеялся — она сожмёт их, дав тем самым понять, что была ещё способна бороться, что не сдалась, но рука её лишь безвольно выскользнула из его ладони. Губы его задрожали. Мозг Люциуса парализовало от новой испепеляющей его сильнее прежнего волны гнева. Где-то глубоко внутри он даже подумал, что готов был выхватить палочку и начать пытать её, так же, как это делал тот его страшный, мерзкий двойник из её сна. О, с каким сладострастным упоением он бы её сейчас пытал! И самым отвратительным было то, что она бы ему даже не сопротивлялась. Она приняла бы это подобно каре, которой была достойна. Люциуса бросило в жар. Злость заполнила собой всё его естество. До чего она его довела?  — Я работаю днями напролёт, а ты здесь изводишь себя? — выплюнул он, безуспешно пытаясь справиться с охватившими его чувствами. Вытянув шею, он завёл скованные дрожью пальцы под воротник и расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки.  — Люциус, — слабым голосом ответила Гермиона. — Пожалуйста, я не хочу это обсуждать…  — А я хочу! — воскликнул он. Судорога свела каждый мускул его тела, он сжал руки в кулаки и, тяжело вздохнув, процедил сквозь зубы: — Ты винишь себя за то, что случилось с Уизли, но все вокруг целыми днями только и твердят тебе о том, что ты ни в чём не виновата. Прыгают вокруг тебя, как цирковые собачки. Убеждают, что помимо тебя у него была ещё и семья, что, в конце концов, ты и не обязана была его спасать, ведь тебе и самой была нужна помощь в то время… Однако я чувствую, что ты просто жаждешь услышать иное! Жаждешь наказания! Что ж, прекрасно. Я скажу тебе то, чего ты так хочешь услышать: только ты виновата в том, что жизнь Рона рухнула, да!  — Люциус, — Гермиона всхлипнула. — Не надо, прошу… Люциус презрительно хмыкнул.  — Ну уж, нет. Теперь я выскажу тебе всё, и ты выслушаешь меня, — голос его был пронизан льдом. — Ты ведёшь себя как старик на смертном одре, который, почуяв на лице дыхание смерти, оглянулся на свою полную гадких поступков жизнь и пожелал снискать искупления, через позднее раскаяние, в то время как окружающим от того не может быть уже никакого толка. Если хочешь знать, восемь лет назад, ты и правда могла бы перетерпеть свою страсть к Северусу и его болезни — эту свою патологическую тягу ко всему, что провоцирует в тебе исследовательский интерес. Если Рон и правда был тебе так дорог, как ты о том говоришь, ты могла бы одуматься, как того хотели твои родители, родители Рона, МакГонагалл и прочие; не стала бы уезжать в Хогвартс в то время, когда он хотел взять тебя в жёны. Была бы ты с ним в итоге счастлива или нет — этого мы уже никогда не узнаем, однако, то, что он не стал бы накладывать на себя то заклятие, не сошёл бы с ума — это факт. Но, увы, ты поступила по иному. Ты эгоистично поставила свои желания выше желаний окружающих тебя в то время людей. Если хочешь знать моё мнение — я считаю, что ты сделала всё абсолютно правильно, другое дело, что ты сама не можешь это принять, ведь в противном случае, ты должна смириться с тем, что ты эгоистка. И раз тебе самой не хватает смелости признать это, я с огромным удовольствием открою тебе на это глаза: ты действительно эгоистка, Гермиона! Эгоистка, которая любит себя гораздо больше, чем кого-либо другого. Даже меня, — губы Люциуса изогнулись в ироничной усмешке. — Сегодняшняя ситуация, вполне красноречиво мне об этом говорит. Вот только привитые тебе с детства нормы морали не позволяют тебе признать этот очевидный факт, отчего ты всякий раз впадаешь в самобичевание. Страдаешь от мук совести, потому что ты должна от них страдать. Все эти годы ты прекрасно знала, что жизнь у Рона не складывалась. Не удалась карьера, развалилась семья… Ты понимала, что в некоторой степени виной тому была ты, но какое тебе было дело? В конце концов, он жил, казалось, не хуже, чем многие, и ты просто позволяла себе махнуть на его неурядицы рукой. Ты великодушно прощала себя за своё безразличие к нему. Однако теперь, когда весь неприглядный итог принятого тобой восемь лет назад решения предстал перед тобой во всей красе, ты оказалась не способна встретиться лицом к лицу с собственной сущностью. Ты вдруг поняла, что совершенный тобой в порыве чистого эгоизма выбор привлёк в жизнь другого человека не череду мелких неприятностей, но полностью уничтожил её. И за это, по навязанным же тебе нормам, ты уже не просто должна довольствоваться лёгкими угрызениями совести, но обязана понести куда более суровое наказание — уничтожить и свою собственную жизнь! Ни этого ли требует от тебя твоё обострённое чувство справедливости? Ведь как ещё ты сможешь искупить свою вину? Однако позволь разочаровать тебя: от твоих самобичеваний никому не сделается лучше. Они точно так же эгоистичны, как и тот выбор, который ты сделала много лет назад. И страдаешь ты сейчас не для искупления вины, но для того чтобы больше не испытывать её. Меньше она от этого не станет, поверь мне — человеку, который переживал всё это уже сотни раз. Ты в своей жизни испортила всего-то пару-тройку судеб, сделав это лишь для того чтобы не испортить свою собственную. Выбрала меньшее из зол, так сказать. Я же, влекомый лишь своей сиюминутной прихотью и тщеславными амбициями, уничтожил, стёр с лица Земли, наверное, несколько десятков таких жизней, не считая тех, кто пострадал косвенно. И я буду полным лгуном, если скажу, что хоть раз действительно жалел о том, что совершил. Это был мой выбор. Чего уж греха таить! Я плохой человек. Я ужасный человек! — на лбу у Люциуса проступила вена и, оскалившись хищной улыбкой, он прошептал: — Я достоин гнить в Азкабане, а не заводить детей с магглорожденной Гриффиндоркой, на четверть века младше меня, и, наверное, если бы я был тобой, то именно там я бы сейчас и пребывал. Но я не ты. У меня нет этих навязанных моральных норм. Я умею признавать свой выбор. В отличие от тебя я умею принимать свой эгоизм. Я люблю себя, а не всех этих безымянных, безликих для меня людей, которым я искалечил судьбу. Ты, наверное, сейчас думаешь, что зря вышла за меня замуж. Ты ведь всё это время думала, что я изменился. Стал кем-то другим за эти годы, раскаялся, пожалел о том, что совершал… Да, я пожалел! — вскричал Люциус. — Я пожалел только о том, что вовремя не просчитал все возможные риски. Не оградил себя лучше. Не обезопасил себя и свою семью от тех или иных последствий моего выбора. Вот и всё! Я преступник. Я враг этого общества! Я всю жизнь живу только ради себя и удовлетворения потребностей своего эго. Я даже женился на тебе только потому, что захотел тебя себе, а не потому что вдруг полюбил всех магглорожденных волшебников. Просто мне стало нужно, чтобы именно ты была моей. И мне было плевать на твоё происхождение. Мне вообще-то всегда было на это плевать. В разные времена я просто выбирал для себя наиболее удобную позицию, если хочешь… Можешь считать это чистосердечным признанием, но тебе стоит понять, что ты и сама ни чем не лучше меня. Просто масштабы твоего эгоизма несколько меньше, чем мои. И я ни в коем случае не призываю тебя расширять их, отринуть мораль… Будь какой угодно, Гермиона — доброй, совестливой — в конце концов, всё это лишь твой личный выбор. Выбор, за который тебе просто не бывает стыдно, но, Мерлина ради, хватит пытаться прикрывать чувством вины тот, другой свой выбор, который ты считаешь отрицательным! Научись принимать и его! Как это ни иронично звучит, но имей уже совесть признать, что тогда, восемь лет назад, ты сделала его без капли сожаления и даже сейчас, зная, к чему он привёл, глубоко внутри, ты понимаешь, что не изменила бы ничего, даже если бы тебе представился такой шанс… Люциус выдохнул. Мгновение он наслаждался тем, что смог наконец излить на Гермиону весь этот скопившийся внутри него яд и, расстегнув ещё одну пуговицу на своей рубашке, медленно произнёс:  — И сейчас тебе снова предстоит сделать выбор. Нелёгкий, да… Ты должна либо смириться с тем, что ты сделала восемь лет назад, приняв это с высоко поднятой головой, либо наказать себя. Только помни, пожалуйста, что наказывая себя сейчас, ты помимо своей собственной жизни уничтожишь и ещё, как минимум две другие — мою и жизнь нашего ещё не родившегося ребёнка… Как эгоист и себялюбец, я очень страстно не желаю второго, но если твоё эго, задетое собственной неприглядностью, окажется сильнее твоей хвалёной Гриффиндорской смелости, которая не должна допустить разрушения ещё нескольких жизней, то увы, я не стану тебя спасать… Ведь это твой выбор и я уважаю его ровно так же, как уважаю свой собственный — выбор быть для тебя тем, кем ты хочешь, чтобы я был… В комнате повисла тишина, и, не взглянув на Гермиону больше ни секунды, Люциус поднялся с кровати и вышел из комнаты.

***

Гермиона молчала. Она молчала день. Она молчала два. И даже на третий день, оправившись уже от своего изнеможения — она всё ещё молчала. Молчаливой фигурой бродила она по Малфой-мэнору. Каждый день, вечерами, Люциус заходил проведать её в спальню. Ночевать в эти дни он предпочёл в другой комнате. Гнев который он испытал к Гермионе в день, когда она упала в обморок, очень скоро в нем, правда, улёгся, а на утро третьего дня он и вовсе осознал, что уже скучает по ней, но торопить её он не смел. Люциус ждал. Ему было достаточно и того, что Гермиона просто всё ещё находилась в этом доме, что она начала нормально есть и вроде бы даже спать. А ещё она не отдёргивала рук, когда он накрывал их своими ладонями, и не отворачивала лица, когда он целовал её в лоб. В губы целовать её он пока не решался. Люциус понимал, что весь тот ядовитый поток, который он вылил на её бедную истерзанную муками совести головку, был слишком внезапным и трудным для того чтобы она так просто его переварила. Надеялся он теперь только на то, что по итогу этого самого переваривания она не соберёт вещи и не уедет к родителям в Австралию. Всякий раз при мысли об этом под сердце ему заползал страх. В такие моменты он даже думал о том, что ему не следовало быть с ней настолько напористым и откровенным, с другой же стороны, он понимал, что иным образом поступить с ней он не мог. Люциус был не из тех, кто с терпимостью матери Терезы готов был днями и ночами утешать страждущего, да и Гермионе давно следовало пересмотреть собственное отношение к самой себе. Вот только каким мог стать итог этой нелёгкой для неё работы, с точностью Люциус ответить не мог.  — Мистер Бэгз, — по обыкновению, обратился к своему домовику Люциус, на четвёртый день её молчания, восседая в большом зале во главе стола. — Хорошо ли миссис Малфой сегодня обедала и спала?  — Прекрасно, мистер Малфой, — ответил домовик. — Сегодня у неё открылся просто конский аппетит, и спала она до позднего утра.  — Прекрасно, — Люциус натянул улыбку. — А не скажите ли, мистер Бэгз, чем занималась сегодня миссис Малфой?  — Читала весь день, мистер Малфой, — отрапортовал эльф. — Вот эту книгу. Мистер Бэгз взял с небольшого столика у дивана довольно толстую книжицу в мягком глянцевом переплёте и протянул её Люциусу. Тот взял её в руки и, приподняв бровь, не без интереса рассмотрел обложку. На ней был изображён мужчина с тонкими щегольскими усиками, над пухлой искривлённой в ироничной усмешке губой, а в объятьях его пребывала весьма привлекательная черноволосая особа с надменным выражением лица.  — «Унесённые ветром», — прочитал он название книги. — Что это такое?  — О, вы не знаете? — улыбнулся домовик. — Это очень популярный у магглов роман. Вам бы следовало его прочитать, уверен, вы бы оценили главного героя по достоинству!  — Какая глупость, — выплюнул Люциус, небрежно отдавая книгу мистеру Бэгзу. — Моя жизнь в последнее время и так всё сильнее напоминает мне бульварный роман, а ты предлагаешь мне ещё и начать их читать! Воткнув вилку в стейк с кровью, Люциус начал разделывать его ножом. Мистер Бэгз удалился прочь. Когда Люциус доел стейк почти до половины, в комнату вошла Гермиона. Выглядела она уже очень хорошо. На щеках заиграл румянец, волосы она привела в порядок, одета была в красивое домашнее платье цвета бирюзы. Всё также молча прошла она по большому залу, осматривая полки с книгами. Люциус просто ел. Наконец Гермиона остановилась и села во главе стола на другой его стороне, прямо напротив Люциуса.  — Я всё решила, — сказала она. На мгновение внутри у Люциуса всё похолодело от этого её простого признания. Сердце, казалось, даже пропустило удар, но он ничем не выдал своего волнения и продолжил есть.  — Ты был прав, — сказала Гермиона. — Самобичевание это трусость. Вину загладить можно только делом, а не показными страданиями, — она горько усмехнулась и добавила: — А я эгоистка, ослеплённая желанием всегда и во всём быть лучшей. Лучшие оценки в школе, диссертация в двадцать четыре, книги по зельеварению в двадцать пять… Неуёмная жажда постоянно кого-то поучать и, в особенности, спасать. Посмотрите на меня, какая я хорошая! — Гермиона встала со стула и развела в стороны руки. — И мужчины мне всегда были нужны только лучшие, только самые интересные, самые необычные, такие которые для других были просто недосягаемы. Романтические отношения с Виктором Крамом, дружба с Гарри Поттером! Скитер, наверное, в чём-то была даже права, когда писала о моей страсти к популярным мальчикам. Конечно, первостепенную роль тут играли человеческие отношения, но почему бы мне было не совместить это с моим подсознательным желанием выделяться, тогда, как этому желанию отвечало даже моё «происхождение», как ты сказал. Ах, да! Я же ещё не договорила про мужчин! Чего только стоил Северус: герой войны, воскресший после смертельного укуса ядовитой змеи, лучший зельевар, двойной агент, легилимент! — Гермиона громко расхохоталась, глаза сверкнули безумным блеском. Люциус уже перестал есть стейк и просто с удивлением взирал на неё. — А ты? Бывший Пожиратель Смерти, ненавистник грязнокровок, один из самых богатых и влиятельных людей магической Британии, аристократ. Один из самых красивых, хитрых и умных мужчин, кого я только знала! Фактически открыто поддерживая всю свою жизнь Волдеморта, ты смог в конце концов выйти полностью сухим из воды и занять высокую должность в Министерстве магии! И это при Кингсли Бруствере! О, да ты просто лакомый кусок для меня! Чего только стоило то удовольствие, которое я получала всякий раз, ломая, растирая в пыль твои убеждения и привычки! Какое удовольствие испытала став хозяйкой этого дома! Тем самым будто бы отомстив всем своим обидчикам. Грейнджер стала Малфой! — голос Гермионы стал похож на шипение змеи. — И если это противоречит чьим-то ожиданиям обо мне, что ж! Я не обязана их оправдывать! Я сама всегда строила свою жизнь, не ожидая ни от кого милости! Я не сдавалась, искала выходы, боролась за своё право быть счастливой! И не моя вина в том, что кто-то оказался слабее, что кто-то не смог так же бороться за своё счастье. Высшие Силы видят, что всю свою жизнь я старалась поступать по совести; искренне готова была броситься на помощь любому, кто только попросит меня о ней, терпя лишения, ради всеобщего блага, но я никому ничем не обязана! Я и так пожертвовала многим ради других. И неужели ради чужого спасения я должна была переступать через себя? Почему именно я должна была становиться несчастной во благо другого? Я не давала клятв! А правда, какой бы жестокой она ни являлась, всегда была для меня дороже лжи, потому что я не верю, что ложь может быть во спасение! Бывает только страх осуждения, которого у меня больше нет! Довольно! Моя совесть чиста, — на покрывшийся испариной лоб Гермионы упала непослушная прядь. На мгновение она замолчала. Грудь её вздымалась от учащённого дыхания, после чего, прижав к ней сжатую в кулак руку, она тихо добавила: — В конце концов, я теперь Малфой, чёрт побери! Вот я кто! Люциус не дышал. Стейк его давно остыл. Когда Гермиона закончила свою речь, он ещё пару мгновений сидел неподвижно, глядя на свою жену. Прекрасную, удивительную, дикую… Когда оцепенение наконец покинуло его, он почувствовал, что подбородок у него дрожал.  — Моя девочка! — задохнувшись от восхищения, прошептал он. Уголок плотно сжатых губ Гермионы, дрогнул. Она несмело улыбнулась ему и из её правого глаза выкатилась слеза.  — Возвращайся уже в нашу спальню, — прошептала она. Люциус рассмеялся. Он рассмеялся так громко и с таким удовольствием, с каким не смеялся, кажется, уже давно. Наверное впервые за весь год, что они были женаты, он наконец почувствовал, что Гермиона была только его. Полностью и безраздельно он владел ею, и от этого удивительного чувства, внутри у него всколыхнулось какое-то особенное, животное возбуждение. В следующую секунду Люциус поднялся со своего места и одним махом руки скинул со стола всю посуду. Бокал с вином и тарелка с остатками стейка вдребезги разбились о мраморный пол.  — Хочу тебя на столе! — прорычал он почти по-звериному, упершись ладонями в покрытую белой скатертью столешницу. Рот у Гермионы приоткрылся, и она сделала шаг назад, хватаясь руками за спинку стула позади себя.  — Быстро, — скомандовал он, ударив ладонью по столу, и Гермиона, в глазах которой читалось удивление, обойдя стол, медленно, почти боязливо приблизилась к нему. — Когда я говорю быстро, это значит быстро! — прошипел Люциус, хватая её за плечи и грубо стаскивая с неё верх платья. Он хотел её сейчас так, как ещё никогда. Всё внутри него клокотало. С жадностью он впился губами в её грудь и укусил за сосок так, что она вскрикнула. Положив Гермиону на стол, он задрал её юбку. Юбка была слишком длинная, её было слишком много, а времени на то, чтобы снимать с Гермионы платье у него не было. Губы его дрогнули от нетерпения, и он с силой дёрнул подол, отрывая юбку от верха платья. Нитки по шву затрещали и вскоре юбка, уже валялась на полу.  — Ты стала носить трусы, мне это не нравится, — прошептал он, освобождая её от этого явно лишнего для него предмета гардероба.  — Как скажешь, — выдохнула Гермиона. Он раздвинул её ноги и опустился на свой стул, опаляя горячим дыханием и поцелуями внутреннюю поверхность её бедер и половые губы.  — Мой сладкий десерт, — прошептал он, впиваясь в её нежные, трепещущие от волнения складочки. В следующее мгновение он прикусил её клитор зубами, и Гермиона вскрикнула, стиснув руками скатерть. Язык Люциуса прошёлся по ней, массируя все самые чувствительные точки, от которых ноги её сводило судорогой. Гермиона застонала, и, почувствовав, что она вот-вот кончит, Люциус разом прекратил свои действия.  — Люциус, — возмущённо воскликнула Гермиона, толкнув его в плечо пальчиками правой ноги. Медленно, поднявшись со своего места, он убрал её ногу со своего плеча, так сильно стискивая пальцами её щиколотку, что костяшки у него на руке побелели. Глаза Гермионы вновь расширились от удивления. В них даже промелькнул испуг, и она слабо попыталась высвободить ногу. Дрожа от вожделения и какого-то теперь уже очень сладкого чувства гнева, который он подавлял в себе все эти дни, пока она молчала, Люциус расцепил пальцы и отпустил её ногу, после чего опершись ладонями о стол, навис над Гермионой, впившись своим взглядом в её прекрасное, удивительной красоты лицо. Выражение своих глаз он видеть не мог, но по тому, как расширились у Гермионы зрачки, ему стало понятно, что они у него были сейчас очень страшные.  — Ты теперь будешь кончать только тогда, когда я этого захочу, — прошептал он, чувствуя, как подрагивают мускулы у него на лице. — И молчать по три дня ты будешь только тогда, когда я тебе это разрешу, поняла меня? Рот у Гермиона приоткрылся от изумления. Она с шумом выдохнула воздух.  — Ну, отвечай! — процедил он сквозь зубы.  — Поняла, — тихо прошептала она.  — Громче, — прошипел он, судорожно расстёгивая ремень на своих брюках.  — Поняла, — повторила она.  — Ещё громче! — прорычал он.  — Поняла! — воскликнула она. Брюки его упали на пол, он грубо схватил её за бёдра, придвигая ближе к себе, и Гермиона цепляясь пальцами за его руки, быстро проговорила: — Люциус! Только не забывай о том, что я беременна! Верхняя губа его дрогнула, последняя её фраза заставила его сдержать тот пыл, с которым он хотел ворваться в неё. Люциус прикрыл глаза, и глубоко вздохнув, вошёл в неё настойчиво, но всё-таки аккуратно, с наслаждением ощущая как её влажная, узкая плоть покорно приняла его. От удовольствия он прикрыл глаза и запрокинул голову назад. Как же сильно он скучал по ней все эти дни! Вздохнув, Гермиона раскинула руки в стороны и застонала, подаваясь ему навстречу.  — Я не буду больше покорно ждать по нескольку дней, пока ты соизволишь принять решение о нашей дальнейшей судьбе. Это ясно? — строго спросил он, совершая методичные движения, ощущая, как по телу его расползается приятная истома.  — Ясно! — сладко выдохнула Гермиона.  — Это мой дом, ты моя жена и носишь ты моего ребёнка, а значит, только я отныне решаю здесь нашу дальнейшую судьбу! — он облизал большой палец правой руки и прикоснулся им к её клитору.  — О, Люциус! — всхлипнула Гермиона, и он почувствовал, как стенки её влагалища начали пульсировать, сжимая его член. Люциус прикрыл глаза и с шумом вобрал в лёгкие воздух. Как же сильно он её любил! Гермиона кончала. Люциус крепче обхватил её бёдра, чтобы она, охваченная конвульсиями оргазма, не соскользнула с него. Стон Гермионы превратился в сплошной протяжный звук. В порыве наслаждения она цеплялась пальцами за скатерть, царапала её ногтями, изгибалась как тетива, хваталась за свои бёдра и руки Люциуса, но он крепко держал её, не сбавляя темп. Чувствуя приближение собственного оргазма, он тоже застонал, и в следующий момент волна наслаждения и облегчения накрыла его с головой. Прекратив совершать фрикции, Люциус задержался в ней так глубоко, как только мог. Гермиона уже не сопротивлялась, она просто тяжело дышала, впившись ногтями в его руки, которые с силой сжимали её бёдра. Наконец, ослабив хватку, он, дрожа всем телом, повалился на неё, вдавливая в стол, припадая лицом к её оголённой груди, покрывая поцелуями её сосок, на котором виднелся красный след от его недавнего укуса. Обхватив руками её плечи, он сгрёб Гермиону ближе, дотягиваясь губами до шеи, щеки, губ. Глаза её были закрыты.  — Всё в порядке? — тихо спросил он. Гермиона обратила на него опьянённый взгляд.  — Ты просто сумасшедший, ты об этом знаешь? — спросила она, и губы её тронула улыбка.  — Но тебе же именно это во мне и нравится, — оскалился он. Люциус поднялся и, взяв Гермиону за руки, снял её со стола, но ноги у неё, видно, так затекли, что она не смогла твёрдо на них встать и чуть не упала. Люциус тяжело опустился на стул и посадил Гермиону себе на колени, стискивая её в своих объятиях, как ребёнок тряпичную куклу. Ноги её безвольно свисали по сторонам, голова упала ему на плечо, мерное дыхание опаляло Люциусу шею. Уткнувшись в её растрепавшиеся волосы, он с наслаждением втянул её терпкий, упоительный запах.  — Так будет каждый раз, когда ты будешь плохо себя вести, — заботливо прошептал он Гермионе на ухо, поглаживая её спину, перебирая пальцами её шёлковые локоны, такие любимые, такие непослушные.  — Тогда я не обещаю соблюдать все эти правила, которые ты мне тут озвучил, — проговорила она и, приподняв голову, с вызовом посмотрела ему в глаза.  — Вот, значит, как? — лицо его озарила восхищённая улыбка, и он, с наслаждением поцеловав её в губы — пьянящие, сводящие его с ума губы, которые он не целовал вот уже три дня, произнёс с особой нежностью: — Я ни капли в тебе не ошибся…

***

Гермиона приняла свою суть. Ту её часть, которую всегда считала достойной лишь порицания. Признала, что, как и другим людям, ей не были чужды эгоистические мотивы, а обращение к ним, порой являлось благом куда большим, чем слепое самопожертвование. Разрешить себе быть счастливой в то время когда кто-то другой оставался несчастен, было нелегко, однако ещё более тяжёлым испытанием стало для Гермионы разочарование, которое она испытала по отношению к самой себе, осознав, сколько лет прожила в ослепляющем желании быть непогрешимой. Гермиона поняла, что ошибки, которые раньше она столь чутко различала в других, расцвели за последние годы бурным цветом в ней самой: тщеславие и гордыня проросли сквозь благоразумие и справедливость, а уныние разрушило смирение. Но самым тяжёлым ударом для Гермионы стало осознание, что добродетели её, принявшие столь уродливые формы, послужили угрозой не только её собственному здоровью и счастью, но и счастью зависящих от неё людей и, в особенности, жизни её будущего ребёнка. Кажется, только сейчас Гермиона наконец поняла, что в её власти была уже не только её собственная судьба, но судьба другого всецело зависящего от неё существа. Осознание этой новой сложной ответственности, заставило Гермиону испытать страх, перед тем, была ли она вообще готова к материнству; способна ли была, достойно справиться с ним? Выбора, однако, у неё уже не было. Внутри неё с каждым днём атом за атомом, клетка за клеткой, росла новая жизнь, и всё, что она могла сделать теперь — это попытаться не подвести её. В последующие дни, лежа в своей постели, Гермиона, бывало, даже не могла сомкнуть глаз, пытаясь убедить саму себя, что ещё способна стать хорошей матерью, несмотря на все слабости, которые она в себе обнаружила. А когда мысли её по отношению к самой себе становились чересчур суровыми, она старалась покрепче прижаться к Люциусу, потому как теперь, после утраты собственного доверия, единственным человеком, которому она могла доверять, был именно он. К Люциусу Гермиона испытывала теперь какую-то изнывающую, полностью обезоруживающую её благодарность за то, что он не побоялся столь грубо, но справедливо отрезвить её в момент её духовной слабости и, более того, простил ей это, в то время как сама себя она прощала с большим трудом. До недавнего времени — весь этот год, где-то в глубине души Гермиона считала Люциуса слишком уж уязвимым перед соблазнами разного толка, безотчётно как бы возвышая над ним саму себя. Теперь же она поняла, что именно это и было одним из самых ужасных её заблуждений, сделавших её не способной видеть истину. Внезапно человек, которого, как она считала, к свету из тьмы вела именно она — сам оказался источником света и вытягивал из тьмы уже её.

***

Спустя неделю, когда наступил июнь, Гермиона попросила Люциуса снова отправиться с ней в больницу к Рону. Вину свою перед ним она уже испытывала не столь остро. Чувство это переросло у неё в жалость — тягучую, молчаливую, ноющую. Гермиона ещё не знала, как помочь ему, да и могла ли она сделать это? Но, после второго посещения больницы, она дала себе обещание, что попытается сотворить для него хоть что-то хорошее. Гермиона поняла, что даже если ей и не удастся в конце концов отыскать способ излечить его, она была обязана, по крайней мере, оказать поддержку его сыну, Хьюго, несмотря на то, что Лаванда упорно не выходила с ней на связь. В этот раз Гермиона попросила также доктора Шафика дать ей историю болезни Рона, с перечислением всех уже испробованных методов лечения, и после недолгой приватной беседы Люциуса с колдомедиком, получила все необходимые бумаги, которые принялась изучать сразу по возвращении в поместье. Лечение Рона было не примечательным. В основном оно базировалось на применении классических для таких недугов зелий, оказывающих транквилизирующий эффект разной силы. Время от времени препараты и дозы менялись, однако никакого выраженного улучшения за все эти месяцы отмечено не было. После того же, как стало известно, что причиной болезни Рона стало заклятие Обливиэйт, доктор Шафик начал применять к нему особую терапию, заключающуюся в попытке нейтрализации эффекта этого заклятия посредством специальных контрзаклинаний. Впрочем, действия эти снова не дали никакого эффекта, из чего доктор Шафик делал вывод, что само заклятие Обливиэйт со временем уже разложилось, а полное изменение сознания, наблюдавшееся у Рона являлось только его печальным последствием, исправить которое, увы, не удавалось ни одним из известных официальной колдомедицине методов. Изучив историю болезни, Гермиона отправила в книжный магазин Флориш и Блоттс запрос, согласно которому они должны были прислать в Малфой-мэнор все имеющиеся у них на данный момент в продаже книги по целительству и, в особенности те из них, которые касались лечения пациентов с изменённым под действием различного рода заклятий сознанием. Заказ прибыл на следующий день, и Гермиона, как в старые добрые времена, уселась за изучение полученных книг. Нельзя было сказать, что в них она искала что-то конкретное, однако, наиболее всего Гермиону интересовал вопрос, применялась ли когда-нибудь в отношении таких пациентов легилименция. Идея проникнуть в разум Рона посредством этого заклятия посетила Гермиону практически сразу, как только она узнала о его недуге, однако теперь её смущало полное отсутствие каких-либо данных о лечении психических расстройств с помощью этих чар. Неясно было одно: либо колдомедики, наблюдающие пациентов с подобными недугами просто-напросто не были искушены в этом искусстве, либо же опасались возможных негативных последствий, к которым могли привести манипуляции такого рода. Гермиона понимала, что проникновение в чужой разум, да ещё и подверженный разрушению со стороны деструктивного заклятия, мог быть опасным прежде всего для самого легилимента, однако мысль эта всё ещё не давала ей покоя. И какова же была её радость, когда в монографии одного шведского колдомедика, посвящённой реабилитации пациентов страдающих расстройствам психики после интенсивного воздействия заклятием Империо, она обнаружила описание его опыта проникновения в разум одной своей пациентки с помощью легилименции. В монографии колдомедик ограничился, правда, лишь несколькими предложениями, в которых рассказывал, что сознание женщины, долгое время находящейся под заклятием Империо при проникновении в него с помощью заклятия Легилименс характеризуется полной открытостью, неспособностью сопротивляться чужой воле и заторможенностью реакций на любые импульсы, но Гермионе хватило и этого. На следующий же день она отправила автору монографии письмо, где описала ситуацию произошедшую с Роном и попросила как можно подробнее рассказать о своём опыте применения легилименции к его пациентке. На удивление Гермионы, ответ пришёл к ней уже на следующий день. Колдомедик прислал ей весьма развернутое послание, в котором рассказал, что пациентка, описанная в монографии является его собственной сестрой, с которой они практиковали легилименцию ещё до того, как та была похищена на Ближнем Востоке во время одной из своих миротворческих миссий и провела несколько лет в плену, где регулярно подвергалась воздействию заклятия Империо. По его словам, после вызволения из плена женщина вернулась домой полностью лишённая свободной воли, вплоть до неспособности справляться с собственными физиологическими потребностями, в связи с чем колдомедик и начал пристальное изучение пациентов с подобным недугом. Он также писал, что применение легилименции дало в отношении неё наилучший результат, который достигнут был, однако, в ходе многолетней кропотливой работы с её сознанием и обусловлен был во многом наличием между ними особой родственной и ментальной связи. Колдомедик рассказывал, что пробовал применять легилименцию и к другим своим пациентам, но отсутствие этой самой связи, не позволяло ему работать с их разумом столь же эффективно. Он также отмечал, что у людей, пострадавших от заклятия Империо, сознание было не столько разрушено, сколько атрофировано, а потому проникновение в него осуществлялось достаточно легко. В связи с чем, он выразил опасения относительно того, что в случае с Роном картина могла быть прямо противоположной, поскольку его разрушенное сознание, судя по всему, напротив, характеризовалось чрезмерной агрессией. Полученная информация так взволновала Гермиону, что первым же делом, она бросилась писать письма Северусу и доктору Шафику. Предостережения шведского колдомедика о сложности проникновения в разум Рона не отпугнули её, а, напротив, утвердили в её голове мысль о необходимости осуществления этой манипуляции. Впервые за долгое время Гермиона ощутила настоящее воодушевление. В ситуации, казавшейся ей столь безвыходной, она узрела наконец пусть и слабый, но всё же огонь надежды, который не могла упустить просто так. Вот только реакции доктора Шафика, Северуса, а впоследствии и Люциуса на всё это, были не столь же радужными как её собственная. Доктор Шафик, например, категорически был против подобного вмешательства в сознание своего пациента, мотивировав это тем, что в официальной колдомедицине, подобные методы воздействия совсем не приветствовались и считались этически некорректными. Северус, говорил о том, что восстановление разрозненных частей памяти Рона посредством легилименции если и было возможным в теории, на практике же, представляло, вероятно, весьма и весьма нелёгкую задачу, сопряжённую с огромным количеством препятствий, таких, например, как инерция запущенного процесса. Возможность регулярного «отката» в ходе подобного лечения, по его мнению, превышала потенциальный успех. Люциусу же в целом и вовсе было всё равно, каким именно методом в конце концов будут лечить мистера Рональда Уизли. Единственным его условием, которое он поставил перед Гермионой, было только то, что она не должна была даже думать о возможности заниматься этим процессом сама. И, тем не менее, Гермиона не была бы Гермионой, если бы не боролась за возникшую в её голове идею до конца. Долгими уговорами она всё же убедила Люциуса обсудить с доктором Шафиком возможность применения заклятия Легилименс в процессе лечения Рона, под их личную ответственность. Без согласия семьи сделать это, конечно, было нельзя, а потому Гермиона попросила Джинни организовать ей встречу с Молли и Артуром, в надежде получить их разрешение на лечение Рона с помощью легилименции. Самой же главной проблемой в сложившейся ситуации оставалось только то, что на примете у Гермионы пока не было человека, который смог бы взяться непосредственно за лечение Рона. В больнице Святого Мунго, врачей которые бы согласились осуществлять этот процесс, конечно же не нашлось, а Северуса, который был наиболее всех подкован в вопросах легилименции, Гермиона просить о таком не смела. Как бы там ни было, но спустя несколько дней, в доме Поттеров в Годриковой впадине, в небольшой гостиной собралось внушительное количество гостей, которые пришли сюда ради одной единственной цели — обсуждения возможности исцеления Рона. Гермиона очень волновалась перед этой встречей. Накануне она даже не смогла сомкнуть глаз, вспоминая то, с какой горечью на неё взглянула Молли, встретившаяся им с Люциусом в коридоре больницы Святого Мунго, при их последнем посещении Рона. Видели они друг друга издалека. Женщина как раз шла в палату к сыну, а Гермиона и Люциус выходили из кабинета его лечащего врача. Гермиона помнила, как Молли застыла на мгновение у двери, уже взявшись за ручку. Каким тяжёлым взглядом смерила она Люциуса, обменивающегося на прощание с доктором Шафиком неформальной шуткой, как пронизывающе посмотрела Гермионе в глаза. Лицо Гермионы тогда невольно вспыхнуло и она инстинктивно, как ребёнок схватилась рукой за мантию Люциуса, будто бы желая найти укрытие от этого взгляда. Молли скрылась в палате Рона, а Гермиона ещё долгое время в тот день не могла найти себе места, и вот теперь, ей предстояло вновь встретиться с ней. Встретиться лицом к лицу с матерью, испытывающей боль за страдания своего ребёнка. С матерью, которая во всём случившемся до сих пор винила только её. Когда Гермиона с Люциусом и Северусом прибыли в Годрикову впадину, в доме Гарри и Джинии собралось уже практически всё семейство Уизли. Помимо Молли и Артура, здесь были Джордж и Перси со своими жёнами, Билл, который пришёл сегодня без Флёр, поскольку та осталась приглядывать за детьми. Из Румынии даже приехал Чарли. И, когда все они устроились в гостиной на диванах, креслах и принесённых из столовой стульях, в камине сверкнула зелёная вспышка, и из него с весьма надменным видом вышла Лаванда. Её появления здесь, вероятно, никто не ожидал, потому как и без того негромкие разговоры в момент стихли. Гарри левитировал для неё из соседней комнаты стул и она, ни с кем не перекинувшись и парой слов, заняла место в дальнем углу комнаты. После этого в доме Поттеров воцарилась полная тишина, и глаза всех собравшихся обратились наконец в сторону одного единственного человека. Человеком этим была Гермиона, отчего её сразу же бросило в жар. Глаза всех этих, когда-то родных ей людей, были наполнены теперь разными чувствами. Было в них и презрение, и недоверие, и разочарование, но более всего выделялось ожидание. Тяжелое, натужное ожидание скрывающее слабую, но такую необходимую всем им надежду. Надежду на то, что их любимого сына, брата, друга, можно было ещё вернуть. У Гермионы от волнения пересохло во рту, она несмело взглянула на Джинни и, получив её одобрительную улыбку, поприветствовала всех собравшихся, обратившись к ним с речью. Голос её дрожал. Гермиона рассказывала о пришедшей ей в голову идее лечения Рона с помощью легилименции, о своём собственном опыте применения этого искусства, для избавления от кошмарных снов, о письме колдомедика из Швеции, о её разговоре с доктором Шафиков и всех тех проблемах, которые были связаны с лечением Рона. На лбу у неё при этом проступила испарина, а руки, напротив, покрылись льдом. В какой-то момент она даже замолчала на мгновение-другое, понимая, что не может продолжать говорить, и только мягкое прикосновение пальцев Люциуса, сидящего по правую руку от неё, заставило её прийти в себя и закончить свою речь. Когда она замолчала, в комнате повисла оглушающая тишина. Никто из присутствующих, казалось, не мог произнести ни слова.  — Профессор Снейп, неужели такое правда возможно? — будто бы снова превратившись в школьника, прервал наконец это молчание Джордж, и взгляды всех присутствующих разом обратились в сторону Северуса. Гермиона судорожно выдохнула.  — Да, Джордж, — медленно сказал Снейп. — Это правда. Возможность лечения Рона с помощью легилименции есть. Но как и сказала Гермиона, процесс этот, даже если кто-то и отважится им заняться, будет сопряжён с рядом проблем. Самую большую сложность, пожалуй, представляют «фантазии» Рона, которые замещают его реальные воспоминания. С одной стороны, посредством легилименции их вполне можно вытянуть из его головы точно также, как кошмарные сны, освобождая тем самым место для реальных воспоминаний. С другой же — я не могу с точностью сказать к какому вообще итогу могут привести такие серьёзные манипуляции с его разумом. Неумелое обращение может нанести ему ущерб сравнимый разве что с лоботомией. И даже если отбросить все эти сложности, само по себе «сшивание» разрозненных частей памяти Рона, вероятнее всего, будет представлять собой процесс складывание паззла состоящего из миллиона частей. Подбор нужных фрагментов может занять годы. Хотя если за восстановление памяти возьмётся человек, хорошо знающий Рона, вероятно, процесс этот пойдёт быстрее…  — Я готова, — выдохнула Молли, глаза её блеснули болезненной решимостью, и она несмело добавила: — Для многих здесь сидящих это будет новостью, я полагаю… Но, я владею легилименцией.  — Мама? — раздался хор удивлённых голосов изо всех углов комнаты. На Молли с изумлением уставились по крайней мере пять пар глаз. Артур хмыкнул. Молли залилась краской.  — А как ещё по-вашему я должна была узнавать правду, когда, кто-нибудь из вас учинял очередной беспредел и не признавался в содеянном? — возмущённо воскликнула она. — Конечно, ваша мать владеет легилименцией! Я вообще удивлена, что все эти годы вы даже не заподозрили меня в этом! Люциус расплылся в улыбке и отвернулся в сторону, желая её скрыть.  — При всём уважении, Молли, — прокомментировал Снейп. — Но я не считаю, что ты способна лечить Рона.  — Почему же это, скажи на милость, Северус? — удивилась та. — Рон мой сын! Конечно же я смогу его лечить! А, кроме того, какая ещё связь может быть прочнее, той, что есть между матерью и её ребёнком?  — Как раз потому, что ты его мать, — сказал Снейп, — я и не считаю тебя пригодной для этой цели, так сказать… Твоя чрезмерная заинтересованность в этом деле может сыграть с тобой злую шутку. Ты будешь принимать его состояние слишком близко к сердцу, и я опасаюсь, что твоё собственное сознание, может не выдержать. Оно начнёт видоизменяться согласно той модели, которая царит в голове Рона и в конце концов ты окажешься в палате по соседству.  — Быть может, подойдёт кто-то из нас? — спросил Билл. — Я не владею легилименций, но могу хотя бы попытаться…  — Боюсь, что обучение займёт слишком много времени, — сказал Гарри. — Это не такой уж и простой процесс.  — Мистер Поттер прав, — кивнул Снейп.  — Но Люциус и Гермиона научились легилименции довольно быстро, — заметила Джинни.  — У нас особая связь, — сказала Гермиона. — И, мы практиковали легилименцию друг на друге, а, кроме того, проникать в сознание здорового человека — не то же самое, что больного.  — Но я его брат, — сказал Билл. — Родственная связь должна облегчить обучение, не так ли?  — Я согласен, — кивнул Джордж. — Кто-то из нас, должен хотя бы попробовать сделать это. И думаю, что среди всех собравшихся, именно я мог бы хорошо подойти на эту роль. Всё-таки именно я все последние годы проработал с ним бок о бок в магазине. У нас много общих воспоминаний…  — Процесс восстановления памяти Рона потребует полного вовлечения, — сказал Снейп. — Это означает, что человек, взявший на себя такую ответственность, будет вынужден посвятить Рону, практически всё своё время. И, глядя на твою жену, Джордж, я не думаю, что она будет очень рада, если эту ношу взвалишь на себя именно ты… Честно говоря, среди всех вас, я вообще не вижу никого, кто смог бы справиться с такой задачей.  — Но неужели же, мы просто так опустим руки? — спросила Джинни. — Особенно теперь, когда нам известно, что Рона ещё можно спасти! В комнате снова воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлыми вздохами присутствующих.  — Я сделаю это! — раздался из дальнего угла комнаты голос Лаванды, и изумлённые взгляды разом обратились к ней.  — Лаванда, — выдохнула Гермиона. — Ты не обязана…  — А почему нет? — спросила она, поднимаясь со своего стула. — Вы говорите, что человек, который будет лечить Рона, должен хорошо знать его прошлое, иметь с ним много совместных воспоминаний… Что ж, я и есть такой человек! Ко всему прочему, он отец моего ребёнка. У нас по определению есть с ним особая связь, разве не так?  — Да он тебя даже не помнит, — хмыкнул Джордж.  — Вот именно! — Лаванда затрясла головой. — И это ещё одна причина, почему я должна это сделать! Рон должен вспомнить меня! Должен вспомнить мать своего ребёнка, чёрт возьми!  — Это очень непростой процесс, мисс Браун, — медленно произнёс Снейп. — И если вы руководствуетесь сейчас лишь уязвлённым самолюбием…  — Во-первых, я Уизли, сэр. А, во-вторых, — лицо Лаванды стало пунцовым, из груди вырвался нервный смешок. — Я до сих пор люблю этого идиота! Конечно, он поступал со мной порой очень некрасиво, но, ведь если подумать, все эти годы он был не в себе, ведь так? Получается я и злиться на него не должна? Мы ведь даже и не знаем, как бы сложился наш брак если бы он был всё это время в здравом уме.  — Но ты не владеешь легилименцией, Лаванда, — сказал Гарри. — Ты не представляешь себе, как это непросто! Да даже если ты и научишься, никто не гарантирует, что ты и сама, в конечном итоге, не сойдёшь с ума!  — Может, я и не до конца понимаю, что мне предстоит делать, Гарри, — сказала она. — Но шесть лет назад я дала клятву. «В болезни и здравии…», так, кажется? Может быть, Рон и был в тот момент уже болен, но я-то была здорова и вышла за него замуж по собственному желанию! И что же я за жена такая, что бросила своего мужа именно тогда, когда ему действительно потребовалась моя помощь? — Лаванда смахнула слезу со щеки и вскричала: — Я верну к себе этого придурка, чего бы мне это ни стоило! Да я Землю готова перевернуть ради него, что мне какая-то там легилименция?! А если я и сойду с ума, что ж… Так даже лучше. Это значит, что старость мы с ним точно встретим в соседних креслах, пусть и в Мунго! Вы же воспитаете нашего сына, да?  — Лаванда! — Молли вскочила со своего места и бросилась к ней, желая заключить в объятия. — Я не знаю, как мне благодарить тебя?  — Я делаю это не ради вас, миссис Уизли, — холодно произнесла та. — А ради Рона и своего сына, которому нужен здоровый отец.  — Что ж, — смущённо произнесла женщина, отстраняясь от неё. — Вероятно, я была несправедлива к тебе все эти годы, за что прошу у тебя прощения…  — Я не держу на вас зла. Но, временами, вы и правда могли бы быть со мной повежливее, — ядовито добавила та.  — Но обучение займёт время! — воскликнула Джинни, опасаясь, что трогательная сцена, могла перерасти в очередной скандал. — Лаванда никогда не делала ничего подобного.  — Я готов дать ей несколько уроков, — произнёс Гарри. — В конце концов я ведь научился и окклюменции, и легилименции. Однако было бы лучше, если бы профессор Снейп помог мне…  — Что ж, — Северус скривил губы. — Думаю, я готов оказать посильную помощь…  — Да и мы с Гермионой могли бы дать пару уроков, — заметил внезапно Люциус и добавил, посмотрев на Гермиону: — Мы же уже кое-что смыслим в этом, не так ли?  — Конечно! — Гермиона с жаром стиснула его руки, не находя слов, чтобы выразить ему всю свою благодарность. В следующую секунду, в распахнутую форточку влетела небольшая сова. Джинни поднялась с места и, забрав из её лап принесённое письмо, с удивлением уставилась на множество оставленных на нём почтовых штампов.  — М-мистер Малфой, — несмело сказала она. — Это вам. От Драко.  — О, Мерлин, — выдохнул Люциус. Порывисто поднявшись, он в два шага преодолел разделяющее его с Джинни расстояние и, вырвав у неё из рук письмо, быстро вскрыл конверт. Достав оттуда белый, испещрённый бисерным почерком своего сына лист бумаги, Люциус замер на несколько мгновений, читая текст. Когда глаза его достигли последней строчки, лицо Люциуса приняло какое-то особенное удовлетворённое выражение. Прикрыв глаза, он опустил руки и вздохнул будто бы с облегчением. Ещё через мгновение Люциус наконец осознал, что все находящиеся в комнате люди наблюдали за ним всё это время с нескрываемым любопытством.  — Не знаю будет ли тут кто-то этому рад, — медленно произнёс он, приподняв бровь. — Но прошлым утром на этот свет появился ещё один Малфой.  — Люциус! — вскочив со своего места, воскликнула Гермиона и бросилась в его крепкие объятия.  — Доставай шампанское, Гарри! — вскричала Джинни.  — Эй, на свет появился очередной Малфой, — хмыкнул Джордж. — Считаю, тут нужно что-то покрепче шампанского.  — Поддерживаю, — улыбнулся Снейп. — Несите-ка нам огневиски, мистер Поттер!