Волейбольные драбблы!!

Цукишима лежал на спине, Хината сидел и улыбался — казалось бы, что такого, отстранённо подумал Цукишима. Задвигал бёдрами. Хината запрокинул голову, по открытому горлу прокатился стон. Цукишима лежал в одной футболке, задранной до сосков; Хината сидел на его члене, его улыбка дрожала, ломаясь от наслаждения и частого дыхания. Они оба двигались, ёрзанье Хинаты скорее мешало, и Цукишима удерживал его за бёдра, да не мог удержать. Было жарко, влажно; остановиться? Ни за что. — Я чувствую, — Хината облизал губы, и весёлый изгиб снова его подвёл, рот расслабился в самозабвенном «о-ох», когда Цукишима, стиснув зубы, вошёл до конца, вжался пахом в ягодицы, — чувствую эту штуку в тебе. Она так вр-р-р. — Улыбчивая складка между носом и уголком губ, слева, блестела в испарине, от горячего взгляда Хинаты мозг кипел, а кожа дымилась. — Хочу целоваться, — заявил Хината, продолжая двигать бёдрами, кончик его языка замер в углу рта, а глаза — на лице Цукишимы. Цукишима цеплялся за его задницу, скользя пальцами по потной коже, вздёргивал бёдра, и с каждым толчком его задний проход стискивал вибрирующую пробку, а Хината сжимал в себе его член. Руки, казалось, прилипли к Хинате, совершенно не получилось перестать его трогать, перестать двигаться, ниже живота всё было жаркое, плавкое, тесное. — Тебе хорошо? — Хината задыхался, и даже его голос был осязаем: втёк в уши, вызвав дрожь, свился в голове расплавленным теплом. Цукишима надавил ему на поясницу, вынудив лечь себе на грудь, упёр пятки в кровать и быстрыми толчками в тугой горячий проход довёл себя до предела, сдавил Хинату в объятиях, прижимая к себе. Тот заглушил последние вскрики в его груди, напрягся, вздрагивая от удовольствия, излился Цукишиме на живот. Пробка тихо вибрировала внутри, раздражая чувствительные стенки. Обалдеть. Хината встряхнулся. Он приходил в себя мгновенно, будто батарейку менял за минуту-другую — и снова горел энергией. — В душ, — заявил он, чмокнув Цукишиму в линию челюсти. Цукишима повёл плечом от приятной щекотки, провожая взглядом его энергичную задницу, затем, поморщившись, подцепил и вытащил пробку, выключил. Зашумела вода. Вставлять её тоже было ни черта не приятно, и когда она оказалась внутри, не давая мышцам сомкнуться, — ничего особенного. Особенными были жёсткие пальцы Хинаты, которыми он подвигал пробку, его обнаглевший голос — «повернись», «ноги расставь» — и потемневшие глаза. И входить в него, когда он такой жадный, чувствуя, как стопор давит на промежность, — вот это были те ещё ощущения. Цукишима перевернулся на живот и дотянулся до кармашка джинсов, в котором виднелся бумажный уголок. Хината Шоё — его слабость, отрешённо подумал он, разворачивая листок. Истёртый, с выцветшей разметкой, порванный и склеенный заново. Они складывали и снова встряхивали его столько раз, что истрепавшаяся на сгибах бумага съела иероглифы. Цукишима пробежался взглядом по длинному перечню и вычеркнул пункт «вибр. актив». Опустил подбородок на локоть. Разметка — тетрадная, Цукишима начал его ещё в школе, ещё до признания — думал, что хотя бы сможет сбросить Хинату из головы на бумагу. Не вышло: в груди ныло, тянуло и больно, и сладко, Хинате исполнилось шестнадцать, семнадцать, он слепил и грел, до рези в глазах. И первые пункты были скупые и отчаянные: обнять. Поцеловать в плечо. Поцеловать в губы. Все они были вычеркнуты щедрой рукой Хинаты вскоре после того, как он Цукишиме признался. Цукишима заворчал и перекатился на бок. И нашло же на него. Но листка из рук не выпустил, смотрел на перемешанный почерк на истончившейся и просвечивающей бумаге. Провёл по скотчу, заново скрепившему два обрывка. Год назад. Поругались. Цукишима разорвал листок перед носом Хинаты, заявив, что всё это чушь, обмирая от ужаса под его взглядом, а оставшись в пустой квартире, бездумно приставлял половинки друг к другу, не чувствуя пальцев, будто надеялся, что они срастутся сами собой. «Полизать» — значилось рядом с кривенькой восторженной звёздочкой, и от воспоминаний к щекам приливала кровь. Это когда они помирились. «Спать до обеда» — было многократно обведено и с наслаждением зачёркнуто. Не самый лёгкий пункт для студента-медика и любимца болельщиков. «69» скромно прижалось к углу вместе со смущённым смайликом, а иероглиф рядом расплылся от капли пота, когда они впервые выполняли пункт с Хинатой сверху. И ещё много, много всего. Вода стихла. Хината прошлёпал босыми ногами по полу, заискивающе посматривая на Цукишиму, запрыгнул на кровать. — Цукишима, зануда, — обрадовался он при виде листка. — Не можешь без этого вот? — Цукишима отдёрнул руку прежде, чем он успел схватить бумажный край. Не общий документ, не приложение — истрёпанный тетрадный лист с десятками пунктов, и чем больше историй выдерживала бумага, тем меньше Цукишиме хотелось её менять. Хината зачесал пятернёй волосы со лба. Потемневшие от влаги, они всё так же непослушно вились, одна прядка кольцом прилипла к виску. Цукишима положил ладонь на прохладную после душа шею. Хината взглянул на него внимательно — и навис на локтях над лицом, прижался губами к губам. Цукишима прикрыл глаза, отдаваясь лёгким, приятным движениям языка. — Тебе тоже нравится целоваться, — самодовольно заявил Хината. Цукишима закатил глаза, увидев, как он прикусил влажную губу — а потом снова ощутил его рот на своём. У крутых ребят даже слабости крутые, в который раз говорил он себе, лениво целуясь и перебирая влажные волосы. — Да, — вырвалось у него; он вздохнул и закончил, не давая себе передумать: — Мне хорошо. Хината моргнул раз, другой — и расплылся в улыбке, счастливой и тёплой, запуская сердце Цукишимы в полёт. Драгоценный бумажный лист зашуршал в кулаке, когда Хината опрокинул Цукишиму на себя. Когда слова окончательно сотрутся от времени, а бумага расползётся на волокна — их история продолжится, и в ней будет много, много пунктов.