Волейбольные драбблы!!

Тендо крутит в пальцах карандаш, пропуская мимо ушей слова учителя. Её всё будоражит увиденное утром в раздевалке. Неровное красное пятнышко на внутренней стороне мощного бедра, настолько высоко, что скрытое даже под короткими спортивными шортами; настолько высоко, что практически там. У прекрасной, несгибаемой Ушиджимы Вакатоши — засос почти на сгибе бедра. Который можно получить, только если широко развести ноги. Серьёзная и неудержимая Ушиджима с разведёнными ногами. Тендо нервно дёргает коленом, покусывает расплывающиеся во взбудораженной улыбке губы, карандаш хрустит. Она обводит взглядом одноклассниц: хоть у одной из них скрывается что-то такое под юбкой? Все они сгорбились над партами или развалились по столешнице, некоторые украдкой сидят в телефоне; ни одна не напоминает прямую спину Ушиджимы. А у одноклассников под брюками? Вот это было бы горячо. Тендо представляет ровную осанку Ушиджимы в соседнем классе, замершую в ладони ручку, которая оживает, только когда учительница что-то диктует, сдвинутые колени: сосредоточенная поза и безэмоциональное лицо, которые отлично скрывают, что Ушиджима клюёт носом. Тендо снова кусает губы: в горле плещется нежность. И под юбкой у всей этой серьёзности и милоты, на вспотевшей коже твёрдого бедра — засос. Это ведь значит, что к ней там прикасались губами. Не просто прикасались — втягивали кожу в рот и посасывали, и может быть, губы были мокрые. Может быть, Ушиджиме было хорошо. «Ну Вакатоши!» — восхищается Тендо, цепляясь за парту и покачиваясь на задних ножках. Ей сразу делают замечание. Тендо подходит к ней на переменах, садится рядом в столовой. Ушиджима как всегда немногословна, но сегодня, кажется, не выспалась сильнее обычного. Тендо косится на её колени под юбкой, и пальцы зудят прикоснуться к её ноге. Наверняка у неё сейчас глупая улыбка и щёки раскраснелись; согнувшись в три погибели, Тендо прячет лицо в тарелке. Ушиджима ест обстоятельно и много; Гошики смотрит на её порцию с ужасом, а потом молотит свою и решительно давится. Тендо трясёт её за плечо. И тоже чувствует тепло: сейчас Гошики — девчонка пятнадцатилетняя, смешная, очаровательная и сильная, но взрослая девушка из неё вырастет горячая и вышибающая дух. Тендо точно бы в неё влюбилась — если бы не Ушиджима. Поэтому её тепло к Гошики — ласковое, не такое перехватывающее дыхание как к Ушиджиме, не трещащий искрами жар. На вечерней тренировке Тендо почти удаётся якобы случайно прикоснуться к Ушиджиме, но та замечает, смотрит — СМОТРИТ, так что Тендо чувствует себя последней влюблённой идиоткой — и вдруг укоризненно моргает. — Тендо, — веско замечает она, и Тендо сокрушённо разводит руками: виновна, абсолютно виновна. Засос не даёт покоя. Вечером ей едва хватает терпения принять душ, а вот вытереться как следует — уже нет, и с волос капает, когда она врывается к Ушиджиме: — Вакатоши, — распахивает она дверь и тут же воровато её прикрывает. И запирает. — О, это мой Джамп. Ты что, рекламу читаешь? Ушиджима откладывает журнал на стол. — Не могу сосредоточиться, — признаётся она и вдруг смотрит тяжело: — Это всё ты. Густые брови сходятся над переносицей в какой-то даже обиде, и Тендо с трудом выдыхает переполняющий её воздух. — Это всё я, — довольно соглашается она и делает два шага. Ушиджима откидывается на кровати, позволяя ей улечься сверху. Тендо тут же зарывается в её грудь, трётся лицом и счастливо вздыхает. Сиськи Ушиджимы точно ниспосланы ей — Тендо — богами. Она готова проводить с ними всё свободное время и вообще не выпускать из рук. Она зажимает бедро Ушиджимы своими, ёрзает и жмурится. Они ещё не начали ничего, а ей уже хорошо. Тендо пытается нащупать застёжку её лифчика, но Ушиджима слишком тяжёлая, её так просто не поднять. Пока Тендо возится, Ушиджима вдруг тянет её за ворот вверх, к своему лицу, и Тендо укладывается своими тощими сиськами — на её. Тоже хорошо. От осторожности, с которой Ушиджима её целует, щиплет глаза. А когда осторожность пропадает и появляется напор, внутри бурлит кипяток. Губы у Ушиджимы горячие, хоть и узкие, и Тендо старательно их облизывает, касаясь кончиками пальцев её виска. Ушиджима ловит и выжимает её мокрую прядь, между пальцев собираются капли, стекают по широкой ладони. Зажмурившись, Тендо целует её в самый центр, слизывает мокрое с губ. То, что с ними происходит, — огромное, важное. Вокруг Тендо словно появилась вторая оболочка, дрожащая, чувствительная, делающая её и мягкой, и сильной, включающая и Ушиджиму тоже. Тендо сползает вниз и наконец трогает её бедро. Засос всё там же, и Тендо проводит языком по губе, вспоминая, как оставила его вчера. — Снова не выспимся? — шепчет она, улыбаясь безнадёжно, и обводит засос пальцем. Они — безнадёжны. Ушиджима выдыхает спокойно и устраивается поудобнее. Пока у неё есть волейбол и Тендо, она говорила, её всё устраивает — даже нехватка времени. Тендо прижимается к засосу губами, лижет, а затем трётся носом о бугорок под тканью трусов. Гладит напрягшиеся бёдра, целует живот и сдвигает ткань ниже. Ушиджима потрясная, думает она, крепко удерживая бёдра и вылизывая её, чувствуя, как сама течёт: потому что её возбуждает, когда Ушиджима возбуждена, потому что Тендо кроет, когда она делает ей хорошо. Маленькой жадной Тендо хотелось только отнимать и ломать; повзрослевшая Тендо встретила непоколебимую Ушиджиму — и пропала. И с тех пор сердце билось всё чувствительнее, гибкая дрожащая оболочка разрасталась, и Тендо каждый день ощущала, как это круто: жить и любить.