Нищенка

Роv Кэролайн Двое стражников вошли в покои Елены почти сразу после её приказа, будто только и ждали этого момента, и я, стоя посреди комнаты, ещё до конца не верила, что всё происходит по-настоящему, потому что до последнего пыталась убедить себя, что это просто очередное наказание, что меня снова отправят в подвал, заставят работать без отдыха или лишат еды, но никак не то, что прозвучало дальше. Слово «поиздевайтесь» повисло в воздухе, как приговор, и я почувствовала, как внутри всё холодеет, потому что смысл его был слишком расплывчатым и от этого ещё более страшным, чем любой конкретный приказ, и я впервые по-настоящему испугалась Елены, не той девочки, с которой когда-то бегала по дворцовым коридорам, а той холодной, чужой, почти незнакомой женщины, которая сейчас смотрела на меня так, будто я не человек, а вещь, от которой нужно избавиться. Я пыталась найти в её лице хоть что-то знакомое, хоть каплю той самой Елены, которая когда-то называла меня подругой, но видела только раздражение, злость и надменность, и от этого становилось ещё больнее, чем от любых слов. Стражники, тяжёлые, в латах, с грубыми усмешками на лицах, сделали шаг ко мне одновременно, и в этот момент я поняла с пугающей ясностью, что никто не собирается мне помогать, что в этой комнате я одна против всех, и даже если я закричу, даже если буду умолять, это ничего не изменит. Меня схватили резко, без предупреждения, грубо, так, что я едва успела сделать вдох, и потащили прочь из комнаты, а я инстинктивно пыталась упираться, цеплялась пальцами за воздух, за стены, за всё, что попадалось на пути, но всё было бесполезно, потому что их было двое, а я — всего лишь служанка, слабая, измотанная, никому не нужная. Коридоры замка мелькали перед глазами размытыми пятнами, и я видела других слуг, которые опускали глаза, отворачивались, делали вид, что ничего не происходит, и это молчаливое безразличие ранило сильнее, чем руки стражников, потому что в этот момент я окончательно поняла, что даже если меня будут ломать прямо у них на глазах, никто не вмешается. Меня тащили всё дальше вниз, в сторону подвала, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, холоднее, будто сам замок предупреждал меня о том, что впереди нет ничего хорошего, и когда я наконец поняла, куда именно меня ведут, внутри поднялась паника настолько сильная, что дыхание сбилось, а сердце начало бешено колотиться. Я хотела закричать, позвать на помощь, хотя сама не знала, кого именно я могла бы позвать, но в тот момент, когда я открыла рот, резкая, оглушающая боль ударила в живот, и воздух вышел из лёгких, словно меня просто выключили изнутри, и я согнулась, не в силах даже закричать. Дальше всё стало ещё хуже. Боль приходила снова и снова, глухими ударами, от которых темнело в глазах, и я уже не понимала, сколько времени прошло — минуты, часы или целая вечность, потому что в этом месте время перестало существовать, оставив только страх, холод и унижение. Я чувствовала, как силы медленно покидают тело, как дрожат руки, как становится трудно держать голову, но почему-то сознание не отключалось полностью, словно само не хотело давать мне спасение в виде темноты. И когда один из них начал тянуть за одежду, я поняла, что это уже не просто наказание. Это было что-то другое. Что-то, после чего уже невозможно остаться прежней. Я пыталась сопротивляться, насколько хватало сил, но их было слишком много, и страх окончательно парализовал меня, заставляя только слабо дышать и смотреть в холодный каменный потолок, молясь о том, чтобы это просто закончилось. И единственная мысль, которая билась в голове сквозь боль и ужас, была короткой и отчаянной: «За что, Елена?..» Роv Елена Кэролайн. Это имя вдруг перестало быть просто раздражающим фоном моей жизни и стало чем-то острым, болезненным, почти физически давящим на грудь, когда я осталась одна в комнате и впервые за долгое время по-настоящему задумалась над тем, что я только что приказала сделать. Я взяла книгу, пытаясь отвлечься, пытаясь вернуться в привычное состояние спокойствия и холодной уверенности, но строки перед глазами расплывались, а мысли всё равно возвращались к ней, к той девушке, которая всегда была рядом, всегда молчала, всегда терпела, и в этом терпении было что-то такое, что я раньше считала слабостью, а теперь почему-то начинала воспринимать как силу. Я пыталась убедить себя, что так правильно, что она заслужила наказание, что она сама виновата, что всё это было необходимо, но внутри поднималось странное, неприятное чувство, которое я не могла назвать сразу — не то вина, не то страх, не то внезапно проснувшееся понимание. И чем больше я пыталась это подавить, тем сильнее оно становилось. Я резко закрыла книгу и бросила её на кровать, будто она могла быть виновата в том, что происходит у меня внутри, и впервые за долгое время мне стало некомфортно в собственной комнате, потому что тишина здесь вдруг показалась слишком громкой. В голове всплывали слова матери — холодные, жёсткие, вбивающие в меня мысль о том, что дружба это слабость, что чувства делают человека уязвимым, что власть требует жестокости, и я слишком долго пыталась им соответствовать, слишком долго притворялась тем, кем, возможно, никогда не была. И вдруг я ясно поняла, что больше не могу. Не могу думать о Кэролайн как о вещи. Не могу продолжать делать вид, что мне всё равно. Потому что где-то глубоко внутри я всегда знала, что она не просто служанка. Она была единственным человеком, который смотрел на меня без страха и без расчёта, и я сама же это разрушала. И эта мысль ударила сильнее любого наказания. Роv Елена — Кэролайн, чёрт… — выдохнула я, уже не сдерживаясь, и почти в ту же секунду сорвалась с места. Я бежала по коридорам замка так быстро, как только могла, не разбирая дороги, не обращая внимания на удивлённые взгляды слуг, потому что впервые в жизни меня не волновало, как я выгляжу со стороны, и впервые мне было всё равно на правила, на статус, на то, что скажет мать или кто-либо ещё. В голове была только одна мысль — найти её. Я метнулась к темнице, распахнула двери, влетела внутрь, и когда там никого не оказалось, внутри всё оборвалось, потому что я слишком хорошо понимала, что это значит. — Чёрт… чёрт… чёрт… где ты… — шептала я, почти задыхаясь. И в следующую секунду я уже бежала дальше, вниз, к подвалам, туда, куда обычно не ходят даже стражники без приказа. Дверь подвала открылась с глухим скрипом, и холод ударил в лицо, заставив меня на мгновение замереть, а затем я увидела её. И мир будто остановился. Кэролайн лежала на холодном каменном полу, бледная, израненная, почти не двигаясь, и всё в ней говорило о том, что она на грани, что ещё немного — и я опоздала бы навсегда. — ОТОЙДИТЕ ОТ НЕЁ! — мой голос прозвучал так резко и громко, что стражники замерли. — Вы больше не стража этого замка. Вон. Сейчас же. Или я прикажу вас казнить. И впервые в их глазах я увидела страх. Они отступили. Быстро, почти испуганно. Я упала рядом с Кэролайн на колени, не зная, куда прикоснуться, чтобы не сделать ей больнее, и чувствовала, как у меня дрожат руки. — Елена…. ты пришла… — едва слышно прошептала она. — Да… да, я здесь… теперь всё будет как раньше… — сказала я, хотя сама не верила своим словам. — Как раньше уже не будет… — её голос был хриплым, слабым, почти исчезающим, и после этих слов её глаза закрылись. И я поняла, что времени почти нет. Я подняла взгляд, растерянная, впервые по-настоящему потерянная, и в голове всплыло единственное имя, которое могло сейчас хоть что-то изменить. Никлаус. И мне было всё равно, что это значит. Я просто должна была спасти её.