Наша любовь - грех. Пожалуй, я согрешу.

Я не думала, что все так обернется. Разве я могла знать, что Анна Владимировна воспринимает мои закидоны как упрек, или, не знаю, проявление вопиющего неуважения именно к себе как к отдельной личности, а не как к какому-нибудь абстрактному учителю, которого забавно побесить. Собственно, как я ее и воспринимала раньше. Это странно, но для меня весело доставать человека, к которому, по идее, я вообще лишний раз рот не должна открывать. В любом случае, ясно одно — я ее задела и она восприняла это чересчур близко к сердцу и, очевидно, выносит эту дичь с собой за пределы школы. Это заметила даже я, хотя не скажу, что присматриваюсь к человеческим эмоциям слишком тщательно. С каждым днем учительница появлялась в моих мыслях все чаще — так внезапно, что я этого даже и не замечала. Иногда складывалось ощущение, что она там всегда была. Была, есть и будет. Меня это насторожило, и чем больше я хотела занять свои мысли чем-то иным, тем более явно я думала именно о ней и больше ни о чем другом. В этом для меня нет никакой проблемы, думаю и думаю себе, я ведь постоянно о чем-то думаю, но тут дело в том, что мои мысли об этой женщине пустые. Можно ли так говорить про мысли? Я не уверена, но впечатление у меня создалось именно такое. Она просто там есть, ее образ, изредка ее голос, больше ничего. Никаких умозаключений или планов. Так-то Анна Владимировна, наверное, даже могла бы быть классным учителем. Могла бы, если бы ей не было дела до всех, если бы не было повышенного чувства ответственности. Когда в учителе нет доброты, то я вижу в нем стержень, что мне безумно нравится в людях. Ларина совсем не из этой оперы — чуть что ты сделаешь, сразу начинает нервно сглатывать, вздыхать, поправлять волосы, чтобы деть куда-то легкое дрожание рук. Забавная, конечно, милая в какой-то мере даже становится… Но что в этом поведении учительского? Как-то это мне не внушает доверия, я таких воспринимаю на уровне с самой собой, а не на уровне Учителя. — Ник, ты здесь вообще? Я даже не заметила, как ушла в свои мысли настолько глубоко, что маме пришлось подергать меня за плечо, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Сбивчивое: «Да, да», жалкие попытки объясниться, несвязная отговорка про завтрашнюю контрольную работу, о которой я очень волнуюсь. Родители понимающе улыбнулись и, конечно, не поверили. Зато отпустили на все четыре стороны, не заставляя доедать ужин. Тихо зашла в комнату, предусмотрительно закрыла за собой дверь. Достала из кармана джинсовки пачку сигарет, прошерстила комнату в поисках коробка спичек, потому что в зажигалке закончился газ. Наконец я сделала первую затяжку и выдохнула густой дым в распахнутое окно. В груди настойчиво билось чувство тревоги, будто что-то идет не плану. Тревога ли это? А не последствие ли того, что я не чувствую контроля над ситуацией? Но над какой, блять, ситуацией, если в моей жизни сейчас не происходит ровным счетом ничего?! Мирный шелест листочков снаружи убаюкивал, я взглянула на часы. 8 вечера. Что-то реально идет не так, как должно, но не важно. Уже накрываясь одеялом, я подумала о том, что буду разбираться со всеми проблемами по мере их поступления, как я всегда это и делала. В школе преобладала атмосфера напряженности между мной и Анной Владимировной. На английском языке я будто не существовала для учительницы. То есть все время до этого она каждый урок предпринимала попытки утихомирить меня, а теперь, что бы я не делала — она даже не смотрела в мою сторону. Или она меня считает психичкой, или… а другого «или» нет, оказывается. Она точно меня считает психичкой. Осознание этого пришло после очередного урока с ней, и меня прямо коробить начало. Ну есть во мне слишком обостренный элемент вольности, но ведь это ничего не значит и ничего не говорит обо мне. мне не хочется, чтобы она обо мне так думала? После последнего урока я пошла в учительскую посмотреть расписание. У Анны Владимировны оказалось окно. Вряд ли она куда-то уйдет, так что вероятнее всего я застану ее в четырнадцатом. Я быстро, но не слишком (не так уж мне это и нужно) пошла в кофейню недалеко от школы. 15 минут и я снова была на школьном дворе, плелась к главному входу в здание. Я посмотрела на два стакана с кофе в моих руках и засмеялась. Она точно подумает, что я ненормальная. В этом же и правда нет ничего адекватного. В школьных коридорах было тихо и пусто, лишь проходя совсем близко у дверей классов можно было услышать, как за ними кто-то подает новую тему ученикам. Около кабинета Анны Владимировны я остановилась. Прислушалась. «Да. Я все вам завтра занесу. Все заполню, не переживайте», — спокойный голос, я еще ни разу не слышала, чтобы у нее он был таким. Просто на уроках она вечно говорила на повышенных тонах, потому что мой класс ведь не заткнешь, а повышенные тона не имеют ничего общего с обычным голосом человека. Через секунд 30, как я поняла, что она договорила по телефону, постучалась. «Да?». Я приоткрыла ногой дверь и втиснулась в кабинет. Анна Владимировна даже сейчас не обращала на меня внимание, хотя и не знала еще, что это я, потому что что-то быстро записывала в блокноте. — Можно? Замерла. Повернула голову в мою сторону — я даже заметила, как она расстроилась. Мимика ее выдает с потрохами. Мда. Она слишком очевидно не хочет меня видеть. — В чем дело, Вероника? — она поправила съехавшие на кончик носа очки. — Просто зашла. Хотите меня выгнать? — я слегка прищурилась из-за «хи-хи», которое грозило вырваться наружу и испортить момент. Еще подумает, что я пришла над ней поглумиться. — Так тебя даже выгонять не надо, обычно ты сама уходишь, — она нагнула голову обратно к блокноту, но я успела заметить, что она улыбнулась. Мне стало легче. Я подошла ближе и поставила один стаканчик ей на стол: — Кофе. Будете? Я позволила себе сесть без разрешения за парту напротив нее. Анна Владимировна глянула на стакан и снова посмотрела на меня. — Если поклянешься, что он не отравлен. — А вы мне поверите? — Я до последнего пытаюсь искать в людях хорошее. Она поправила прическу, хотя было незачем — волосы и без того идеально лежали, как и всегда, впрочем. Меня захлестнуло жутко объемное чувство, и мне даже на долю секунды стало не по себе. Как будто где-то глубоко во мне долго копился восторг и сейчас начал вырываться наружу, разливаясь теплом по всему телу. Это было… приятно? Я пододвинула ей стакан и наблюдала за тем, что она будет делать. Получила в ответ взгляд с легкой укоризной — я не продолжила ее игру. Ненавижу клясться. Она сделала глоток кофе, и это вызвало во мне накрывающую с головой волну самодовольства. Услуга за услугу? Теперь моя очередь. Я крутила стакан в руках, не зная, что сказать и как. Надо ли вообще что-то говорить? Извиняться, конечно, труднее, чем обижать. Единственное, что меня радовало — то, что Анна Владимировна даже не думала меня подгонять или допрашиваться, что происходит. И впервые я прониклась к ней уважением, потому что она точно все понимала — зачем я сюда приволоклась и что торопить меня не стоит. — Иногда я делаю очень глупые поступки, — я соизволила начать, женщина сразу подняла на меня глаза. — Ладно, не совсем так. Я всегда совершаю очень глупые поступки, и иногда о них жалею. Сейчас — именно такой случай. Мне жаль, что жизнь подбросила вам подлость в виде меня. На обычное «Извините» у меня не хватило духу. Анна Владимировна закрыла блокнот. Она не смотрела мне в глаза, походу, не знала, что ответить. Значит, пора идти. Все и так закончилось гораздо лучше, чем я ожидала — она даже поговорила со мной, не шугаясь. Хватит для нее потрясений на сегодня. Я только начала вставать из-за стола, как Ларина своим взглядом остановила меня. Изучающие мое лицо глаза: в первый раз с крепкой уверенностью в себе, на постоянной основе — красивые. Она очень хотела понять, какие эмоции я чувствую. Стоп. А это уже не нужно ни мне, ни ей. Я пошла к выходу. — Какая же ты подлость, ребенок? — чувствую взгляд в спину, но не знаю, что делать, и продолжаю идти. — Хотя, Вероника, ты не подарок. Мне не нужно было ее видеть, чтобы услышать улыбку в голосе. — Но и у вас не юбилей.