Сколько стоит моя жизнь?

* * * Это была тихая, ничем не примечательная улица не слишком большого городка. Живя здесь почти полгода, я привык к ее тишине, к большим и маленьким домикам, окрашенным в мягкие, пастельные бежево-серо-розовые тона. Жизнь здесь четко предопределялась расписанием, наблюдать за ежедневным исполнением которого было довольно забавно. Сидя на подоконнике в кухне почти каждое утро, я изучил все нюансы этого режима и поэтому знал заранее обо всем, что произойдет за окном сегодня утром. Изменение этому режиму было нонсенсом, и обычно причина нарушения распорядка могла быть только из ряда вон выходящая. От скуки я довольно часто забавлялся, проверяя на прочность свою наблюдательность. Даже с закрытыми глазами я знал, что в восемь утра из ярко желтого дома напротив, выйдет тучный мужчина, наверняка злой, после очередной ссоры с женой. Он достанет из глубокого кармана брюк связку ключей, поправит покосившиеся на бок, весьма внушительные, очки, сядет в обожаемый всем сердцем «Лексус», и исчезнет в неизвестном направлении. А через полчаса из того же дома выпорхнет его очаровательная дочурка, стройная девушка лет семнадцати. Ее легкая фигурка проскользнет мимо моих окон вслед за папочкой, оставив за собой лишь мягкий аромат духов. Эта совсем обычная, на первый взгляд, улица, была совершенно особой при ближайшем рассмотрении. И чтобы это понять достаточно просто один раз взглянуть на нее. Люди здесь, как и везде, пытались запечатлеть собственную значительность во внешнем и внутреннем облике своих домов, подчеркнуть его декоративным орнаментом из бесчисленных автомобилей, оранжерей, и прочих всевозможных крайностей. Здесь я сам, порой, чувствовал себя посетителем выставки новейших авто премиум-класса. Разумеется, на этой улице были и машины попроще, лишенные, безусловно заслуженного, крова, но заботливо припаркованные у тротуара любящими хозяевами. Мой же, видавший виды мотоцикл стоял в палисаднике, накрытый куском старого брезента. C'est la vie… Однако, особенность этой улочки заключалась вовсе не в пышности некоторых домов. Попади вы туда, сразу заметили бы неладное. Эта слаженная, мирная, подозрительно тихая жизнь - вот что первое бросалось в глаза. То расписание, по которому жила улица, те дома, те семьи, все было как-то неестественно хорошо. Как будто незримый дирижер руководил этой жизнью. По-правде сказать, так оно и было. Этим дирижером, как ни странно, являлся совсем маленький, почти как у меня, домик, стоявший в центральной части улицы. Он был заметно беднее остальных, не имел пышного фасада, широкого подъезда, но в его стати ощущалась некая сила, позволяющая ему успешно соперничать с другими домами. Но главная его особенность в том, что он никогда не подчинялся всеобщему расписанию. Хозяевами дома была чудесная семейная пара с маленьким ребенком, от которых в любое время года сквозило благополучием и тихим семейным счастьем. Виктор - любящий муж и талантливый инженер, днями пропадал на работе, оставив дом на попечение прекрасной жены. Иногда я видел его по утрам, выносящего мусор, несмотря на то, что на работу он уже явно опаздывал. Завидев меня вдали, он расплывался в добродушной улыбке и, кивнув головой, произносил такое милое «Доброе утро», что я не мог не улыбнуться в ответ. Но как только он исчезал с горизонта, эту улыбку тотчас же сменяло щемящее ощущение вины, которое пыталось нащупать последние остатки совести. И почему я чувствовал вину? Из-за того ли, что знал о его семье больше, чем он сам? Или из-за того, что мне приходилось в течение шести месяцев, с момента моего переезда, ежедневно обманывать его, человека искреннего и обходительного со всеми, даже с таким странным парнем, как я. Ненавидя ложь, я лгал изо дня в день, и все это ради нее… Марина… Как вы, наверное, и сами догадались, она являлась его женой. Преданной, любящей, самоотверженной. Я немного завидовал этому человеку, представляя, как по вечерам он засыпает, ощущая на своем лице случайно упавшие золотые прядки ее волос, а просыпаясь, видит смеющиеся изумруды ее сонных глаз. Чарующая женщина, настоящая Хозяйка. Правда, хозяйка не в смысле «стирает, убирает и готовит», скорее даже наоборот. Она Госпожа для людей, которыми свободно распоряжается и для которых она в прямом смысле является хозяйкой. В той организации, главой которой была эта непоколебимая амазонка, я занимал весьма скромную должность. Фактически я был этаким мальчиком на побегушках. Меня посылали везде и всюду, где требовалась пара лишних крепких рук. Какая-то работа мне нравилась, какая-то внушала отвращение, но мне все равно приходилось ее выполнять, в основном из соображений собственной безопасности. Конечно, открыто об этом не говорили, однако все прекрасно понимали, что уйти из данной организации можно только после прохождения специального ритуала - собственных похорон. А это, надо сказать, не самое веселое событие в жизни человека. Так же, как и другие, я инстинктивно чувствовал, что несмотря на большое доверие ко мне Марины, моя жизнь частенько висит на волоске, и зависит она, в большей мере, от моей к ней преданности. А между тем, я ей определенно нравился. Это было заметно по покровительственному взгляду и снисходительной улыбке. Было видно, как ее забавляет моя щепетильность и мягкотелость во всякого рода омерзительной работе. Она смеялась, когда я задавал такой естественный, на первый взгляд, вопрос: «Зачем его убивать?». Ей казалась смешной моя детская наивность. В подобных случаях она обзывала меня «моя девочка», и отправляла выполнять грязные и довольно унизительные обязанности в ее доме. Я знал, что она проявляет ко мне редкое снисхождение, в противном случае я был бы уже мертв. Но я до сих пор жив, хотя регулярно мою ее полы, чищу туалет, стираю белье и чувствую себя при этом отвратительно, но с более или менее чистой совестью. Порой появлялось ощущение, что она даже по-своему оберегает меня. С самого начала она давала мне только те дела, которые я сам счел бы приемлемыми. Прекрасно зная мое особое пристрастие к высокопарным словам вроде: «честь», «долг», «месть», «справедливость», Марина всегда умела извлечь из этого пользу. В конце концов, любое, даже самое гнусное дело, при желании, можно облечь в привлекательную рамку торжественных фраз, довольно убедительно оправдывающих любые поступки. Я работал только с теми делами, которые были одобрены моей, признаюсь, довольно гибкой совестью; в которых нужны были одновременно ловкость, выносливость, дипломатия, и, при случае, умение, незаметно и без лишнего шума скрыться от преследования. В нашем деле это весьма полезный талант. И Марина умела его оценить по достоинству. В основном я участвовал в делах мести, конфликтов в бизнесе и прочей, довольно невинной, в сравнении со всем остальным, работой. И пока я в слепую подчинялся приказам, златокудрая дьяволица зорко следила за каждым моим шагом. Разумеется, я не один был таким образом зависим от нее. Марина окружила себя доверенными лицами, которых она расселила в домах на купленной ею маленькой тихой улочке на окраине города. Жить на этой улице - высочайшая честь для каждого. Прошло пять лет, прежде чем ваш покорный слуга ее удостоился. В течение этого времени я проходил разного рода проверки и испытания, одно воспоминание о которых вызывает во мне мелкую дрожь. И вот мне выделили дом… Одноэтажный, совершенно неприглядный на вид, с тесным, пыльным чердаком и палисадником, поросшим бурьяном. Я был просто счастлив, потому, что это был первый настоящий МОЙ дом. Одобрение, каким награждала меня Марина, было столь велико, что она стала доверять мне самое ценное - своего ребенка. Часто, не найдя среди закоренелых преступников более подходящей на роль няньки кандидатуры, она оставляла меня с ним. Поначалу мне было не по себе с этим… ребенком… Но спустя какое-то время, я открыл, что у нас с ним много общего. Оба мы любим идиотские мультфильмы, картофельное пюре и благотворный послеобеденный сон. На этих началах и завязалась моя дружба с Даней. Он не докучал мне болтовней, поскольку не умел еще говорить, и, хотя он частенько кидался в меня своими игрушками, мы все же сумели найти общий язык. В общем-то, жизнь моя текла своим чередом, и, органично вписываясь в расписание моей улицы, я каждое утро сидел на кухонном подоконнике с чашкой сомнительной черной гадости, которую, почему-то, производители называли «кофе»…