Земле английской — плоть

Перевод примечания автора: Наверное, странно обновлять этот фик осенью, когда хэллоуиновский The Waning всё ещё висит у меня над головой, будто дамоклов меч или острый маятник По — но я ведь обещала, что скоро в этой истории начнутся странности, и они начнутся. А вообще, я думаю, сюжетный поворот в этой главе очень подходящ для октября! ;3 Примечание переводчика: 1 апреля? Поздравляю всех с Международным днем коньяка! (Не верите мне — погуглите :D). *Предопределение Судьбы (англ. Manifest Destiny) — крылатое выражение, используется для оправдания американского экспансионизма. *Фронти́р — в истории США зона освоения Дикого Запада, где американцы часто сталкивались с индейцами. *Когда Англия упоминает ночные встречи Америки с Полом Ревиром (герой Американской революции), то намекает на Ночную скачку Пола Ревира. В ночь накануне первых сражений Войны за независимость США Ревир верхом проскакал к позициям повстанцев, чтобы предупредить их о приближении британцев. *Театр «Роза» — театр елизаветинской эпохи, в творческом смысле предшественник театра «Глобус», построенного на средства труппы актёров, к которой принадлежал и Шекспир. Главным драматургом «Розы» был Кристофер Марло. *Кристофер Марло (1564–1593 гг.) — наиболее выдающийся из предшественников Шекспира, английский поэт, драматург-трагик. *Бенджамин Джонсон (1572–1637 гг.) — английский драматург, современник Шекспира (1564–1616 гг.). Сведений о его жизни и отношениях с Уильямом сохранилось мало, но поначалу Джонсон критиковал его, а к 1623 г. писал о нем, как о гении, природном чуде, любимом авторе, и называл его «my gentle Shakespeare». (См. стихотворение «To the memory of my beloved, <…>»). *** Америка сидит среди сигаретного дыма и сам не замечает, как снова и снова в нетерпении складывает и раскладывает письмо, опять глядит на текст, хотя уже помнит его наизусть; помнит все изгибы и уголки букв, помнит чернильную кляксу в нижнем левом углу. «Альфред, Четырнадцатого ноября Артур прибудет в Нью-Йорк по делам, задержится на две недели. На днях он сказал, что давно тебя не видел (а я удивился, что он вообще об этом заговорил). Считаю, ты мог бы — с умом! — воспользоваться этой возможностью, чтобы наладить с ним отношения. Мэттью P. S.: Я ни в коем случае не побуждаю тебя возобновить твои непотребные, полные одержимости ухаживания. Он ещё не забыл про случай с черепом». Канада, конечно, бывает полезен — он куда добрее и Англии, и Америки. Но его письмо, скажем так, отстало от жизни. Правда в том, что никто уже давным-давно не видел Америку — всё это время он либо запирался у себя дома, либо предопределял свою судьбу. В конце концов, ему очень даже есть, чем заняться. Да и «налаживать отношения» им с Англией, в сущности, не нужно: не то, чтобы они совсем перестали общаться — по крайней мере, по шкале от одного до тысячи семисот семидесяти шести. Скорее, загвоздка в том, что Англия махнул рукой на немалые усилия, которыми Америке достался его подарок, череп Шекспира; и Америку это сначала обидело, потом рассердило, а потом в конец вывело из себя. И хотя этому происшествию уже больше года, с тех пор Америка с Англией не виделся. Впрочем, один год — капля в море для нации. (Но вот соорудить за это время можно очень многое). И всё же, вот Америке приходят ещё пара коротких телеграмм, отправленных с другого края Атлантики, а вот он уже стоит на Центральном вокзале Нью-Йорка и ждет поезда. Англия закончил все дела и решил уделить Америке ровно один день и одну ночь своего драгоценного времени. Ясно, что он ждет извинений — или, по крайней мере, надеется на яркие впечатления. Америка не обещает ни того, ни другого, но в этот раз он хотя бы заправил постель. Когда поезд подъезжает к станции, Америка вскакивает, распрямляет спину и сует письмо Канады к себе в карман. По такому случаю он даже как следует приоделся, чтобы не дать Англии повода с ходу упрекнуть в его неряшливости. Америка в последний раз поправляет свой жилет с гладким блестящим рисунком, и поезд наконец останавливается. Англия, конечно же, едет первым классом. Пока шустрые носильщики снуют меж дверями и открывают их, Америка становится у первого вагона и покачивается туда-сюда с пятки на носок. Дверь отодвигается, не издав ни звука, и через одну долгую минуту из роскошного интерьера выплывает Англия. В руке у него цилиндр, и сам он весь в чёрном: его тяжелый дорожный плащ застегнут под самое горло. Англия обнаруживается в мрачном сердце Нью-Йорка, будто нефть или золото, ему нет цены; он — самый могущественный человек в мире, перерожденный Цезарь. Он стоит совершенно неподвижно и пристально глядит своими пронзительными, яркими глазами на Америку. Англия просто не мог не заметить его дурацкую ухмылку во все лицо. — Добро пожаловать в Нью-Йорк, сэр, — говорит юркий носильщик. — Спасибо, — отвечает Англия, не сводя глаз с Америки. — Альфред. Америка моргает. — О-о! — Он неловко подается вперед и протягивает ему руку. — Конечно! Англия аккуратно хватается за неё и спускается по шатающейся лесенке. Несколько секунд он стоит и с большой осторожностью поправляет на себе цилиндр, пока тот не садится, как влитой. Тем временем носильщик вытаскивает багаж. — Альфред, а где твой цилиндр? — спрашивает Англия, не глядя на него. — Не нравится мне их носить. У меня и так волосы странно торчат. — Хм. — Другого ответа Англия и не ждал. Он неопределенным жестом указывает на весь вокзал: и, признаться, всюду действительно снуют мужчины и женщины в шляпах. — Знаешь, в приличном обществе полагается тщательнее следить за собой. Америка фыркает. — Делать мне больше нечего. К тому же, на Фронтире— — Да-да, конечно. Опять гоняешься за индейцами? — Эй, они первыми начали. — Ну, строго говоря, первым начал я, — говорит Англия. — Я, Франциск, Нид, Антонио, Людвиг… И всё-таки, продолжатель из тебя неплохой, да? Америка весело шмыгает носом. — Уж надеюсь. — Ваш багаж, сэр. — К ним подходит носильщик с двумя кожаными чемоданами. — Спасибо. — Англия кивает ему и щедро сыплет чаевыми — но это скорее не из-за расточительности, а потому, что ему действительно некуда девать банкноты. (Тем временем Америка уже по горло сыт ворчанием Канады: «ты бросаешь деньги на ветер!»). Носильщик замечает этот щедрый жест: он сует чаевые в себе в карман и благодарно кивает, будто болванчик. — Спасибо, сэр, Вы очень добры, давайте я донесу Ваш багаж до кэба, это самое малое, что я могу сделать— — Не надо, я сам возьму, — холодно перебивает Америка и тут же хватает по одному чемодану в каждую руку. На вид они тяжелые, но Америка так силен, что для него чемоданы легки, словно перышко. — Идем, Артур. Он шагает в толпу. В знак благодарности Англия лениво снимает шляпу перед носильщиком и нехотя следует за Америкой, попутно надевая перчатки. — Он просто делал свою работу, — говорит Англия. — И очень даже неплохо. — А у тебя для всех кроме меня найдется доброе словечко, да? — холодно бросает Америка. — Боже, Альфред, я только приехал, а ты уже на меня дуешься? — Вздох. — Вообще-то, это ты меня пригласил. Мне было проще сразу же отплыть из Нью-Йорка домой. На это Америка ничего не отвечает. Кэб ждет их у вокзала, и они молча шагают к нему. Америка кладет багаж сзади и помогает Англии залезть внутрь — несмотря на то, что сейчас Англия сильнее и выносливее, чем когда-либо, и помощь ему ни разу не нужна. — Надо было приглашать королеву Викторию, — ворчит Америка, вскарабкивается на сидение и садится напротив Англии. — Вот с ней было бы проще. Англия ставит цилиндр на колени и оттряхивает его. — Она бы отказалась, потому что считает тебя занозой в заднице. И это ещё мягко говоря. — Это, по-твоему, мягко? — Ну, дорогой мой, тут я с ней солидарен. Америка снова раздраженно фыркает. — Надо же, какие громкие слова для женщины, которой так полюбился Авраам Линкольн. — Его трудно было невзлюбить. Кто бы не восхитился таким светлым умом и невероятной харизмой? — Ну вылитый мистер Уайльд, а? — сердится Америка. — Или Байрон, или… Шекспир. — Какой же ты злопамятный. Опять заводишь старую песню? — А что, скажешь, я неправ? — Может, и прав, ревнивый ты мальчишка. — Англия складывает руки на груди и откидывается на спинку сидения. — Но никто из этих мужчин хотя бы не вел и не ведет себя, как капризный ребёнок. Америка в раздражении умолкает. Неважно, что он скажет сейчас, станет только хуже. Вместо этого он пристально глядит в окно кэба: тот везет их по серой дороге, к старому дому на задворках Бостона. Англия хорошо помнит этот дом — когда-то он принадлежал ему — но его нога не ступала там более ста лет. А сейчас Америка везет его туда, и это уже целое событие, настоящая победа. Может, переступив знакомый порог, Англия сбросит с себя величественную мантию Империи. — Сказал бы Мэттью спасибо. Это он всё это устроил, — Англия первым нарушает долгое молчание, тоже вглядывается в пейзажи за окном. — Упросил меня, чтобы я не был к тебе уж слишком строг и принял приглашение. Мне сюда ехать не хотелось. Америка закатывает глаза. — Что, правда? — Да. — А мне он написал, что ты сам хочешь приехать. Вот интриган, а? — Он украдкой смотрит на Англию; ждет, что тот вспылит: ведь речь о его ненаглядном Канаде, золотом мальчике без упрека и укора. Даже если однажды ему аукнется собственная услужливость, он ни за что не пойдет наперекор Англии — да мыслимо ли? — Что ж, — довольно тянет Англия, — всё-таки вы близнецы, и сходства между вами не избежать. Я с этим могу только смириться. О боже. Америку сейчас стошнит. — Ты же знаешь, что его Франциск трахает? — выпаливает он. Уж очень ему хочется съехидничать, и сию же секунду. — Я в курсе. — Англия пожимает плечами. — Это дело Мэттью. Да, он — моя колония, но он взрослый, и может вступать в связь, с кем пожелает. Меня это не касается. Похоже, правда не в том, что Англия не хочет вмешиваться в личную жизнь Канады, а в том, что ему это действительно всё равно: таким кажется Америке его тон. Видимо, любовь Англии к Канаде безусловна, чтоб его. Какая досада. — Это и был твой козырь, Альфред? — Англия склоняет к нему голову. — Думал, я рот раскрою от удивления? — Мне просто показалось, что ты должен знать, вот и всё. Очень не хочется, чтобы Мэттью… ну, творил что-то эдакое у тебя за спиной. — Ах, не хочешь, чтобы он брал пример с тебя? Думаешь, я не знаю, как ты по ночам тайком бегал на встречи с господами вроде Пола Ревира? — Англия расплывается в ледяной улыбке. — Нет, ну ты меня и правда за дурака держишь, а? Америка вспыхивает от злости. — Т-так чего ты молчал? Почему не накричал на меня, почему не остановил? — Наверное, в том и была моя ошибка. О революции поговаривали там и тут, но до тысяча семьсот семьдесят пятого я не думал, что всё всерьёз. Мне казалось, ни у кого из вас не хватит духу такое провернуть. А ещё я думал, что ты нарочно капризничаешь, просто хочешь, чтобы я на тебя покричал. Тебе всегда нравилось быть в центре внимания, а я не собирался тебе потакать. — Тут ты просчитался. — Да уж. И недооценил, как сильно ты хотел идти своей дорогой. — Англия загадочно улыбается. — Но теперь я сделал выводы. Америка кивает. Всё ясно. — Похоже на то, — отвечает он. К дому они подъезжают примерно через час. Большую часть года Америка живет в нем почти один: слуги тут бывают, да только они мрут как мухи — такова уж человеческая природа; вот всё и стало приходить в запустение. К счастью, Англия очень устал, и ему некогда разглядывать, во что превратился роскошный дом, построенный под его началом: он просто следует за Америкой по потрескавшейся дорожке. Они заходят внутрь, и Америка закрывает переднюю дверь — а когда поворачивается, то видит, что Англия сдержанно зевает. — Принести тебе чего-нибудь? — спрашивает Америка. — Чая… а может, кофе? Взбодришься. — Ничего не хочется, — отвечает Англия. — И если честно, теперь мне почти не надо ни есть, ни пить. — О? — Америку это очень занимает. Всего год назад Англия ел и пил у него на глазах. — И часто такое бывает с нациями? Ему об этом неоткуда узнать: в сравнении с Англией Америка ещё сущий юнец. — Бывает, но только не с обычными нациями, — говорит Англия, — а с империями. Так не смех ли, что свое имперское величие я воздвиг на чайных листьях? — Он снова зевает. — А вот тяга ко сну у меня никуда не делась. Я очень устал с дороги. Покажешь мне мои покои? — Конечно. — Америка подхватывает его чемоданы и встает на ступени изогнутой лестницы. — Я думал, ты… эм, захочешь расположиться, ну, в своей старой комнате. Пауза. Америка слышит, как шаги Англии ровно на миг задерживаются на лестнице. — Да… сойдет. — Ты замялся. — Просто я не сразу вспомнил, что у меня была здесь комната, вот и всё. — А я и не думал, что ты захочешь подселиться ко мне. — Очень правильно подумал. Ты для этого уже слишком взрослый. Америка прокашливается и меняет тему. — Так что… ты теперь не ешь? Совсем? — Иногда ем, в основном для вида, и порой пригублю чашечку чая, если предложат, но нужда в этом у меня отпала. Америке хочется есть прямо сейчас, и у него просто в голове не укладывается, как такое возможно. — Но без еды долго не проживешь, — говорит он. — Как ты ещё не рассыпался? Даже не исхудал! — Ну, мы же не люди, правда? — Англия пожимает плечами. — Знаешь, я на это даже внимания не обращаю. — Ясно… — Они подходят к старой комнате Англии. Америка открывает дверь, и та широко распахивается. — Ну, надеюсь, хоть спать ты ещё не отвык. Англия кивает, шагает в комнату и останавливается посреди неё. Он лениво оглядывается, расстегивает плащ, отбрасывает его в сторону. Америка заглядывает в комнату и ставит чемоданы рядом с дверью — но сам остается стоять в дверях, не смея переступить порог. Ему кажется, что тогда рассеется видение: вот Англия, Артур, стоит средь комнаты, которая некогда принадлежала ему — когда и сам Америка ещё принадлежал ему; он словно фигура, застывшая в снежном шаре, и вокруг него кружат пылинки, пронзенные солнечным светом. Сама комната ощущается серой, призрачной: никто подолгу не бывал здесь с тех пор, как в тысяча семьсот семьдесят пятом Англия уехал к своим войскам в Бостонскую бухту. В ту ночь Америка плакал на этой самой постели, но больше в ней никто не спал. (И даже в ту ночь Америка не знал, почему плакал — расстроился ли он из-за поступка Англии или просто жалел себя). Перед приездом Англии он убрался в комнате, стер вековой налет пыли и грязи, но в былое состояние комнату уже не вернуть: зеркало здесь потрескалось, полог над кроватью выцвел и истончился. Тут Америка замечает, как Англия смотрит на полог. — Постельное белье я ещё с утра поменял, — оправдывается Америка. — Всё свежее. — Охотно верю. Англия расстегивает пуговицы на пиджаке и принимается за жилет. Америка наблюдает за ним: следит за малейшим движением пальцев, даже не пытается скрывать свой интерес. Хочется подойти к Англии сзади, сжать его в объятиях, скользнуть пальцами мимо пуговиц, запустить руку ему в брюки— Англия ловит его взгляд и отворачивается. — Можешь идти по своим делам, — сдержанно говорит он; не потому, что стыдится, но потому, что всякий стыд потерял Америка. — Я помню, где что лежит. Америка выдыхает и кивает. — Ладно, — говорит он. — Только долго не спи. Хочу тебе кое-что показать. — Ты за этим меня сюда позвал? — Само собой. — Если это окажется ещё один череп, пеняй на себя. — Нет-нет, это другое, обещаю, — улыбается Америка. — Ты не поверишь своим глазам. — Это я сам решу. — Англия не глядя машет ему рукой. — Пока, Альфред. Америка снова кивает и пятится к выходу. — Сладких снов, Артур. — Он уверенно жмет на ручку, и дверь закрывается с громким щелчком. Замок на ней старый, его не меняли с начала восемнадцатого века — и Америка давным-давно потерял ключ. *** — А ты и правда ничего не ешь, а? — Америка не успевает донести вилку до рта. Он останавливается, наблюдает, как Англия гоняет некрепкий чай по чашке: от одного края к другому. — Что, ни крошки в рот не возьмешь? — Нет. — Англия хмурится. — Прости, зря я тебе всё рассказал, не знаю, что на меня нашло. Невежливо вот так выпячивать свои особенности. Америка улыбается. — Да я не против. — Хотя, в общем-то, тебя это и не касается. — Но ты всё равно гостишь у меня, — замечает Америка. — Я бы заметил, что ты не ешь. — Хм. — Англия отпивает из чашки буквально несколько капель, едва увлажняет губы. — Кстати, у тебя на щеке масло. — О. — Америка старательно трет лицо, и на руке у него остается чёрный, грязный след. — Спасибо, что сказал. Пока ты спал, я тут немного поработал. — Ясно. Кажется, Англии в общем-то всё равно, но Америка продолжает тему: — Я потрудился на славу, Артур. Думаю, тебя это точно сразит наповал. — Что, корпел над одним из тех летательных аппаратов, о которых ты вечно болтаешь? Пойми уже, что ничего не выйдет. Только шею себе свернешь, мальчишка. — Не сверну. Он полетит, просто надо ещё кое-что доработать, — дуется Америка. — Впрочем, я не то тебе хотел показать. — Что ж, я уже весь в нетерпении. Сарказм из него так и сочится, но Америка только ухмыляется и всё-таки доносит вилку до рта. — Зуб даю, ты такого никогда не видел, — обещает он. — Это я смастерил специально для тебя, Артур. Точно так же, как ты когда-то мастерил для меня деревянных солдатиков. — О, ты об этом. А я про них уже и забыл. — Они у меня до сих пор где-то лежат. — Верю на слово. — Англия лениво оглядывает комнату: она до сих пор завалена дряхлым старьем из прошлого века. — Такое чувство, что ты вообще ничего не выбрасываешь. Америка пожимает плечами. — А что, все вещи в очень даже хорошем состоянии. Может, местами их черви погрызли и пыль скопилась, но верно служат до сих пор. — Здесь будто морг, — сухо говорит Англия. — Или… храм. Америка улыбается шире. — Я об этом не задумывался. После ужина они перемещаются в гостиную. Америке не терпится тотчас отвести Англию в подвал, но Англия заявляет, что сначала хочет покурить: это он так неловко, по-своему отнекивается. Он усаживается в кресло у камина и полностью застывает, замолкает, почти не моргает — только тлеет сигара, зажатая меж его пальцев. Внимание Англии приковано к портрету Вашингтона над каминной полкой, но он не прожигает его взглядом, а просто изучает, напряженно всматривается. Америка сидит на диване напротив, закидывает одну ногу на другую и трясет ей от волнения. — Перестань, — говорит Англия. — Но ты на меня даже не смотришь! — Я вижу тебя боковым зрением. Ты так и не изжил эту дурную юношескую привычку. — Вот невезуха, а? — Америка прокашливается. — Хочешь бурбона? Из Кентукки. — Спасибо, не надо. — Теперь Англия наконец смотрит на него. Он почти ухмыляется. — Пытаешься меня споить? Америка надувает губы. — Как будто ты без меня не справишься, Артур. Англия стряхивает с сигары пепел и смеется. — Тут ты меня подловил. Он снова отворачивается и замолкает. Америка пристально наблюдает за ним, и совсем не знает, что думать. Он до сих пор удивлен, что Англия вообще приехал: ему действительно было проще остаться в Нью-Йорке. Может, у него на то свои причины. А впрочем, кто бы говорил — Америка ничем не лучше его. Он завидует самому себе из полуторавекового прошлого: завидует легкости, с какой он взбирался к Англии на колени; завидует сердечности, с какой его прижимали к себе. Опять же, причины были иными: тогда Америке хотелось, чтобы Англия поцеловал его на ночь, а не целовал ночами. Но портрет Джорджа Вашингтона неизменно напоминает о стене, вставшей меж ними. (Портрет и письма, которые Англия не утруждается ни прочесть, ни даже не открыть.) — Альфред, ты же понимаешь, что я не идиот, правда? — неожиданно спрашивает Англия. Америка подпрыгивает на месте: вопрос застал его врасплох. — Ну к-конечно— — Я ведь знаю, что ты задумал. Вообще-то, я тебе всё высказал ещё в том году, когда ты дерзнул пробраться в мои покои и сунуть мне под нос тот убогий череп. — Он снова делает глубокую затяжку. — Я отлично понимаю, с чего ты вдруг мной заинтересовался. Пару десятилетий назад тебе было начхать. Америка вспыхивает. — Это не— — Разумеется, — лениво перебивает Англия, — всё не так просто… Если ты правда хотел, чтобы власть перепала тебе как… «верному супругу», скажем, мог бы просто сидеть сложа руки. Ты всегда был моим любимчиком, и я бы непременно вознаградил твою преданность. — Он указывает сигарой на портрет. — Знаешь, а ведь это всё он виноват. Вашингтон в каком-то смысле лишил тебя права первородства. — Да: и он, и Джефферсон, и Адамс, и Франклин, и прочие, и прочие, — едко улыбается Америка. — Но кто знает, может, я стал бы тебе обузой. Может, сейчас ты так могущественен лишь потому, что я не сижу у тебя на шее. Англия пожимает плечами. — Наверное, этого мы уже никогда не узнаем, да? Америка напряженно, коротко кивает и откидывается на спинку дивана, а у самого всё кипит внутри. Англия раскусил его раньше времени, заставил отбросить маску. Америка знает, что ему почти нечего предложить. Если Англия не захочет взять его тело, то и ничто другое его не удержит. — Это ты так замысловато мне отказываешь? — холодно спрашивает он. — Если ты в такую даль примчался лишь за этим, то зря. Мог бы просто ответить наконец на одно из моих уродских писем. — Ах, какая обида. — Англия закатывает глаза. — Но знаешь, меня почему-то всё равно тянет к тебе, Альфред. Сам не знаю, почему, но именно поэтому я здесь. — Только ты меня не хочешь. — Видишь ли, я не хочу с тобой спать. Но ведь постель — не цель, а только средство, так? Ты и сам хочешь заполучить не меня, а лишь мою силу. — Не решай за меня, — рычит Америка. — Но это правда, и отрицать бессмысленно. Уж слишком долго я тебя знаю. Именно поэтому ты тогда и пошел против меня. Тебе хотелось урвать ещё власти, а я не желал делиться. — И сейчас не желаешь. — Верно. — Англия снова стряхивает с сигары пепел. — Вот в таких мы отношениях, дорогой мой мальчик. Так что если этой ночью ты подумывал пробраться ко мне в комнату, советую подумать ещё раз. — Д-думаешь, я опущусь до такого?! — Точно не скажу, до какого, не очень-то хочется считать. — Твою ж мать, да чья бы корова мычала, Артур! — Моя, — Англия жмет плечами. — Всё-таки ты учился у лучшего из лучших. — Он делает последнюю затяжку и аккуратно тушит сигару. — Напомни, что ты там жаждал мне показать? Показывай, и я отбуду к себе. Надо ознакомиться с уймой новых законов. Америка бросает на него взгляд, полный отвращения. — Божечки, ну как увлекательно. Ты в курсе, что для такого помощники есть? — Знал, что Вы так скажете, мистер Предопределение Судьбы. Но я, видите ли, предпочитаю заниматься этим сам. — И кто из нас, говоришь, рвется держать всех в узде? — Держать в узде — совсем не значит обладать. — Англия встает. — А теперь идем. Америка всё-таки встает, хотя пыхтит и дуется, как подросток. Теперь он уж точно потерял бразды правления (это в собственном-то доме!) — и их надо срочно вернуть. — После Вас, — сухо говорит он, придерживая дверь. — Не хочешь переодеться, а? Я тебя в подвал вести собрался. — Подозреваю, мы там ненадолго. — Англия грубо стирает пальцем блеклое масляное пятно на щеке Америки. — Опять ты какое-то безобразие соорудил. Америка уклоняется: не хочется, чтобы сейчас Англия его трогал — только не так. Мог бы с тем же успехом плюнуть на платок. Или, по крайней мере, сделать это нежнее. (Или же… он боится дать Америке несуществующую надежду?) — По-моему, тебя просто заводит собственное бессердечие, Артур. Англия улыбается и пожимает одним плечом. — Кто знает. — Даже если я признаюсь тебе в вечной любви, упаду пред тобой на колени и стану умолять о взаимности, ты меня всё равно пошлешь к черту, да? — Да, и куда подальше. За вранье. — Ха, — Америка выдавливает из себя ухмылку. — Может, и прав будешь. Он берет лампу и ведет Англию через свой чахлый дом к подвалу. Америка то и дело оборачивается — отчего-то хочется убедиться, что Англия всё ещё там, всё ещё идет следом. Тот замечает его взгляды и снисходительно улыбается. — Что такое? Ждешь удара со спины? — Знаю я тебя, Артур. Ты бы мне врезал спереди. Звенят ключи: Америка открывает тяжелую дверь подвала, и та гулко стукается о стену. Внутри просторно, темно и холодно; вдоль стен громоздятся ящики и всякий хлам. Но остальное пространство отведено труду Америки — середину комнаты он расчистил, чтобы разместить стол и инструменты. Спертый воздух полнится едким запахом жженого масла, но витает здесь и другой запах, земляной и гадкий: запах разложения, гниения, аромат резни, какой бывает на поле боя. Он одинаково знаком и Англии, и Америке. — Господи боже, чем ты здесь занимался? — спрашивает Англия. — Тут домашний морг, — язвит Америка. — Гражданская война была просто незабываема. — Оно и видно. Англия прижимает к носу платок. Когда Америка ставит лампу на пол, то замечает это и закатывает глаза. — Ой, да ладно тебе. Запашок тут не хуже, чем в средневековом захолустье. — Тебе-то откуда знать? — Я читать умею, не забыл? Уж извините, если я не знаток Шекспира или Уайльда— — Да-да, это я понял. Но тебе больше по душе The Argosy, так? — Если речь о легком чтиве, то да. А вообще, я в последнее время больше интересуюсь наукой. — Америка подходит к столу, укрытому огромной простыней. — Электричество — это просто нечто, скажу я тебе. Мы не обуздали ещё и половину того, на что оно способно. До нормального освещения нам далеко, конечно, но это только начало! Англия перестает возиться с платком и решает взглянуть на свои карманные часы. — Ты заболтался, — говорит он. Америка только ухмыляется. Сейчас он слишком взбудоражен, чтобы обращать на него внимание. — Раз уж мы заговорили о чтении… Ты же читал «Франкенштейна»? — Конечно. Вообще-то, на одной из наших встреч мне выпала честь прочитать рукопись Мэри Шелли из первых рук… — Теперь Англия с опаской поглядывает на стол и простыню. В его позе впервые проступает тень напряженности. — Знаю, что тебе полюбился этот роман, чертёнок ты этакий. — О, так ты помнишь! — Америка сияет. — Я очень надеялся, что не мне одному будет весело. И про череп ты помнишь, конечно же. Я говорил, что он принадлежит Шекспиру, а ты не верил— — Альфред, что— — Ну, а меня осенило: у меня-то все доказательства при себе, а у тебя — ни одного. И правда, с чего бы тебе мне верить? Ты ведь правильно подметил, я этот череп мог из ближайшего морга стащить. Вот я и подумал, как бы мне тебя убедить, что это правда череп Шекспира? Думал я долго, если честно, а ларчик просто открывался: пусть череп скажет тебе сам. Америка хватается за простынь и победоносно сдергивает её. На потрепанном столе распласталось жутковатое соединение железных прутьев, пружинок, поршней и даже костей — всё это слеплено в конструкцию, отдаленно напоминающую подобие человеческого тела. Поверх этого подобия, на хребте, свитом из блескучих проводов и смещенных позвонков, покоится череп. — Ну… что думаешь? — Америка выжидающе смотрит на него. Англия потрясен, и ему противно. Он злится на Америку. — Пожалуйста, скажи, что это такая дурацкая шутка. — Наука — это тебе не шутка, Артур! — Америка хватает его за руку и тянет ближе к столу. Наверное, он застал его врасплох, потому что по своей воле Англия не ступил бы ни шагу. — Подходи, занимай место в первом ряду! — Зачем? — голос не слушается Англию. — Альфред, это неслыханная дикость. — Он делает шаг назад. — Сейчас же всё разбери. Чей бы это ни был череп, нельзя с ним так варварски обращаться. — Вот уж что-что, а разбирать я точно ничего не стану! Ты хоть знаешь, как я долго с ним возился? — Америка украдкой глядит на лестницу и открытую дверь. Если не поспешить, Англия просто развернется и уйдет. — Но я его для тебя собрал, так что, эм, можешь не благодарить. — Да как тебе такое в голову взбрело, наглец! — рявкает Англия. — Ещё бы я стал тебя за это благодарить! — О, потом спасибо скажешь, — говорит Америка, обходя стол. — Просто подожди, и сам всё увидишь. Он опускается на колени и сдвигает тяжелую клеенку, которой завешан генератор. Его Америка смастерил для собственных нужд; пригодились работы Эдисона, Теслы и метод тыка. За тяжелым железным корпусом скрыт опасный механизм — по опыту Америка знает, что из него сыплются искры, — а простенький рычаг передает накопленную мощь электричества его творению. Сегодня утром он только подкрутил здесь пару шестеренок, хотел убедиться, что теперь Англия точно не поднимет его на смех. Помяни черта: Англия как раз скучающе смахивает пыль со своего жилета. Ну а чего Америка ждал от создания, которое уже и позабыло, что такое аппетит? — Альфред, я пошел наверх, — холодно бросает он. — Надеюсь, ты одумаешься и вернешь череп, откуда взял — и остальные кости тоже, кстати говоря. Америка не обращает на него внимания, он спешит — соединяет проводки, жмет на переключатели. Вздымается тихое гудение, и оно всё нарастает, звучит в стенах подвала; ему вторят шипение и жжение — гарь науки, полнящая воздух. Америка чувствует, как вздымаются волосы у него на голове. Англия снова поворачивается — наверное, чтобы ещё разок хорошенько смирить взглядом Америку, но тот вдруг хватается за рычаг и с силой дергает вниз. Скопление электричества бежит по сплетенным проводам, пронзает конструкцию на столе; пульсирующая энергия наполняет собой кости и механизмы, заставляет их бешено трястись и дрожать. Америка по привычке подает ток на тридцать секунд, а потом отключает электричество. Судороги конструкции стихают. Она дымится и пахнет жжеными костями. Англия с прищуром смотрит на Америку. — И всё? Столько шума из ничего? — Дай ему очухаться, — отвечает Америка и выпрямляет спину. Он складывает руки на груди, склоняет голову и понижает голос. — Уильям?.. Подвал погружается в долгую, тягучую тишину — а потом череп медленно поворачивается к Америке. Плечи существа дрожат, локти сгибаются, и оно не спеша пытается приподняться. Америка радостно всплескивает руками, прижимается кончиками пальцев к собственной улыбке. Он глядит на Англию поверх очков — картинка немного размыта, но он всё равно видит, что этот самодовольный ублюдок упорно не желает верить происходящее. — Побойся бога, о маловер, — радуется он, — а ты то никогда не верил мне на слово. Можешь хоть сейчас передо мной извиниться, Артур. — Не собираюсь перед тобой извиняться, нахал, — шипит Англия; но он не смотрит на Америку. Взгляд его зелёных глаз прикован к существу на столе. — Это… это совершенно— — Поразительно? Удивительно? Самое невероятное, что тебе довелось поведать? — Америка разглядывает свои ногти. — Всё-таки пристыдил я Уайльда с Байроном, м? Англия смотрит ему прямо в глаза. — Это наверняка какой-то фокус, — сухо говорит он. — Ты не мог такое сотворить, Альфред. Америка самодовольно улыбается ему. — За дурака меня держишь, значит. — Вообще-то, я не держу тебя за дурака, — рычит Англия. — Я знаю, что ты умен, как черт, и иной раз меня выводит из себя как раз твое притворное дуракаваляние. — Он снова смотрит на «Уильяма». — Но это… этого быть не может, ты просто не мог— — Артур, это ты здесь дурака валяешь, потому что я уже в сотый раз тебе повторяю: это действительно череп Шекспира. Я так старался, лишь бы ты мне поверил, а ты всё равно закрываешь глаза на правду? — Америка качает головой. — Ну хорошо, раз уж тебе так хочется поупрямиться… Америка поднимает создание со стола, ставит на пол и отключает проводки, которые соединяли существо с генератором. Оно немного подрагивает, делает неуверенный шаг вперед, и Америка поддерживает его, пока существо не обретает равновесие. — Извини, когда я его бужу, поначалу он всегда немного теряется в пространстве, — говорит Америка. — Думаю, ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя. — Ты… такое уже проворачивал? — Само собой! Стал бы я ждать, когда ты объявишься, чтобы провести эксперимент. А если бы не сработало? — Америка прижимается пальцами к сточенным зубам черепа и раздвигает челюсти. Меж ними виднеется пришитый серый язык. — Отлично, язык у тебя на месте. Я уж испугался, вдруг крыса сгрызла. — Ты сунул в череп язык? — выпаливает Англия. — Ну конечно, — Америка снова закатывает глаза. — А чем ещё ему разговаривать? Ну, в смысле, разговаривает он пока не очень. Уж точно уступает в красноречии Уильяму Шекспиру, которого ты знал, но ничего лучше я пока не смастерил. Англия сжимает кулаки. — В последний раз повторяю, — говорит он, — это не череп Шекспира. — Неужели? — Америка поворачивает голову к дрожащему существу. — Как тебя зовут? Тянется длинная, задумчивая пауза. Затем раздается ответ: — Уильям… Шекс… пир. Существу трудно говорить: оно почти надрывает свой хриплый, свинцовый голос, но обрадованный Америка поворачивается к Англии. — Слышал? Кажется, Англия уже сам не свой, но ему удается покачать головой. — В-вздор, — говорит он. — Он мог заранее заучить ответы под твою указку! — Это тебе не попугай, — обижается Америка. — Ладно. Уильям, кто ты такой? Снова пауза. — Драма… тург. — Отлично. — Америка указывает на Англию. — А это кто? Ты его знаешь? Тяжелый, старательный кивок. — Как его зовут? — Артур… Кёрк… ленд. Америка снова глядит на Англию. — Ну а теперь? — Всё равно вздор, — рявкает Англия. — Простые вопросы, простые ответы. Он мог и имя мое заучить с твоей подачи. — Ладно, хорошо. — Америка делает шаг назад. — В конце концов, он был твоим приятелем. Сам задай ему вопрос. — О, я в этом балагане больше участвовать не собираюсь— — Задай вопрос, спроси что-нибудь, о чем я не знаю, и если он не сможет ответить, я сдамся и отступлю. — Америка пронзает его взглядом. — Так будет честно? Несколько секунд Англия молчит, сжав челюсти, а потом яростно выдыхает. — Ладно, если тебя это угомонит... Он делает вперед один-два шага, оглядывает существо сверху вниз и задумывается. — Хорошо, Уильям, слушай… Та ночь, когда мы втроем — ты, я и Бен Джонсон — напились, прокрались в «Розу» в час ночи, переписали одну из пьес Марло, заменили оригинал нашей копией, а на следующий день актеры прочли её на репетиции… В каком это было году? Англия снова самодовольно глядит на Америку. Тот раздраженно надувает щеки: нечестно спрашивать такое у человека, который умер триста лет назад, и особенно — у человека, которого несколько минут назад шарахнуло током. Наступает долгое, растянутое молчание. И неудивительно. — Так я и знал, — говорит Англия. — Эту историю я тебе не рассказывал, Альфред, поэтому ты не смог бы научить его— — В тысяча… пятьсот… девяносто втором. — Скрип и снова пауза. — Четырнадцатая… ночь… мая. Америка искоса смотрит на Англию. У того всё написано на лице. — Что, прямо в яблочко? — интересуется он. — Да же? У Англии нет слов. Он неверяще мотает головой. — Этого… быть не может… Ты бы не— — Но я сделал это. Ради тебя. Англия раскрывает рот, хочет что-то сказать, но вдруг Уильям тянется к нему и сжимает его руку в своей лапе — искрящейся клетке из стали и кости. Дрожа от напряжения, существо падает на одно колено и жмется пожелтевшим черепом к ладони Англии. — Трон королей… державный этот… остров… земля… величия… обитель Марса… Англия белее мела, он не сводит с Уильяма глаз, не смеет шелохнуться; а тот продолжает забвенно бормотать, выдавливать из себя малоразборчивые слова. — Что он говорит? — спрашивает Америка. — Это из какой-то его пьесы, да? — Ричард Второй, — слабо отзывается Англия. — Акт второй, сцена первая. — Ах, точно. Благословенный край, страна родная, отчизна наша, Англия. — Америка лукаво улыбается ему. — Ну ещё бы Уильям не был твоим любимчиком. Он просто боготворил тебя. — Он и раньше так делал, — говорит Англия. — То же, что делает сейчас: вставал вот так на колени и припадал ко мне по пьяни. В ту ночь он сделал это на сцене. Это была такая шутка. Мы над ней всегда смеялись. Сейчас Англии несмешно. Его сковала печаль, его держит отчаяние, и он будто хочет отдернуть руку, но у него нет сил. — Зато благодаря мне ты сможешь пережить всё заново, — подбадривает его Америка. — Уж всяко лучше, чем рассиживаться в тёмной комнате с Оскаром Уайльдом, а? — Альфред— — Ты не переживай, я над ним ещё поработаю. Я поинтересовался, как делают восковые фигуры для музея мадам Тюссо, и думаю, я смогу слепить для него такую. Будет выглядеть, как заново родившийся: с кожей, волосами, глазами и всем прочим. Ты же помнишь, как он на самом деле выглядел, поможешь мне, если что. — Альфред— — А ещё я думаю, что если достать ему органы посвежее, скажем, настоящее сердце, новый язык — может, даже мозг, ха-ха, двигаться он станет свободнее. Тогда ты сможешь с ним и нормально поговорить, прямо как в старые добрые времена. Разве ты не этого хотел, Артур? Разве ты не хотел вернуть Шекспира? — Америка указывает на свое создание, которое ещё нашептывает коже Англии собственные строки. — Слушай, я ведь его с того света вытащил ради тебя. Неужели ты мне даже не улыбнешься после этого? Англия впивается в Америку взглядом. Он выглядит расстроенным. — Ты правда решил, что я хотел от тебя этого? Америка моргает. — Ну, может, не совсем этого, но— — Уильям Шекспир был мне другом. Да как к тебе в голову взбрело, что я обрадуюсь, если ты превратишь его в… в это? — Слушай, ты сказал, что хочешь заполучить дурацкий череп, потом я достал тебе дурацкий череп, а ты не захотел его взять, ты даже не поверил мне, и что ещё мне оставалось? — Что ещё?! — взрывается Англия, оттолкнув руку Америки. — Если ты свято верил, что это череп Шекспира, так почему не вернул его в могилу?! Этого я хотел! — Тогда надо было так и сказать! Я не умею читать мысли, Артур! — Я промолчал, потому что не поверил тебе! Ты на что угодно готов пойти ради своего, так разве я виноват?! — Ну, выходит, виноват, потому что я говорил правду. Всё, как я сказал: это действительно его череп, и теперь слишком поздно возвращать его в могилу. — Америка снова кивает на свое творение. Пустые глазницы Уильяма повернуты к Англии. — И ты только глянь, как он рад тебя видеть. — А я его видеть уж точно не рад — только не в таком состоянии. — Англия хватает Америку, дрожащей рукой сжимает ворот его рубашки. — Сейчас же выключи его и разбери. Я сам отвезу череп в Церковь Святой Троицы. — И это после того, как я столько сил на него убил? Вот уж вряд ли. — Вряд ли? Да ты не имел никакого права такое вытворять— — Понимаешь ли, ха, я просто угодить тебе хотел! Тебе плевать на всё, что я делаю, Артур, как бы я ни старался. Пока я не вырос, мы были так близки— — Но ты не хочешь, чтобы всё вернулось на круги своя, — холодно говорит Англия. — Ты уже признался, что хочешь другой близости. — Ну да, не вышло у меня с конфетно-букетным периодом! — И ты правда думал, что я брошусь к тебе в объятия — к тебе в постель — как только увижу это?! — Да. Нет. — Америка обреченно пожимает плечами. — Не знаю. Англия неверяще смотрит на него. — Ты совсем с катушек слетел. — Ну, попробовать я точно готов что угодно. — По тебе видно. — Англия отпускает ворот его рубашки. — Всё это кончится сейчас же, Альфред. Я ясно выразился? — Предельно ясно. — Отлично. А теперь выключай его. Англия очень резко, уверенно отворачивается, а Америке больше ничего не остается, как сдержать вспышку ярости и послушно опуститься к генератору. И вот опять, очередное унизительное поражение — но кажется, что последнее. Англия больше никогда не примет ни одно его приглашение. Америка упустил свой шанс, упустил насовсем и с концами, но что ещё он мог поделать? — Мне так жаль, — говорит Англия, и Америка с надеждой вздымает голову. Может, Англия понял, как был с ним резок и несправедлив, даже не признал, сколько трудов вложил Америка— Нет. Он разговаривает с Уильямом, и его рука нежно покоится на украденном черепе. — Прости, что он сотворил с тобой такое, — говорит он, — прости, что кости потревожили против твоей воли. Я лично возвращу твой череп в могилу, Уилл, даю слово. Уилл. Уилл. Ах вот оно как. Америка прекращает подачу тока, что бежит по телу конструкции; наблюдает, как она дергается, дрожит, а потом безжизненно сжимается в последней судороге и обмякает. Англия ловит творение Америки, осторожно держит череп, чтобы тот не разбился и не потрескался от удара. — Спасибо, — сухо говорит он, не глядя на Америку. — А теперь сними череп с этого чудища. Я отбываю сегодня же. Америка не отвечает. Он хватается за рычаг и ручку генератора, поднимает его в воздух. Весит генератор будто бы целую тонну, но Америка невероятно силен, всегда был силен — и для него он легче пуха. Этого веса достаточно, чтобы раздробить череп. — Альфред? Англия слышит, как Америка шевелится позади него, но секунда промедления стоит ему слишком дорого: он поворачивается ровно в тот миг, когда Америка заносит генератор над его головой. Наверное, это было последнее, что видел Англия, потому что удар убивает его мгновенно, и его тело падает рядом с телом Уильяма: их окружают размозжённые кости, мозги и кровь. Не очень-то захочешь поднимать шум из-за чужого черепа, если у тебя самого он расколот. Но смерть Англии — это ненадолго, особенно теперь, когда он стал империей. Америка знает, что надо торопиться, и отбрасывает генератор в сторону. Он кладет на стол сначала Уильяма, а затем Англию, и начинает мастерить. *** Перевод примечания автора: Ну… я же обещала вам странности. Франкенштейновские странности, вообще-то! XD (Если честно, в ранних главах на это был такой жирный намек, ну, какие обычно бывают у меня с моей несдержанностью, и я даже удивлена, что никто мне на это ничего не сказал!). Здесь будет ещё одна глава (что-то вроде эпилога), а ПОТОМ я пойду дописывать The Waning, обещаю Т.Т Примечание переводчика: *«Побойся бога, о маловер» (ориг. Oh ye of little faith) — Америка цитирует Библию. В целом Oh ye of little faith — это такое же повседневное библейское речение, как и «адамово яблоко», но… да, Альфред, цитата из Библии очень кстати, если ты решил поиграть в бога. *Цитаты Шекспира: «Трон королей, державный этот остров, земля величия, жилище Марса» — перевод А. И. Курошевой. Я только позволила себе заменить «жилище» на «обитель». Оригинал: «This royal throne of kings, this sceptered isle, this earth of majesty, this seat of Mars». «Благословенный край, страна родная, отчизна наша, Англия» — перевод Н. Холодковского. Оригинал: «This blessed plot, this earth, this realm, this England».