Два мира.

Чанёль был дурным мальчишкой. Дома родители звали его не просто непоседой, а ходячим ураганом, как положено с омежьим именем — Ённи. Он мог врезаться в косяк, идя по широкому коридору, в котором и не было этих косяков. Мог бежать и свалиться на ровном месте, а потом встать и бежать снова. Главное было бы только куда бежать. Настолько непоседливый и любопытный, что вообще сложно было найти минуту, когда бы он дышал спокойно, никуда не спешил и хотя бы просто смотрел в одну точку. Даже когда он просто сидел за столом и ждал, пока папа подаст к столу его любимый пирог с дикой голубикой, его ноги, руки, голова, да и все тело в целом не могли «просто сидеть». Ноги путались где-то под столом. Руки игрались с вилкой. Даже рыжие яркие кудряшки на голове не могли быть спокойными. Вечно растрепанные, они стремились залезть в глаза. Выпасть из завязанного на затылке хвостика. Или упасть в тарелку. Спал он тоже беспокойно. Отец всегда жаловался, что их ребёнок слишком шумный. В глубоком детстве Чанёль часто ни с того ни с сего смеялся по ночам, кажется, вместо слез, потому что обычно не плакал. А как подрос, легко путался в одеяле и падал со своей небольшой кровати, в которую к пяти годам уже не входили ноги. Пак Чанёль был альфой. Да. Это, наверное, не странно. Ведь его особенно выдавал рост. К четырнадцати он уже перерос отца, был шире в плечах, совсем перестал входить в свою кровать, стал ещё больше путаться в ногах и одеяле тоже. Сверстники обычно посмеивались: он всегда был выше своих друзей-альф, а на омег и не смотрел: просто не попадались они ему на глаза, ведь поле его зрения проходило над головами маленьких хрупких существ. Альфа редко засиживался дома. Редко носил одежду по размеру, редко выходил из дома без своей любимой шляпы с большими полями. И редко не попадал в неприятности. — Па, я пошёл, — Чанёлю было уже шестнадцать. Уже был этот скол на верхнем клыке после того, как альфа упал с яблони, на которую перед этим еле залез. Уже ломался голос на приятный и довольно тёплый бас. Уже от него можно было чувствовать несильный приятный запах жженой пергаментной бумаги. — Я буду поздно. Поужинайте без меня. В их мире ещё не было телефонов. Интернета. Или ещё чего-нибудь такого модного и навороченного. Оно было, конечно, где-то дальше, где-то в мире воздуха, но не здесь, не у них — в отсталом и закрытом государстве. Поэтому позвонить нерадивому сыночку, накричать и потребовать домой, да даже узнать, не случилось ли чего, никто не мог. А Чанёль умело пользовался, иногда убегая из дома на сутки, а то и на двое. Он уже был ещё выше. Он уже закидывал за спину гитару. Он уже не боялся папиных криков и отцовского ремня. Он уже был знаком с До Кёнсу. Чанёль, как тогда, выскочил из дома, побежав по знакомой тропинке. Тогда она была ещё заросшим лугом с душистой, высокой травой. Это было новым для десятилетнего мальчишки. Его любопытный и вздернутый носик пытался побывать везде. И это было столь смешно, что Чанёль порой сам улыбался своей натуре, что желала приключений. Он тогда сбежал из дома к тем самым воротам, которые соединили два совершенно непохожих мирка. И благо эти ворота были не так далеко от его дома. Наверное, любопытство когда-нибудь погубит этого мальчишку! На улице уже смеркалось. Солнце катилось за горизонт, облизывая и без того яркие волосы искристыми языками. Чанёль чувствовал себя просто прекрасно. Ведь именно такую погоду он обожал всей душой. Чанёль был Стрельцом. Огненным знаком. У него было свое представление хорошей погоды. И свои крылья. Это стало особенностью этого мира. Целая планета разделилась на четыре лагеря: Воздушные знаки, Водные знаки, Земные знаки и Огненные знаки. И нет. Это не сумасшествие. Это практически расовая дискриминация. Территории разделились на четыре государства, границы которого были точно определены. И пересекать их запрещалось. Это, наверное, кажется, глупостью, но в одном государстве могли жить люди только трех знаков зодиака. А любые связи с другими — как их называли, «чужими» — строго наказывались. Если о них, конечно, узнавали. Для альфы это было сумасшествием. Ведь как! Как он мог сидеть на месте, оставаться спокойным, когда вокруг было столько неизведанных миров, столько людей, столько других знаков! Чанёль хотел знать все. Изучить всех. Но пока смог только одного. До Кёнсу был для него, наверное, всем. Именно в тот день, перемахнув через невысокий забор, перед этим забираясь на невысокую яблоню, альфа и заработал скол на зубе, разбитую губу и совсем незаботливый взгляд незнакомства. Вообще, забор и правда был низким. Небо темным. Даже воздух, кажется, каким-то более сдержанным и мрачным. Это, может быть, смешно, но два мира разделяла низенькая изгородь, увидев которую Чанёль звонко рассмеялся. Из поколения в поколение его народ запугивали тем, что там, где находятся эти импровизированные ворота, начинается настоящий Ад со своей иерархией чертей, дьяволов и Люцифера во главе всего этого балагана. И Ёль встретил там одного чертенка. Такого маленького. В темном свитере. И с длинной челкой. Тогда маленький альфа так звонко смеялся тому, что в нем сломалась та преграда, которую взрослые так старательно строили, пытаясь оградить своего любимого сыночка от ненужных приключений. Конечно, небо тут было чуточку темнее, деревья раскидистее. Вообще, сам мир был словно невидимой рукой пришит к своему соседу, а маленький забор стал швом. Он был другим. И До Кёнсу был другим. Чанёль смеялся там, что напугал мальчишку с большими глазами, а потом еще и грохнулся с дерева. Но даже на этом его почти истерика не остановилась. Ему врали. И совсем у этого мальчишки нет рожек и длинного хвоста с кисточкой на конце. Вовсе он не хочет высосать из него душу. Да он ведь даже в испуге уже убежал куда-то. Для Чанёля это был смех какого-то торжества над глупыми взрослыми, которые ничего не понимают. Словно он доказал всем людям вокруг, что он — Пак Чанёль — развеял все сказки и перелез через забор. Он — огненный Стрелец! Он в мире, где нет еще ни одного огненного Стрельца. В тот же миг он понял, как ошибся. Нет, он, может быть, и был единственным огненным в этом государстве земли, но с деревьев, оказывается, больно падать, а из носа может идти кровь. А еще… глаза у этого мальчишки действительно дьявольские. Когда альфа грохнулся с дерева, мальчишка, на вид совсем хрупкий и болезненный подбежал к нему. Да, он явно испугался сначала, хотел было убежать. Ведь он в принципе боялся незнакомцев, а тут человек из другого мирка. Он замер. Тихо выдохнул. Хотел уже убежать. Но беспомощный незнакомец с таким смехом катался по темной траве, а потом зажимал нос рукой, что он просто не смог не остановиться, не смог не помочь. И это стало еще одной ошибкой. Потому что как только маленький хрупкий и неестественно бледный мальчишка подошел к незнакомцу, как только они поравнялись, как только Чанёль опустил взгляд и залился новым торжествующим смехом, как только почувствовал холодную ладонь на своей щеке, как их сразу <отбросило в разные стороны. К разбитому носу альфы добавилась рассеченная скула и больная спина, которой он в аккурат прилетел в забор. И испуг бледного мальчишки, который тут же от волны осел на землю. Это стало еще одной особенностью, которую Чанёль открыл в незнакомцах. А заодно и в себе самом. Они — земные знаки — да и огненные, наверное, тоже, обладали каким-то особенным талантом. И у Кёнсу это была нечеловеческая сила. И срабатывала она только на других — чужих — знаках. Для себя это открыл и бледный мальчишка с большими глазами, когда в следующую секунду волосы на его голове медленно начали тлеть. Это стало шоком для обоих. Потому что Чанёль, открыв рот то ли от боли в спине и недостатка воздуха, ведь он от удара, кажется, полностью вылетел из тела, то ли от изумления, неотрывно следил за глазами бледного омеги — да-да, именно омеги. Это было просто нереально. Это было… волшебно. А потом испуганные дети разбежались, даже не узнав имен друг друга. А потом Чанёль понял, что обязан перелезть из своего яркого огненного мирка в этот темный и угрюмый снова. — Привет, лопоухое недоразумение, — из раздумий и сладких воспоминаний альфу вырвал тихий, но еще с детства знакомый голос. Чанёль, наверное, где-то в глубине души называл его просто «родным». Не тем родным, как у папы-омеги. Не тем родным, как у отца, когда он учил малыша сына простым истинам, как быть мужчиной. Другим «родным». От него где-то в груди — Чанёль был плох в анатомии, но, кажется, это было сердце — стучало так громко-громко, что отдавало где-то в горле. Таким родным, что хотелось расправить крылья. И улететь. Только не далеко-далеко. Наоборот. Близко-близко. К своему, наверное, единственному лучшему другу. К До Кенсу. Чанёль узнал, как его зовут, наверное, только через пару месяцев. Он все ходил и ходил к тому же дереву. Еще несколько раз все падал и падал с него. Все надеялся и надеялся поймать на себе новый взгляд больших черных глаз. И поймал. Ровно через два месяца. — Привет, Кёнсу-я, — альфа почти пропел, уже привычно перепрыгивая через забор и оказываясь на равных со своим омегой. Уже не сломав зуб. Со своим омегой. Чанёль давно присвоил этого мальчишку себе. Он был ниже Чанёля почти на две головы, намного меньше в плечах. Все такой же бледный, хоть с того случая минуло шесть лет. С теми же большими глазами. Длинной черной челкой, закрывающей часть лица и густые брови. А на виске, справа, небольшая подпалина после того, как альфа при первом знакомстве случайно сжег небольшой клочок волос омеги. И по характеру совсем другой. Пасмурный. Спокойный. Не такой, как Чанёль. А еще у него пухлые губы. И целовать их приятно. И Чанёль делает это каждый раз. А Кёнсу не сопротивляется. — Ну все-все! Хватит, Ёль! — Су немного слабо сопротивляется, потому что знает, что если приложит немного силы, то, скорее всего, альфе будет больно. В конце концов, именно для этого они научились усмирять свои силы. Друг для друга. А сейчас Чанёль столь настойчиво целовал, сминая пухлые синеватые губы своими, что омега был готов приложить эту силу. Он боялся подпускать альфу слишком близко. — Чанёль… Чанёль на это каждый раз только ворчал. В конце концов, встречи с Кёнсу такие редкие. Поцелуи такие долгие. И соблазн обнять омегу своими большими огненными крыльями. Кёнсу научил Чанёля всему. Читать, писать, считать. Это было довольно смешно. Оказалось, что в их мире было много школ, много книг, а в мире Чанёля умели читать единицы. Омега сам терпеливо рассказывал ему каждую букву, каждый слог. Иногда альфа, конечно, получал злобный взгляд из-под бровей или книжкой по голове. Но это того стоило. Потому что Чанёль за каждую прочитанную книгу получал мягкое, теплое прикосновение или поцелуй. А Кёнсу букетик полевых ромашек с огненных полей. Чанёль ухаживал красиво. Как учил папа. Как принц со страниц любимых романов омеги. Чанёль научил Кёнсу улыбаться просто так. Кёнсу научил Чанёля чему-то большему, чем просто умению читать и писать. — Кёнсу-я… эй! — взъерошенные рыжие волосы упали на чужой холодный лоб. Чанёль только обиженно надул губы, краснея оттопыренными ушами. — Я скучал. Несносный ребенок.  — Я младше только на пару месяцев, несносный ребенок! — снова, передразнивая, начал сопротивляющийся омега, которого Пак довольно быстро уложил на приготовленный заранее плед. — Чанёль! Да прекрати. Я читаю. Солнце катилось за горизонт. Листы книги тут же безжалостно перелистнул ветер.