Черное и белое

      В назначенный с О Сехуном четверг, в который мы условились доделать его курсовую работу, пошел первый снег, что было само по себе не особо удивительно с тем учетом, что уже было начало декабря.       Суеты стало во много раз больше, чем было до этого, ведь до помолвки осталась всего лишь какая-то жалкая неделя. Ровно семь дней, за которые госпожа Чон боялась ничего не успеть.       В четверг утром мы как раз корпели над сервировкой столов и рассадкой гостей, как вдруг кто-то стал звонить мне на мобильный.       — Да, Сехун, привет, — слишком быстро протараторив, я все еще крутила в руках салфетки белого и бледно-серого цвета, раздумывая какой бы цвет выбрать.       — Снег видела? — Как всегда пропустив все приветствия, О сразу перешел к делу, — мы идем на каток через два часа. Не хочу делать курсовую.       — Сехун, тебе нужно сдать ее уже завтра, поэтому даже не мечтай ни о каком катке, пока ее не допишешь, — строго выговорила я, поражаясь его отношению к учебе.       В то время, когда он стал возмущаться, словно маленький ребенок, не хотевший делать домашнее задание, госпожа Чон, подкравшись, начала расспрашивать, куда он хочет пойти.       — Да на каток он хочет, — ответила я женщине, одарив легкой улыбкой, а затем, когда вновь послышался его голос из телефона, снова нахмурилась, слушая, о чем он там говорит.       — Чжун-а, дай-ка мне с ним поговорить, — попросила госпожа Чон, и я в растерянности передала ей телефон, — Сехун, она придет.       Я раскрыла рот от изумления.       — Госпожа Чон! Столько всего еще не готово к помолвке, да и ему бы следовало лучше делать курсовую.       — Чжун-а, последнюю неделю ты просто не вылезала из этих дел насчет подбора персонала, блюд и всего прочего, да и к тому же почти все готово, кроме как пара мелочей вроде цвета этих салфеток. А курсовую придете и доделаете. Иди с друзьями повеселись хоть немного.       Спорить было бесполезно, поэтому поджав губы и вздохнув, я пошла собираться на каток. Миен и Чунмен тоже пообещали прийти после моего звонка им, поэтому поход на каток действительно должен был выдаться веселым.       Выйдя на улицу и ощутив все продолжающий падать снег на кончике своего уже успевшего подмерзнуть носа, я поняла, что зима и правда настала.       — У тебя траур? — Зарядив в меня снежок куда-то в район плеча, Сехун продолжил свои атаки, целясь в самые разные места.       Я так и ждала от него каких-либо колкостей, когда разоделась в черные джинсы, черную кожаную куртку с мехом и черные ботинки.       — Да. Траур по твоей курсовой, — я в ответ бросила в него снежок, который он с легкостью отбил.       Мой ответ заставил его улыбнуться, что случалось само по себе очень редко, и я позволила себе сказать еще пару колкостей на этот счет.       — Пошли уже, — покачав головой, он потащил меня в сторону одной из городских площадей, на которой соорудили каток.

***

      Вернулись мы вместо обещанных четырех часов дня в шесть вечера. А все, как и можно было уже догадаться, из-за Миён, которая мало того, что опоздала, после чего нам пришлось заново покупать билеты на каток, так еще и свалила свою вину на Чунмёна, который за ней заехал и привез. Чунмён же в свое оправдание сказал, что приехал многим раньше положенного, просто кое-кто (он благоразумно не стал показывать пальцем) вышла из дома на полчаса позже, а там дальше уже и сказались пробки.       Я же сию историю прослушала, попивая ожигающий горячий шоколад, который я так обожала и которым меня угостил Сехун. Когда же я наградила его благодарной улыбкой, он криво усмехнулся, тут же выпалив, что на напиток сегодня акция и что, скорее всего, сроки годности продуктов, из которого его приготовили, подходили к концу. Я же в ответ уверила его в том, что большей заботы еще никто ко мне не проявлял, угощая напитком из столь «свежих» ингредиентов.       Но, что было для меня важнее в тот момент, когда Пак рассказывала о причинах опоздания, так это факт того, что за Миён заехал Чунмён. Улыбку утаить удалось лишь благодаря шарфу, который скрывал значительную часть моего лица.       Чуть позже, когда мы останемся с ней наедине и когда она точно не увильнется от моего интересного во всех смыслах вопроса, я также задам и второй. Какие ощущения у нее от проезда на «рухляди» Чунмёна, как любила без конца обзывать Миён его машину, к слову, не самую дешевую. Эта парочка не переставала меня удивлять и радовать.       Миен же, казалось, почуяв надвигающийся допрос с пристрастием, в ответ сыпала меня вопросами о Сехуне и наших сомнительно дружеских отношений, по ее мнению. Устало закатывая глаза на ее очевидные вопросы, ответы на которые она уже получила ранее, когда до этого я их только познакомила с внуком госпожи О, я иногда старательно делала вид, что оглохла.       В целом, после отлично проведенного дня с друзьями я почувствовала, что и вправду отдохнула. Удалось забыться от всей этой нервной суеты с подготовкой к помолвке, забыть о скорых экзаменах и о темных глазах, обладатель которых лишь в самом начале недели появился на ужин буквально на полчаса.       Мы столкнулись в тесном коридоре, ведущим из кухни в столовую в то самое время, когда я несла бумажные полотенца, которые совсем не вовремя закончились. Уже привыкнув к игнорированию с его стороны, я просто вжалась в стену, ожидая, когда брат проскользнет мимо меня. Немного задев меня своим плечом, он прошел на кухню, правда зачем так и осталось для меня загадкой, ведь до этого момента я была уверена, что он понятия не имеет, где она находится. Где-то в голове закралось подозрение, которое я стала старательно от себя отгонять.       В любом случае, в тот миг, когда я и Сехун после дня, проведенного на катке, спешили домой, толкаясь и дерясь в лифте, словно маленькие дети из-за мелких взаимных колкостей, в моих мыслях не было ничего напоминающего о том, о чем я обычно позволяла себе раздумывать ночью.       Между делом я напомнила Сехуну о курсовой, на что он начал придумывать немыслимые отговорки того, что ему уже пора домой, хотя буквально недавно был не против зайти выпить чай.       Смеясь, мы буквально ввалились ко мне домой, когда опять каждый не хотел уступать, кто войдет первым. С меня почти слетела шапка Сехуна, которую он на меня нацепил на катке, так как я, по его словам, буквально тряслась от холода, несмотря на наличие у меня теплого шарфа и того, что я была против. Он же себя ограничил лишь капюшоном, скрывающим большую часть его лица.       — Госпожа Чон, Бэк Чжун, как всегда, выпендривалась и в итоге замерзла, — громко крикнул Сехун, попутно цепляясь за меня рукой, ведь я первая стянула ботинки.       — Замолчи, — шикнула я на него, и мы затем стали вместе смеяться непонятно над чем.       Мы бы так и продолжали дурачится, если бы за моей спиной не послышался ледяной голос:       — Ты опоздала к ужину.       Я буквально замерла на месте, боясь пошевелится. Внутри что-то оборвалось и одновременно начало трястись. На какой-то момент мне очень хотелось, чтобы это все оказалось сном, дурацким кошмаром, которые обычно беспокоят меня несколько раз в неделю. Кошмаром с его голосом.       — Это твой брат? — Ровным тоном спросил Сехун, хотя по виду можно было сказать, что ему, как обычно, на такие вещи все равно.       — Да, — нервно ответила я, все еще не оборачиваясь к Чонгуку.       — Не познакомишь? — Вновь спросил О, а мне хотелось, чтобы он замолчал. Это ни к чему хорошему не приведет.       В спину вонзились будто тысяча раскаленных иголок в тот момент, когда я стала поворачиваться к брату, чтобы посмотреть на него. Или найти где-то в себе силы, чтобы это сделать.       Каждый раз, убеждая саму себя, что после того случая меня не должно было пугать нечто подобное, не должно было вызывать подобной странной реакции, словно я вновь пересекла какую-то невидимую границу, пересекать которую было запрещено, словно где-то внутри меня что-то разрушилось и воссоздавалось вновь. Словно каждый раз я была в чём-то не откровенна, и это каждый раз убивало меня.       Цвет его глаз был абсолютно черным, а скулы сведены в чём-то ненавистном. Чонгук не сводил глаза с руки Сехуна, которой он до этого удерживал меня за мою, поэтому я почему-то высвободила ее, совсем немного отстраняясь.       — Это мой старший брат, Чон Чонгук, — чуть дрожащим голосом произнесла я, — а это О Сехун, внук госпожи О этажом выше.       Спустя несколько секунд молчания Чонгук наконец-то поднялся взглядом выше, встречаясь со мной глазами. В них скользило нечто, похожее на раздражение и злобу.       — Я вижу, что не внучка, — процедил он, — что он забыл в нашем доме?       Я нахмурилась и одновременно тяжело вздохнула. Несмотря на всю эту ситуацию, которая почему-то стала приобретать агрессивный характер, стоило признать, что мой брат оставался моим братом. Как грубо было с его стороны позволить себе произнести такое, никаких манер.       То липкое, неприятное ощущение, которое у меня возникло в самом начале, начало отступать, уступая место злости. Я уже собиралась сказать Чонгуку, что это не его дело, даже учитывая, с какими последствиями мне пришлось бы столкнуться после моих смелых слов, но тут в холле словно из ниоткуда появилась госпожа Чон.       — Что же вы стоите у двери, милые? — обращаясь ко мне и Сехуну, она начала суетиться с поиском тапочек для гостя.       — Думаю, мне пора, — произнес О, обращаясь к женщине, но не сводя глаз с Чонгука.       Я удивленно обернулась, чтобы взглянуть на него, но он лишь ответил мне кривоватой улыбкой.       Госпожа Чон стрельнула в Чонгука не предвещающим ничего хорошего взглядом, но промолчала, наверное, решив отложить выяснение отношений на потом.       Я коротко попрощалась с Сехуном, после чего направилась к себе в комнату, чтобы переодеться. Не считая кожаной куртки, все остальное было слегка мокрым, а все из-за того, что на коньках в последний раз я каталась в средней школе и, как следовало ожидать, очень часто падала сегодня. Решив принять душ уже после ужина, я нацепила лишь домашние штаны и футболку.       Ужин прошел в полном молчании — госпожа Чон была поглощена чтением рецензий, поэтому к еде почти не притронулась, позволив себе только чашку зеленого чая; отец, коротко бросив пару слов, удалился в свой кабинет, так как, по его словам, дел было полно; Чонгук, мрачнее и задумчивее обычного, тыкал вилкой в брокколи, постоянно промахиваясь, отчего скрежет вилки каждый раз заставлял меня вздрагивать, и в какой-то момент мне показалось, что делал он это специально.       После окончания ужина я, все еще залипая в телефон и так и не встав со своего места, не сразу расслышала госпожу Чон. Она просила отнести фрукты в комнату брата, которые он попросил, вместо нее, потому что прямо сейчас ей звонил некто важный.       Путь до комнаты брата занял не много времени, в течение которого я себя убеждала, что все будет в порядке, я отнесу фрукты и сразу же исчезну.       Кротко постучавшись, но так и не дождавшись ответа спустя даже минуту, я осторожно протиснулась в комнату, в которой не горел свет. Брат сидел боком ко мне, полностью погруженный в работу, с очень быстрой скоростью набирая текст на ноутбуке.       Тарелка, как на зло, звонко соприкоснулась с поверхностью стола, вынуждая Чона посмотреть на меня. Он, словно впервые увидев, разглядывал меня несколько несомненно долгих секунд, прежде чем схватить за запястье и притянуть. Мне чудом удалось сохранить вертикальное положение тела, до этого грозя свалится прямо к нему на колени, или если не хуже — к ногам.       — Ты же и сама понимаешь, что, если увижу его возле тебя еще хоть раз, убью его, — без намека на прежнюю раздраженность обманчиво спокойным тоном произнес брат, заставляя меня свести брови к переносице.       — Он мой друг, Чонгук.       Его имя горчило на языке.       Я давно не называла брата по имени в слух, а тем более в его присутствии. Может, поэтому хоть и на секунду, но я застала замешательство в его глазах, прослеживающее и в слегка дрогнувшей руке, и во взгляде. В самом странном взгляде.       Я не сразу заметила, как его рука отпустила мою, которую он до этого удерживал с молчаливой яростью, которой он что-то хотел доказать нам обоим. Вбить это понимание с такой силой, чтобы после на бледной коже остались уродливые багровые следы. Доказательства правоты его слов или чего-то намного большего.       Его рука заскользила легко, почти не осязаемо, поднимаясь выше, к плечу, а затем, очерчивая полукруги, переместилась к шее. И я не знаю, правда ли я не заметила этого или притворялась, обманывая саму себя и оправдывая эту ложь тем, что мне было жутко, когда он смотрел так. Ведь в этот момент я ничего не могла с собой поделать.       И я не уследила тот момент, когда, казалось, после прошедшей вечности, он притянул меня к себе. Не целуя. Разглядывая что-то на дне моих глаз. И мне было страшно. До мелкой дрожи страшно, что это может повториться. Что я вновь начну трястись в его руках, когда на моих губах отпечатается его бессильная ярость; когда кожа медленно пропитается запахом его сигарет и покроется сверху слоем грязи, чего-то по-настоящему неправильного.       Это не любовь.       Это ненависть.       — Не называй меня по имени.