Черное и белое

      — Блять.       Я одернул руку, поздно спохватившись и не избежав того, что теперь на одном из пальцев правой руки красовался маленький, но глубокий порез. От бумаги, чтоб ее.       Вздохнув, я откинулся на жесткую спинку стула и со злостью отшвырнул стопку с целой кипой документов и отчетов. Они же в свою очередь разлетелись по столу, а несколько особо удачливых страниц оказались под ним. Как же меня все достало.       Вернувшись из штатов, я целыми днями пропадал в офисе компании и был очень даже не против этого, добиваясь небольших, но существенных успехов в переговорах с инвесторами. Но отец каждый раз выдавал мне глупые поручения, как он выражался, «основы», без которых я будто не пойму всю суть бизнеса, ведь каждое большое дело — это прежде всего работающие между собой мельчайшие детали. Которыми я и должен заниматься.       Я понимал отца в полной мере, но не сдержал раздраженного вздоха, когда, едва приземлившись и вновь оказавшись в Корее после рабочей командировки, я вытащил из кармана телефон, который разрывался от сообщений секретаря о том, что именно я, именно блять я, должен подготовить все отчеты, подробные анализы исследования рынка соседней страны к завтрашнему дню.       Молча собрав листы обратно в аккуратную стопку, я уставился невидящим взглядом в стену напротив, выкрашенную в темно-бежевый цвет. Капли воды, собирающиеся на кончиках прядей волос, сильно отвлекали, когда каждый раз стекали по шее вниз, совсем немного щекоча.       Никак не получалось собраться с мыслями, направить их в какую-то одну определенную точку с известными мне координатами. И почему-то это происходило все чаще.       Стук в дверь заставил меня едва заметно вздрогнуть, но в следующий момент тут же нахмурится. Я никого не ждал. Однако, переборов слишком уж до смешного абсурдное желание сделать вид, что меня нет дома, я пошел открывать дверь, ожидая увидеть лишь одно из лиц работников, обслуживающих жилой комплекс.       — Привет, Чонгук, — ее звонкий голос заставил на секунду скривить рот.       Сука. Какого черта она здесь делает?       — Ты меня преследуешь? — Я раскрыл дверь ровно настолько, чтобы она не смогла пройти.       — Я… я попросила госпожу Чон, — она сразу не нашлась, что ответить, и от этого волна раздражения поднялась во мне с еще большей силой.       С отвращением разглядывая ее идеально ровные длинные волосы, губы, глаза, рот и безупречно выглаженную рубашку на застегнутых всех пуговицах, я понял, что она раздражает с каждой минутой меня все больше.       — И зачем ты сюда пришла?       Хёрин некоторое время молчала, разглядывая как мои пальцы вцепились в край дверного полотна, удерживая его, чтобы она каким-то чудесным образом не проникла вовнутрь квартиры, отбросив все имеющиеся приличия. Она поджала свои тонкие губы, словно выражая неодобрение моему поведению. Херова дура, оно мне и не нужно было. Тем более от тебя.       — Я хотела сблизится, стать ближе к тебе, Чонгук.       Я усмехнулся.       Блять, как же смешно все это. До охуения смешно.       — Стать ближе? — Переспросил я, и в моем голосе уже не чувствовалось никакой усмешки. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя?       Ее глаза расширились от ужаса вперемешку с испугом, а я улыбнулся, сделав небольшой шаг в ее сторону и тут же хватая больно под локоть.       Встряхивая ее. Встряхивая ее вместе с ее правильным воспитанием, с искренним ужасом в глазах, под кожей, под трясущимися пальцами. Вместе с непониманием всей ситуации, бесконечной назойливостью, со слегка приоткрытыми губами.       Приди в себя, идиотка. Пересчитай нули своего банковского счета и больше никогда не появляйся на моих глазах. Херова дура, возомнившая будто находится в долбаной мелодраме для домохозяек.       — Уходи, если у тебя осталась хоть малая часть разума, — глухим голосом произнес я, а затем захлопнул дверь, даже не взглянув на нее.       Не было сил даже на то, чтобы злится, чтобы, замахнувшись, осыпать стену ударами до тех пор, пока кожа на костяшках не начнет сдираться до крови. До самого мяса, до костей. И, прикрыв глаза, не чувствовать боли — лишь хроническую усталость.       И ее мутный образ под веками.       Я не знал, сколько простоял так в темном коридоре, но в итоге каким-то образом оказался возле микроволновой печи, ожидая, когда последние пятнадцать секунд таймера истекут, и можно будет наконец поесть.       Вкус сырных шариков на какое-то мгновение потупил все мечущиеся из стороны в сторону беспорядочные мысли. И даже, наверное, захотелось жить. Жить и продолжать перебирать бесконечное число документов, словно офисный жук. Жук без права собственного выбора.       Поначалу я не расслышал стука в дверь. Стука робкого, будто стучавший втайне надеялся, что ему не откроют и он со спокойной душой покинет порог моей квартиры. Но почему-то даже не сомневаясь, что это была вновь гребаная Хёрин, я эту робость списал на ее любимую манеру надавить на жалость.       — Я же сказал тебе уже, что больше не…       Дверь распахнулась с молчаливой яростью, рвущимся раздражением в глазах, крепко сомкнутыми скулами, но все это тут же сменилось искренним, неподдельным удивлением, не иначе, когда я чуть не налетел на Чжун.       Какого?..       Что-то надломленное уже очень давно теперь наконец окончательно сломилось стоило лишь оказаться напротив друг друга. Снова. Снова. Снова, блять.       И не помогало каждый херов раз собирать себя буквально по крупицам, старательно склеивать, слизывать осколки между собой, чтобы хоть как-то находить силы смотреть на нее, чтобы хоть как-то признаваться перед самим собой в чем-то откровенном, но грязном и неправильном. Чтобы закрыть глаза и хотя бы раз не видеть ее под веками.       — Что ты здесь делаешь?       Она на секунду замерла, будто я вдруг с ней заговорил на иностранном языке, а затем, немного собравшись, тихо произнесла:       — Я пришла за своим телефоном.       А, ну да. Я ей нахрен не сдался.       Хотя в этот момент мне стало себя по-настоящему жаль, ведь я был рад даже этому. Даже тому, что она мной интересовалась из-за своего телефона, какого-то куска разноцветного пластика.       Но стоило признать, я понемногу терял былую хватку, ведь я не должен был радоваться нашим встречам, я вообще не должен ее видеть и точно также настраивать ее, запугивать, что угодно, но не это.       Слова спустя какое-то время с новым осмыслением наконец дошли до меня и теперь уже с непониманием уставился я.       Я разочарованно вздохнул, когда понял, что из-за усталости после многочасового перелета перепутал календарные числа в разговоре с матерью.       — Черт. Мама меня неправильно поняла, — начал объяснять, — я имел ввиду завтрашней день.       Чжун едва заметно вздрогнула и опустила глаза. Она начала лепетать что-то про следующий раз, но у меня точно не было сил видеть ее еще и завтра. Слишком много было бы сладкого запаха жасмина и ее темно-карих глаз. Чем меньше я буду ее видеть, тем лучше для нас обоих.       Она мялась на пороге следующие секунд десять, пока я резко не схватил ее за руку, утягивая в холл своей небольшой квартиры. И очень скоро пожалев о своих резких действиях.       У меня буквально выбило весь воздух из легких, стоило ей оказать в такой опасной близости. Сладковатый, но терпкий запах тут же ударил в нос, ничуть не отрезвляя, наоборот — с еще большей силой опьяняя. Чжун уткнулась носом куда-то в плечо, и от этого места волнами пошло тепло.       Нет, не тепло, блять. Кипяток. Будто кто-то выжигал на моей коже мучительно медленно узоры огненной иглой.       Я прикрыл глаза, моля всех известных богов, чтобы хотя бы просто не накинутся на нее словно зверю. Чтобы не прижать к стене и не сцеловывать каждый сантиметр тела. Чтобы не воплотить в жизнь все то, что останется навсегда только в моей в голове, а не найдет продолжение между нами в реальности.       И клянусь, я не знаю, где нашел силы остановиться, когда губы сами собой нашли ее, мягкие и податливые, почти матьтвою целуя, но в последний момент отворачивая голову в сторону.       Я быстро скинул тапочки, поражаясь тому, как быстро удалось сгладить ситуацию этим действием, состроив вид, что будто изначально намеревался это сделать. Пиздец, если честно.       Вихрем просясь по коридору, я на секунду задумался, когда все это началось и с кого.       С нее, конечно же.       Я ее ненавидел. С самого первого мига, с первого ее слова и первого действия.       Худая, маленькая, нескладная — она выводила меня одним фактом своего существования. Несмываемая грязь.       Она бесила меня тем, что дышит, двигается, что она живет, потому что в тот момент мне всегда хотелось обратного.       Мама обожала ее, и от этого моя ненависть становилась все больше, все гуще. Я не понимал их, ведь как можно было допустить то, что такая как она в итоге стала жить с нами.       В какой-то момент я не мог простить отца. Гребаная измена. Гребаный предатель своей семьи, своей родной крови. Но мать простила его и всегда говорила, что ребенок не виноват в поступках взрослых. Но только не для меня. Для меня она была невыводимым пятном на кристально чистой белоснежной рубашке. Невыводимым пятном на моей жизни.       В школе она везде таскалась за мной, как бы я ее не унижал и не кричал на нее, особенно обожая это делать в присутствии своих друзей или ее одноклассников. Но она только смотрела на меня своими огромными глазами, молча собирала сломанные мной ее школьные вещи и втайне подбрасывала мне в школьный шкафчик леденцы на перемене. Однажды застал ее за этим, но почему-то не накинулся, как делал это обычно.       Со временем ненависть постепенно сменялась раздражением, и в какой-то момент даже я не заметил этого.       Все началось в один день. Я не спеша прогуливался прямо вовремя урока по школьным коридорам, когда до меня стали доносится приглушенные крики. Обычно я бы не обратил никакого внимания и прошел бы дальше, ведь обычно редко добровольно лез в передряги, но возле кабинета, откуда они доносились, были раскиданы вещи. Какой-то школьный хлам и ее брелок. Именно тот брелок, из-за которого я какое-то очень долгое время доставал Чжун своими насмешками, ведь он был в виде розового бракованного единорога с косыми глазами. Его ей купили родители, когда мы, будучи как бы семьей уже как два года, отправились в путешествие по острову Чеджу. И среди остальных единорогов она выбрала именно его, потому что, остальных «нормальных» разберут, а этого с косыми глазами оставят, и ей стало его жаль. Ну что за идиотка.       Только в тот момент у меня внутри почему-то все похолодело. Я даже не заметил, с какой неимоверной скоростью дернулся с места, забегая внутрь кабинета и тут же забывая, как дышать.       Она была зажата у стены, вся в слезах и с раскрасневшейся правой щекой после, видимо, удара.       — Я тебе сказал стоять спокойно, мелкая сука, — еще раз замахнувшись на нее, прошипел мой друг Шинхек.       Это были какие-то мгновения, но за это время я отодрал от нее его, грубо швыряя прямо на парты, а затем просто пропасть и темнота. Я не помнил ничего.       Следующими воспоминаниями были только крики разных людей и целая лужа крови подо мной. Я мог бы убить в тот день и не сожалел бы об этом.       Ее я нашел спустя только час после всех разговоров с директором и приехавшей полицией. По словам медсестры, она никакого не подпускала к себе, даже отца. Мама тогда была в командировке.       Расталкивая всех и наконец оказавшись внутри медпункта, я поначалу даже не понял, где она. Звуки плача доносились из самого дальнего темного угла, из груды одеял.       Она тряслась в моих руках больше часа, в то время как я бесконечно много говорил, рассказывая что-то об экономике и быте соседних стран — то, о чем я узнал с последнего урока географии на прошлой неделе. Уснула она спустя еще час, и все оставшееся время я просто смотрел на нее.       Спустя два месяца я точно понимал, что со мной. Это ужасало. Влюбиться в родную сестру. И чтобы я не предпринимал, было бесполезно. Тогда и самым разумным путем казался путь ненависти. Только не моей, а ее. Я хотел, чтобы она меня ненавидела, боялась, не приближалась.       В какой-то момент мне стало настолько тяжело, что оставалось лишь сбежать от нее, тогда я и уехал в штаты на учебу. Я думал, что за три года все растает, исчезнет призрачной дымкой, словно этого никого и не было, но стоило мне ее увидеть даже спустя столько времени, как воздуха стало мало. Стало трудно дышать. И жить.       И в какой-то момент это перестало быть влюбленностью, это стало моей болезнью. Болезнью с ее именем.

***

      Посадив, а точнее почти затолкав ее в такси, я стал стремительным шагом направляться в сторону пешехода. Не хотелось думать ни о чем. Да и вообще ничего не хотелось больше. Потому что стоило в сотый раз подумать о тех гребаных шоколадных конфетах, которые я импульсивно решил ей подарить, как хотелось выть. Очень долго и протяжно. Херов придурок.       О чем ты вообще думал, Чонгук?       Ведь как теперь ей это понимать? Точно не обыденно после всего того, что было.

***

      Всю ночь мне снились кошмары, от которых я почти через каждый час просыпался. В какой-то момент меня это достало, и я пошел в душ, готовясь к новому дню и отмечая краем глаза на циферблате часов половину шестого утра.       Завтрак казался безвкусным, и я всерьез задумался, неужели она каждое утро ест эти ужасные каши, которые вчера заставила меня купить и которые я с сомнением сегодня приготовил, о чем очень пожалел. Лучше ходить голодным.       Настроение с каждой минутой стремительно ухудшалось, и я не мог припомнить в последнее время утро хуже, чем это. Только сегодняшнее точно останется в моей памяти надолго.       Я сначала подумал, что ослышался, когда негромкий стук в дверь разбавил тишину квартиры. Стук очень похожий на вчерашний.       Нет, не может быть. Зачем ей?..       Дверь медленно открылась, и испуганные глаза сестры встретились с моими. Ее волосы были немного влажными, что смотрелось странно, учитывая, что на улице отрицательная температура воздуха.       — Что случилось?       Она все еще стояла на пороге, хотя я распахнул дверь шире и прижался спиной к стене, чтобы она прошла вовнутрь. Но Чжун не тронулась с места и выглядела так, словно пыталась настроится на какой-то разговор.       — Понимаешь, ночью… А, нет, утром… То есть буквально часа полтора назад…       Не дожидаясь ее сбивчивых объяснений, я потянул ее в теплую квартиру из прохладного холла этажа.       — Почему у тебя мокрые волосы зимой? Ты что идиотка?       — Нет, просто… Нас затопили, вот.       И это она пыталась мне сказать?       — Госпожа Чон сказала мне приехать к тебе, пока они не разберутся там со всем этим, они вызвали ремонтников, — смотря себе под ноги продолжала говорить Чжун, но будто что-то боясь договорить.       — Хорошо, проходи, — пожав плечами, я, как и вчера, скинул ей свои тапочки и босиком прошел в комнату.       Молча доставая несколько полотенец (не знаю, сколько там их надо девушкам), свою футболку и шорты, которые ей, наверное, будут длиной ниже колена, я параллельно думал о том, что надо поставить чайник. Чжун же все также оставалась стоять в коридоре, из-за чего мне пришлось вернуться и вопросительно на нее посмотреть.       — Что еще? — фраза вышла немного грубым тоном, чем я был вполне доволен, ведь зверь внутри меня буквально ликовал, радуясь этой возможности вновь остаться с ней наедине.       Ведь я планировал после вчерашнего дня с новыми силами настроится опять на враждебное отношение к ней, чтобы больше не было ни единой ошибки, как случилось с гребаными шоколадными конфетами.       — И еще госпожа Чон сказала, что пока не закончится ремонт, я буду жить у тебя.       Настоящая буря в стакане.       — Сколько?       — Две недели.       Это пиздец, да?