Похорони нас заживо

      Новый Год в этом году припал на воскресенье, что вместе с настойчивыми уговорами родителей, сыграло в пользу того, чтобы Кенма сдался и согласился нарядиться в юкату и посетить с ними Хикаву — синтоистский храм — в честь празднования Хацумодэ.       – К тому же, если мне не изменяет память, Тетсу–чан должен приехать! Вы же посещали с ним Хикаву каждый год, так ведь?       Мама Кенмы прикладывала всевозможных усилий, дабы убедить её сына выбраться из дому и пообщаться хоть с кем–нибудь. Все свои надежды и благие намерения она возлагала, конечно же, на лучшего друга своего чада, да только она не знала, что теперь упоминания о Тетсуро имели совершенно противоположный эффект — Кенме от этого наоборот хотелось затеряться где–нибудь в самых дальних углах их дома.       Куроо и Кен ежегодно посещали храм Хикаву в течении новогодних праздников с тех давних пор, как ещё были совсем мальцами. Козуме это, честно говоря, не особо нравилось, а вот его приятелю петлять среди толп людей и скитаться от одной ярмарочной палатки к другой с целью отведать якитори, такояки и прочих вкусностей, которые обычно готовят лишь на фестивалях — дарило неподдельный восторг. Неоднократно старшему приходилось идти на подкуп младшего при помощи тайяки с джемом анко из бобов адзуки, или же карумеяки — самого любимого лакомства Кенмы из-за которого он сам считал, что однажды ему диагностируют сахарный диабет. Но это будет когда-то потом, а устоять вот прям сейчас перед этой сладостью, которой тебя угощает Куроо — невозможно и даже крайне богохульно. Кенме преодолеть свою боязнь скоплений людей и узких пространств легко никогда не удавалось, но когда с ним рядом был Куроо, он чувствовал себя в полной безопасности.       Кенма пытался изо всех сил держать себя в руках среди нескончаемой толпы людей, нервно потирая костяшки пальцев. Всё, что нужно ему было сделать — добраться до храма, получить треклятое омикудзи, и поскорее оттуда убраться. Этого будет достаточно.       Если, как и сказала мама, Куроо и правда вернётся домой к Новому году и появится на праздновании в храме, то Козуме хотелось свести шанс случайной встречи с ним к абсолютному нулю.       Парню необходимо было избегать того, без которого ещё совсем недавно трудно было и шагу ступить. А это не так легко на самом деле. Тягостно. Паскудно. Но столкнуться лицом к лицу — будет куда хуже. Только не сейчас, только не в таком свалочном состоянии чувств, рвущих на части, разбирающих тебя до атомов. Даже если Куроо вдруг заговорит с Кенмой вновь, последний не был уверен в том, что сможет справиться с этим. Козуме и без того, казалось, был поглощён клаустрофобией, так что довольно трудно представить, что бы он чувствовал, если бы попал в поле влияния Куроо.       Что и произошло, когда Кенма читал краткую строчку, написанную на его омикудзи, которая гласила — дай-кичи — сулящее великое благословение. Иронично было в этот момент видеть его перед собой, когда перед глазами парнишки мелькнула до боли знакомая кисть руки с длинными пальцами, протягивающая Кенме карумеяки.       Козуме медленно поднимает глаза вверх, отрываясь от уже не столь таинственного предсказания о будущем, и с каждой долей секунды всё сильнее ощущает, как болезненно в груди сжимается его сердце. Всё, будто в грёбанном слоу-мо.       Куроо стоял перед ним, одетый в чёрный худи и джинсы — чистый контраст Кенме в сравнении с его синей юкатой и деревянными гэта.       Сложись всё иначе, Кенма бы рассмеялся в такой ситуации. Ну разве же это не истинное благословение для него?       – Эй, Кенма, – застенчиво улыбаясь начал Куроо. Его щёки краснели, не то от холода, не то от чего-то другого — так сразу и не разберёшь.       Кенма, должно быть, бредил. Это явно какой-то дурной сон, никак иначе. Парень берёт угощение, кусает и яркий вкус сладости возвращает его к реальности. Нет, он не спит, это всё наяву.       – Это твой любимый карумеяки от Хироши-сана. Я подумал, что стоит взять его тебе, а то у него там такая очередь — не подступиться, – изъясняясь, Куроо будто боролся с каждым сказанным словом, оживлённо жестикулируя руками, пытаясь придать этому разговору больше естественности. Кенма никогда не замечал за ним такого ранее.       – Спасибо, – без доли какого-либо страха или скованности отвечает Козуме, и ловит себя на мысли о том, что ему до ужаса противно находиться сейчас здесь. Это странное чувство в груди — он сам. Ни на что нет сил, а говорить с Куроо – и подавно. Одна его половина, словно озарилась неким тёплым свечением и обволакивала всё, до чего дотрагивалась внутри него при виде Тетсуро перед собой. Он так долго его не видел, и вот, наконец-то, он здесь. В то время, как его тёмная сторона разжигала костры, намереваясь сжечь дотла остатки всего самого светлого и доброго в нём. Дыхание что-то сковывало, всё закрутилось, казалось, что мир вот-вот обрушится и земля уйдёт из-под ног, – Мне пора.       Кенма безрассудно и безразлично ныряет в гурьбу людей, скрываясь в ней и игнорируя настойчивые призывы Куроо остановиться и подождать его, что в итоге приводит к обычному результату — физическому оцепенению и совершенной потерянности от нахождения среди массового скопления незнакомых парню лиц. Его медленные, боязливые движения натыкались на осудительные, косые взгляды ото всюду. Парню казалось, что ещё несколько мгновений и кислорода вовсе не останется в его лёгких. Было мягко и в то же время устрашающе находиться в перекатах волн туда-сюда снующих людей.       Прикосновение тёплой руки, обвившее хрупкое запястье Кенмы, ловко освобождает парня от оков нескончаемого потока людей. Испуганные глаза младшего встречаются с обеспокоенным взглядом старшего. Несмотря на всё, сейчас Кенма испытывал облегчение и чувство глубокой благодарности к Куроо за то, что он был в этот момент рядом. Куроо здесь. Безопасность. Больше не стоит о чём-либо волноваться.       Уверенными шагами и быстрым ходом Куроо увёл Кенму подальше ото всех в совершенно безлюдный парк Омию, расположившемуся неподалёку от храма Хикавы, который огибал его словно полумесяц.       Кенма тяжело дышал, а голова слегка кружилась. Ему всё ещё было не комфортно от пребывания в людном месте, от всех этих голосов, смеха, шумов, ярких вспышек мобильных фотокамер и детских визгов. Свежий воздух в парке постепенно отрезвлял его.       – Ты в порядке? – беспокойство Куроо выдавали его нахмуренные брови. Он крепко держал Кенму, обеспечивая того поддержкой.       Кен же лишь сейчас понял, что держится за друга, словно за спасательный круг. Парень быстро одёргивает руки, отчего Куроо морально никнет.       – Да… Я в порядке.       – Зачем ты сделал это? Неужели это было твоё предсмертное желание? – голос Тетсуро наполнился ноткой присущей ему строгости, к которой он прибегал, когда Кенма вёл себя безрассудно и подобными действиями пугал Куроо до предсмертного состояния.       В ответ Кенма ничего не сказал. Его взгляд безжизненно был прикован к земле под ногами. Некогда бывшие таинственным предсказание всё ещё было в его руке. Парень только теперь осознал, что крепко держал его.       – Зачем ты приехал? – глаза Козуме с трудом закрываются, каждое движение потребовало сейчас от него колоссальных затрат энергии. Всё так сложно.       В воздухе повисло гранитное молчание. Куроо не мог подобрать нужных слов для ответа, ведь Кенму он прежде никогда таким не видел. Парень не был из тех, кто начинал подобные разговоры первым.       – Я не был уверен точно, изменил ли ты свой номер или нет, – Куроо нервно прикусил губу, – поэтому подумал, что должно быть смогу встретиться с тобой здесь.       – Я и не собирался.       – Оу… – Тетсуро издаёт в ответ лишь незначительный звук, скорее всего обозначающий удивление. – Послушай, Кен, я… Хочу извиниться за то, что игнорировал и избегал тебя. Ты никогда не простишь меня за то, что я сделал, как и я себя сам не прощу. Я был очень эгоистичен и думал только о себе. Я не мог представить настолько сильно тебе… больно.       Слова Куроо поспешно и грубо рассекали собой тишину, царившую в пустующем вечернем парке. Казалось, что он репетировал свою речь сто тысяч раз, но что-то всё равно пошло не по плану, и его речь запутывалась сама в себе.       – Я был…       – Я видел тебя, – перебивает приятеля Козуме, не найдя в себе сил сдержать рвущийся из него поток желания высказаться наконец.       Парень был переполнен горестью, злостью и обидой, копившимися в нём с того самого дня.       – Я приезжал однажды в твой университет. Я думал, что, если увижу тебя и выслушаю все твои объяснения, какими бы они не были, я смогу потом хотя бы спокойно засыпать по ночам, не изводя себя онлайн играми и не терзаясь до утра раздумьями о том, что же в самом деле пошло не так.       Кенма отточено выдавал каждое своё слово, желая, чтобы это повлияло на Куроо определённым образом. И, судя по внешнему виду старшего, младшему желаемое исполнить удалось.       – Я видел тебя в постели с девушкой.       Контрольный выстрел. Бам!       Куроо не ранен, он убит.       – Кенма…       – И почему-то этим я был ещё больше обескуражен, чем был до этого. В смысле, ты, типа, можешь делать что и с кем хочешь. Но я не думаю, что ты можешь выпасть на месяц из моей жизни, а затем ворваться в неё, словно ничего и не было, и ожидать, что всё будет, как и прежде.       Лицо Кенмы полыхало от накативших на него, словно морская волна, чувств. Должно быть, это было впервые за всю его жизнь, когда он говорил так много и уверенно. Он был дамбой, сдерживающую необузданную, разрушающую силу водной стихии, но сейчас он ощущал, как в его барьере в разные стороны паутинообразно расходились трещины. Исправить ситуацию хоть как-нибудь было уже невозможно. Кенма понимал, что близится конец.       Куроо стоял, как вкопанный, шокированный услышанным. В нескольких секундах поместилась целая вечность, полная опустошённости.       – Ты был в Мэйдзи?       – Ага.       – Ты видел… Киёко?       Кенма нервно сглотнул. Её имя нанесло ему лишь дополнительный урон. К горлу подступила тошнота. Паршиво.       – Если мы говорим об одной и той же особе, то да. Извини, мне не хватило смекалки познакомиться с ней в тот момент.       – Бля… – Куроо раздражённо и с некой озлобленностью трёт руками лицо и волосы, его глаза на мокром месте.       Козуме видел насколько сильно Тетсуро внутренне сокрушался от осознания того, что младший видел то, о чём и знать не должен был. Он не должен был знать о его отношениях с той девушкой, ведь это было важно, а теперь Кенма раскрыл карты и всё вышло из-под контроля. Уже слишком поздно извиняться и приводить какие-то глупые оправдания своим действиям и поступкам.       Господи, Кенме жизненно необходимо было поскорее отсюда убраться куда подальше, а лучше всего сделать это прямо сейчас.       – Я не могу, – Козуме чувствовал прилив ненависти и ревности, из-за чего боялся наговорить чего лишнего своему другу и ранить его этим, если не уйдёт в ближайшие минуты. Топящая в себе на протяжении всех этих дней неразбериха бурлила и кипела внутри парня, словно вода в котелке на костре, сулящая ничего хорошего.       – Мне пора идти. Пока, Куроо.       – Кенма, нет, пожалуйста…!       Но Кенма снова сорвался с места и оставил Куроо одного в свете фонарей вечернего парка, на этот раз избегая встреч с прохожими, убегая не оглядываясь до самого порога его родного дома.       Счастливое предсказание о светлом будущем было утеряно парнишкой навсегда где-то в переплёте улиц уставшего от празднований города, готовящемуся ко сну.

***

      Мысленно Кенма не мог нарадоваться тому факту, что завтра у них будет тренировочный дружеский матч против старшей школы Комаэ. Наконец-то у парня получится хотя бы на пару часов окунуться в пучины блаженного волейбольного забвения — ухода от реальности и проблем. По правде сказать, Козуме никогда не думал, что когда-нибудь он будет так этого хотеть.       После уроков он сразу же отправился в школьный спортзал, в раздевалке которого переоделся в волейбольную форму и поспешил к своим сокомандникам. Игроки команды противника зрительно встречали с другой половины поля появившегося в зале капитана команды Некома, о чём гласила гордая цифра «1» на его футболке. На разминку Кенма опоздал, так что самое время было начинать игру.       – Мы играем в волейбол, – спокойно и даже весьма пассивно заговорил Кенма, когда вся команда собралась в круг услышать напутственную речь, – так что доигровщики – доигрывают, центральные блокирующие — блокируют, либеро послужит нам лучшей защитой, а я постараюсь провести наилучшие пассы.       – Вааау! Кенма-сан! Я теперь аж весь горю вступить в игру!       Козуме презрительно прищурил глаза на высказывание Льва звучащее больше саркастично, нежели искренне.       – А я вот не думаю, что одному умнику сегодня удастся оторвать свою жопу от лавки запасных, знаешь ли.       Такетора, усмехнувшись, похлопал капитана по плечу.       – Наш капитан говорит всё по делу, как и всегда.       Кенма лишь вздохнул.       Игра началась с двух очков в пользу команды Некома, которые им удавалось держать в разрыве на протяжении всего первого сета. Товарищеский матч шёл неплохо. Кенма всецело отдавался игре, чего в принципе и хотел. Правильно анализировал ход игры, благодаря чему подавал точные пассы своим товарищам по команде, и самодовольно улыбался, когда центральный блокирующий умело приземлял мяч на половине противника.       Спустя пять минут второго сета кровь Кенмы застыла в жилах, когда он услышал до боли — в прямом смысле этого слова — знакомый голос, доносящийся где-то из-за боковой линии игрового поля.       – ДАВАЙ, НЕКОМА! НАДЕРИТЕ ИМ ЗАДНИЦЫ! – скомандовал Куроо своим бывшим волейбольным товарищам, находясь вне поля, – И ТЫ НАЗЫВАЕШЬ ЭТО УБОЖЕСТВО ПАССОМ, ЛЕВ? ДА ТЫ ХОТЬ НЕ ПОЗОРЬСЯ!       – О, Куроо-сан! – как маленький залепетал на радостях Лев.       Заметив своего бывшего капитана, Хайба остановился, чтобы взмахом руки поприветствовать первого, из-за чего пропустил несущийся на него мяч и получил им же по лицу.       Увиденное не на шутку испугало тренера Наоя, в то время, как Некомата-сенсей лишь по-доброму улыбнулся. Появление предыдущего капитана команды на игре поспособствует поднятию боевого духа, что сейчас было очень даже кстати.       – Эй, Кенма! – вскрикнул Такетора, – Там Куроо!       От сложившейся ситуации Козуме испытывал раздражение и сердитый взгляд был тем максимумом, который он мог предоставить сейчас в адрес Тетсуро в качестве приветствия. Что, чёрт возьми, он здесь забыл?! Кенма решился на побег, но он не был готов к тому, что Куроо будет тем, к кому он в конечном итоге прибежит.       – ОТЛИЧНЫЙ ПАСС, КАПИТАН!       Кенма жалел, что мяч попал в Хайбу. Лучше бы он размозжил довольную улыбку на лице Куроо.

***

      Тренер Комаэ берёт для команды первый тайм-аут, оповещая всех о своём решении при помощи свистка. Счёт 20:15 в пользу Некомы. В лидерство ребят вывел Такетора, благодаря трём последним мячам, забитым под ряд.       – Я смотрю, появление Куроо влияет на вас положительно, – заключил Некомата-сенсей, обращаясь к Ямамото.       Кенма же нарочно держался к Куроо спиной, чтобы последний не попадал даже в его поле зрения, но игнорировать Тетсуро всецело было тяжело, особенно, если учитывать его постоянные переклички с Торой через всё игровое поле.       – ЯМАМОТО, СУПЕР!       – СПАСИБО, КУРОО-САН! КАК ДЕЛА У ТЕБЯ?       – ЛУЧШЕ НЕ БЫВАЕТ! ПРИШЁЛ ВОТ ПОСМОТРЕТЬ, КАК ПОЖИВАЮТ МОИ ШАЛОВЛИВЫЕ КОТЯТА! РАЗБАЛОВАЛИСЬ ТУТ, ДА?       Кенму Куроо тоже не оставил без внимания.       – ОТЛИЧНАЯ РАБОТА, КАПИТАН КЕНМА!       Козуме недовольно кривится этому комментарию. Эта похвала ему не приятна. Саднит и жжётся. Колется, словно назойливый дурнишник, прицепившийся к штанине.       Кенма касается плеча Такеторы, обращая внимание того на себя.       – Тора, сделай мне одолжение — пошли, пожалуйста, Куроо к чертям собачьим.       – Что?! – фраза эхом перекатившаяся по всему залу, сорвавшаяся не только из уст Ямамото.       – Сделай это.       – Но… Зачем? Я не хочу…       – Как твой капитан, я приказываю тебе показать твой средний палец Куроо Тетсуро.       Все застыли на месте. В воздухе воцарилась гранитная тяжесть, шелохнись — раздавит. Члены команды вопросительно переглянулись между собой, а затем глазами приковались к Кенме и Ямамото.       Такетора сутулясь и нехотя оборачивается лицом к парню, бывшему ему ранее капитаном команды, и демонстрирует далеко неприличный жест.       – ПРОСТИ МЕНЯ, КУРОО-САН! КЕНМА ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ЭТО СДЕЛАТЬ!       В происходящее трудно поверить. Вся Некома была обескуражена.       Кенма же безжизненно смотрел Куроо в глаза до тех пор, пока не объявили об окончании тайм-аута и парень не занял свою игровую позицию на поле. В глазах старшего, как и вчерашним вечером, читалась боль.

***

      Товарищеский матч закончился со счётом 2:0, вложив в копилку Некомы ещё одну достойную победу. Обменявшись рукопожатиями с игроками команды противников, Кенма поспешил в раздевалку. Парню хотелось поскорее убраться отсюда, не сталкиваясь с Куроо.       Члены команды были непривычно тихи и молчаливы с момента первого тайм-аута, но Козуме знал, о чём в этот момент они все думали. Он буквально слышал, как со скрежетом крутятся шестерёнки в их головах.       Они враждуют? Да ни в жизнь! Они никогда не ссорились даже! И Кенму никак не оправдывает тот факт, что он заставил кого-то другого послать Куроо, а не сделал это сам. Что-то случилось? Неужели это из-за того, что Тетсуро учится теперь в университете?       Тишина была столь оглушительной и убийственной, что Кенма покинул спортзал толком не переодевшись и бросив напоследок своей команде холодное «Все молодцы сегодня.». Ему всё ещё было не понятно, почему нечистая принесла Куроо сюда. Ну, да, ладно. Бывший ученик просто пришёл навестить свою школу, учителей, тренеров, друзей — ничего странного. Бывший капитан волейбольного клуба пришёл навестить свою команду и попал на тренировочный матч — не удивительно вовсе. Да только, разве же он забыл, что произошло между ними вчера и просто решил вести себя, будто ничего и не было?       Кенме хотелось домой. Всё. Больше ничего.       Парень решил уйти со спортзала и школы через чёрный ход, который никто и никогда толком не использовал. Столкнуться с кем-то по пути, а особенно с Куроо, Козуме не хотелось от слова совсем.       – Кенма.       В мыслях Козуме проносятся воспоминания об омикудзи. Вот оно — великое благословение, блять.       Конечно же Тетсуро предугадал действия своего друга и знал, что тот уйдёт не через главный выход — довольно ожидаемо. Куроо — единственный человек, который хорошо знает Кенму. Сам Козуме о себе столько не знал, как Куроо. Бесит.       Подавляя в себе раздражение, Кенма лишь тяжело вздыхает и продолжает идти прочь, не оглядываясь.       – Кен! – поспешив Куроо опережает приятеля и преграждает собой ему путь, – Постой!       – Что надо? – голос младшего звучит крайне раздражённо. Он уже и забыл, как это здорово, когда Куроо был рядом с ним, потому парнишка был переполнен одновременно и радости, и страха, находясь с ним в непосредственной близости. То, что ещё не так давно было привычным и смахивало на ежедневную рутину, сейчас больше смахивало на минное поле. Кенму резко бросило в жар. Ему бы следовало всем своим естеством ненавидеть Тетсуро за всё, через что младший вынужден проходить по его же вине, но ни с чем не сравнимый и до боли знакомый аромат геля для стирки одежды «Миёши», смыкающейся вокруг Кенмы ароматной лозой, усыплял его пыл и гнев, и в отместку пробуждал всем известных бабочек в животе. А это именно то, от чего Кенма изо всех сил бежал прочь.       Куроо же крепко, но не настолько сильно, чтобы причинить боль, берёт младшего за руку, за что получает от последнего неудовлетворительную оценку в виде озлобленно взгляда. Кенма смотрит прямо в тёмно-коричневые глаза брюнета, излучающие любовь, и это самый нежный взгляд, который он когда-либо видел у своего закадычного друга. Сердце Кенмы дрогнуло.       – Куроо…       Кенме уже больше никогда не договорить до конца того, что он намеревался выдать как на духу, и сказать ведь было что. Его лишило такой возможности тёплое касание мягких губ Куроо, которое он ощутил вдруг на своих. Вот так просто — нежный поцелуй губы в губы.       Первое, что проскользнуло в мыслях — самое нелепое, что могло бы прийти в голову, но с другой стороны, что ещё может прийти на ум, когда подобных вещей ты не ожидаешь от слова совсем — то, что, должно быть, Куроо оступился или как-то не рассчитал, наклонившись к Кенме, и это вышло типа случайно, но когда в последующую секунду младший понял, что они целуются, и о, Боже, о, Боже, да, Куроо целует именно его, губы Кенмы задрожали ещё сильнее. Парнишка чувствовал себя заблудшим котёнком, которого уличная жизнь потрепала немало и научила, что доверять никому нельзя — от того, как ему казалось, он и дрожал. Если до этого сердце Кенмы колотилось, то сейчас оно и вовсе било в набат, словно узник звавший кого-нибудь себе на помощь для освобождения из грудной клетки. Исконно бунтарский, протестующий нрав Кенмы ломался под натиском сложившейся ситуации, крошился в доли секунды, словно безе в тисках. Пленённый ощущениями в какие-то моменты юноша забывал дышать, а по венам с током крови разливался вязкий горячо-медовый токсин, сковывающий, связывающий по рукам и ногам. Что-то происходило. Что-то рушилось и одновременно возрождалось из пепла, словно птица Феникс. Это был ускоренный ревёрс видеозаписи взрывной волны, на котором сокрушительный ядерный гриб собирался в одну точку и исчезал. На планете Козуме магнитные полюса менялись местами — неизбежная аномалия. И тем не менее, на протяжении всей жизни во всех, даже несущественных, ситуациях, вызывающих у Кенмы тревогу, первым к чему он прибегал был побег — главным было дёру дать, а сейчас он не мог и полушага ступить. Не хотел заставлять себя делать это. Он попросту пьянел от присутствия Куроо, как и от его горячих касаний губ…       Куроо отстраняется резко, рвано и как-то даже грубо. В его глазах теперь читается испуг.       – Бля, я… Кенма, я… Я не должен б… Прости…       Речь Тетсуро остро разрезает пространство вокруг, а всепоглощающая истерия зайлоновой нитью прошивает хрупкое тело Кенмы. Парнишка смущенно прикрывает ладонью свои уста, скрывая за ней нелепую улыбку. Ему тяжело прийти в себя — перед глазами то и дело, словно файлы при копировании с устройства на жёсткий диск, проносились кадры их поцелуя. Этот поцелуй Кенма не забудет никогда.       – Кенма? – Испуг Куроо неподдельный, он никак не может отвести от Козуме встревоженных глаз. И сейчас кажется, что он, Куроо, именно тот, кто бы дал дёру.       Юноша тянет Тетсуро за рукав, печально улыбаясь.       – Ты по этому меня избегал, ведь так?       – Д-да…       Уличённый в правде, Куроо опускает взгляд вниз. Перед глазами Кенмы предстала сама робость во всей своей истинной и чистой красе. Смущение, боязнь быть не понятым или жестоко осуждённым вперемешку с отвагой и смелостью открыть себя миру таким, каким ты являешься, читались на лице брюнета. Кенма считывал каждое изменение — выражение лица, форму складок на одежде, изгиб руки неловко потирающей шею — в этом было некое наслаждение. Куроо стало легче на самую толику, когда он понял, что Кенма от злости не намеревается убраться прочь. Глубокий вдох, тяжелый выдох и Тетсуро продолжает своё чисто-сердечное признание. Если сознаваться в чём-то, то делать это искренне, до самого последнего правдивого слова.       – Я стал замечать это за собой уже давно… Был крепко уверен в том, что ты для меня больше, чем просто друг, но понять это я смог лишь тогда, когда остался без тебя. Помнишь, я говорил тебе, что вступил в футбольный клуб?       Кенма едва ли заметно кивает. Говорить красиво — не его конёк, но умением слушать, понимать и прощать других природа не обделила. Так, по крайней мере, говорил не один учитель, давая парню характеристику.       – Короче… Там ещё те отморозки. Гнать с людей беса — им как воду пить. Хотя, геев за людей они и не считают. Я вкурил это, когда перестал тусить с ними и начал общаться с Бокуто, — Куроо выглядит так, словно только что проглотил ещё живую макрель, — Я… Мне кажется, я бы никогда не смирился с тем, кем я по факту есть, потому что я боялся, мне было слишком страшно самому себе в этом сознаться. Меня каждый день труханило, что пацаны каким-то образом узнают обо мне, я боялся сам себя и того, что моё отношение к тебе может разрушить нашу дружбу, или что этим я как-то смогу навредить тебе, а это — мой самый большой страх.       Слова Куроо метелицей вернули Кенме воспоминания о нём самом, когда он весь зарёванный и от страха трясущийся, словно котёнок на зимнем сквозняке в подворотне, валялся на полу своей спальни и никак не решался признаться себе в своих чувствах к другу детства. Козуме понимал опасения и переживая Куроо, как никто другой в этом мире.       – Но так, как я полный придурок, мне и в голову не пришло то, что игнорировать тебя — не лучшая идея и вовсе не выход из сложившейся ситуации. Я не подумал, что это лишь усугубит всё, послужит началом конца нашей дружбы. И понимать это теперь намного больнее, чем нежели вести внутреннюю войну с самим собой.       Кенма снова кивает.       – Да, ты — идиот. Полный.       – Чёрт, и спорить даже не буду, – от этих слов Куроо не смог сдержать улыбки. Кенма сам по себе милый, но отчитывая Куроо, он казался ещё милее.       – ...Ты же ведь знаешь, и знал всегда, что ты можешь со мной поговорить обо всём, абсолютно, ведь так? Я бы принял и понял всё. Ты же знаешь это?       Брюнет снова тупит взгляд и мрачнеет на глазах.       – Да, это и было моей ошибкой изначально, именно здесь я свернул не туда, Кен.       Некую часть пути домой парни прошли в совершенном молчании, а возникшее раннее между ними напряжение, рассеялось, словно сигаретный дым на ветру. Кенме будто с каждым шагом становилось немного легче, сбившееся дыхание приходило в норму и в груди не жгло. Тоска и ярость, сопровождающие его везде и повсюду на протяжении последних нескольких недель, не казались уже такой непосильной ношей. С присутствием Куроо всё стало в разы легче. Так было всегда. Они поговорили, Куроо многое объяснил, и это было именно то, что нужно. Да и глупо скрывать то, что сердце Кенмы при воспоминании об их первом поцелуе пело, словно жаворонок из диснеевского мультфильма со слащавыми принцессками, парящими с цветка на цветок, краше одна другой, феями и невиданными доселе сказочными животными. Хотя, с другой стороны, крохотное сердечко давало о себе знать каждый раз, когда Куроо приносил Кенме яблочный пирог или когда тот просто появлялся где-то на горизонте.       Ёшкин кот. Осознание накатило на младшего, будто морская волна прибоя. Они оба испытывали подобные ощущения. Общие интересы, то, чем они занимались вместе, взгляды, сделанные украдкой, были наполнены зашифрованным смыслом, который понимали только эти двое, намеренно сделанные якобы случайно прикосновения имели в своём значении для Кенмы поддержку, утешение и защиту от всего мира. Парни всегда держались вместе, как и что бы там ни было, и лишь чёртово расстояние смогло пролить свет для них двоих на правду, заставив признаться самим себе в том, что в действительности происходит уже довольно длительный период времени. Кен мог бы точно так же, как это уже сделал Куроо, признаться ему в своих чувствах.       Правда, было ещё кое-что, что не давало Козуме расслабиться полностью. Прочистив горло после долгого молчания, младший задаёт вопрос на который бы хотел и в то же время не хотел получать ответ.       – Так что на счёт Киёко?       Куроо ошеломляет услышанное. Он позабыл уже, что они вообще подымали эту тему.       – Мы посещаем одни и те же лекции, и, пожалуй, это единственное, что нас объединяет. Когда я ещё загонялся по поводу своей сексуальной ориентации и того, как ко мне в последствии отнесутся сокомандники, я думал, что смогу… Замутить с ней или что-то типа того, хотел посмотреть, изменит ли это… хоть что-нибудь, – Куроо хмурится, нелегко всё же делать это чистосердечное, – да только, в конечном итоге, всё лишь стало хуже. Я чувствовал себя паршиво изо дня в день всё сильнее от того, что пытался строить из себя того, кем не являлся в действительности.       Кенма уставился на Куроо в недоумении.       – Ты и Киёко… Вы разве не…?       – Нет! Нет, она… она — просто друг. Не думаю, что я бы смог запасть на неё, даже если бы сильно постарался.       Тетсуро издаёт краткий грустный смешок.       – Самое забавное, что именно она заметила, что что-то типа не так со мной. Мне даже кажется, что она узнала о том, что я гей раньше, чем я сам о себе это понял. Как-то я решил выйти погулять, чтобы набраться с Бокуто в хлам, и в тот вечер он сказал мне одну такую фразу, после которой я понял, что больше не хочу бежать от себя. Я осознал, что не хочу бежать от тебя, – тяжелый выдох и задушевность вступает в силу, – мне жаль, что я поступил так с тобой, Кенма, мне, блин, так жаль! Прости меня, прости за то, что заставил тебя проходить через ад эти несколько месяцев. Наименьшее, что я мог сделать, чтобы хоть как-то исправить свои ошибки — вернуться домой, встретиться с тобой и сказать…       Остановившись на переходе, ведущем к станции Широканедай, младший оборачивается и пристально смотрит Куроо в глаза, пытаясь зрительно отыскать желанный ответ в их глубине.       – Сказать мне что? – спрашивает Кенма мягко, хоть уже и догадывается, что именно он сейчас услышит в ответ.       Щёки Куроо заливаются румянцем. Парни стоят, как вкопанные, посреди перехода. Люди потоками снуют мимо ребят в обе стороны, как покидая, так и направляясь на станцию, словно не замечая их, словно эти двое невидимы. Они шли, разговаривая, так долго, что лишь сейчас Кенма заметил, что солнце уже стремилось за горизонт, по пути окутывая всё, к чему прикоснётся, тёплым оранжевым оттенком. Парнишку никогда особо не волновали цветовые изменения вечернего неба, но сейчас он не стал бы и спорить о красоте и совершенстве этого момента.       – Что я люблю тебя, – сознаётся старший, произнося наконец-то то, ради чего он всё это и начал, – и всегда любил.       Кенма робеет, от услышанного его сердце пропускает удар, а затем начинает биться в стократ сильнее прежнего.       – Я тоже… Кажется.       – Ась? – озадачено спрашивает Куроо, склонив в недоумении на бок голову.       Младший сердито вздыхает.       – Я сказал, что тоже люблю тебя. Ты всё слышал, не заставляй меня повторять это снова, это смущает!       Уголочки губ Тетсуро радостно тянутся вверх, вырисовывая на его лице счастливую улыбку.       – Правда?       – Да! – Кен отворачивает голову от Куроо, чтобы скрыть от него свою улыбку, – А теперь, пожалуйста, поехали домой уже, я замёрз, как собака.       Без особого удивления, Куроо достаёт что-то из своего рюкзака.       – Кем бы я был после этого, если бы не приберёг для тебя тёплую одежду?! Я так и знал, что ты не наденешь куртку.       Предаваясь размышлениям, Куроо аккуратно надевает на Кенму свою толстовку серого цвета, теплоте которой младший несказанно рад. Тетсуро нежно проходится пальцами по волосам Кенмы, укладывая их и поглаживая его за ушком.       – Могу я… Могу ли я взять тебя за руку?       Щеки Кенмы становятся краснее красного — невероятно, но факт.       – Господи, да прекрати меня смущать, ты такой няшный сейчас, я не могу просто, – протестует Кен, но всё же прижимаясь к нему самостоятельно вкладывает свою маленькую ручонку в сильную руку Куроо, которая, к слову, идеально подходит.       – Я люблю тебя.       – Тсс, заткнись.       – Я очень тебя люблю.       – Я сейчас уйду, оставив тебя здесь одного.       – Я ЛЮБЛЮ КЕНМУ!!! – что есть духу, выкрикивает на всю станцию Тетсуро, на возгласы которого оборачиваются несколько людей, а Кенма выдёргивает из рук любимого, как ошпаренный, свою руку и убирается от него куда подальше, делая вид, что он и вовсе не знает этого чудака.       Люди, оказавшиеся в тот вечер на станции, невольно стали очевидцами забавной сцены: долговязый парень гонится через толпу за мальцом, выкрикивая громко на ходу всевозможные извинения и лучезарно при этом улыбаясь, выказывая своим видом, что на самом деле он рад совершенным шалостям и ему ничуть не стыдно за них.

_______________________________________________________________________________

      *Якитори — японское блюдо из кусочков курицы, поджаренных над углями на бамбуковых шампурах. Возвращаясь с работы, люди часто покупают пиво и якитори по пути домой.       *Такояки — популярное японское блюдо в виде шариков из жидкого теста и начинкой из отварного осьминога и других ингредиентов.       *Тайяки — японское печенье в форме рыбки. Наиболее популярная начинка — джем анко из бобов адзуки. Также используются такие наполнители, как заварной крем, шоколад или сыр. Также встречаются тайяки с окономияки, гёдза или колбасой.       *Карумеяки — японский вид десерта, который состоит из сахара, яиц и соды.       *Зайлоновая нить — самая прочная нить в мире, изобретённая, к слову, японцами.