С того света

      Я… правда смогу? Ради неё, ради нас, пойти на такое? Я поднял пистолет к глазам — тут же захотелось отбросить его куда-нибудь в траву, чтобы никто, в том числе я, не нашёл. Но рука осталась неподвижной. Если это действительно нас спасёт, надо перешагнуть через все, что я накопил за эту неделю, через себя. Как только встретимся, я ей обязательно объясню. Наверное, это действительно мой последний шанс.       — Я знаю, ты сможешь сделать правильный выбор. — Юля встала и, последний раз проведя рукой по моей голове, пошла к лесу. — Удачи, — она обернулась, прежде чем исчезнуть за кустом.       Оставленный в одиночестве, я поднялся, сжимая в руках пистолет, и побрел к берегу. Точнее, дошел до последнего дерева, сжимавшего корнями песок, и спрятался за ним. Лена сидела на песке спиной ко мне, смотря куда-то вдаль. Поднявшийся речной ветер трепал её волосы.       — Прости, Лена. Прости, если сможешь. Мы ещё встретимся. Обещаю. — Я прошептал так, чтобы она не услышала, прижимая курок ко лбу.       Затем перегнулся и прицелился. Всего одно нажатие — и всё закончится. Я закрыл глаза и вдавил спусковой крючок. Макаров стрелял не так, как в реальности — ни вспышки, ни хлопка, ни отдачи, слово какой-то лазер. Я снова скрылся за деревом, зажмурившись, и сидел так ещё несколько минут, прежде чем набрался сил, чтобы посмотреть назад. Пляж был пустой, ни следа от Лены не осталось.       Я бросил пистолет со всего размаху в высокие заросли травы и побежал к остановке. Мимо деревянных домиков, мимо площади с нелепым памятником, мимо всего, лишь бы больше не видеть этот лагерь, лишь бы не вспоминать, что я сделал. Я стрелой залетел в икарус — и тот моментально сорвался с места. Я повалился на прорезиненный пол и сжался в комок, словно забитая дворовая собака.       Меня трясло изнутри, а в голове один за одним всплывали воспоминания из двух смен, которые перемешались в единое месиво из цветов и образов. Всё же, ничего не изменилось. Я остался таким же слабым и беспомощным подростком с грузом нестерпимой вины на шее и призрачной мечтой впереди.       Перед глазами возникли стакан с водой и пачка белых таблеток — я сразу узнал снотворное. Непонятно, как оно появилось рядом, но мне было плевать. Я на автомате выдавил таблетки, сколько смог, и закинул в себя, едва протолкнув в желудок вместе с водой. Похоже, хотя бы одно желание осуществилось, потому что вырубило практически моментально.

***

      Как часто вам снился сон, где вы обретали то, что искали на протяжении всех прожитых лет? И как часто он растворялся в утреннем шуме проезжающих машин, оставляя после себя тоску и грусть? Теперь пробуждение было гораздо более быстрым, чем обычно. Просто в какой-то момент я почувствовал, что запахи автобусного салона сменились затхлым и спёртым воздухом комнаты, которую давно не проветривали. Ощущение пионерской формы на теле, которая за неделю будто вросла в меня, сменилось ощущением старого одеяла и весьма неудобной позы.       Первой мыслью было ни в коем случае не открывать глаза. Где-то внутри всё ещё теплилась надежда, что я до сих пор лежу на подушке, чуть отдающей суровым советским отбеливателем, обнимая сопящую рядом Лену. Никто никогда не умирал, у нас впереди ещё целый день, а последний Икарус приедет очень нескоро. Разумеется, рука нашла лишь пустоту и рваные обои вместо пионерки. Я открыл глаза, некоторое время бесцельно пялился в закопчённый потолок, заново вдыхая знакомый воздух, затем откинул сероватую ткань и сел, окидывая ещё мутным взором комнатку.       Голова буквально раскалывалась на части, словно в виски вбивали сотню маленьких гвоздиков, а то и больше. Когда боль чуть стихла, я осторожно осмотрелся, стараясь не двигаться резко. Вещи остались на своих местах, словно я и не убегал из квартиры в полубредовом состоянии. Комп тихим жужжанием приветствовал моё возвращение в родной мир, мусор на полу всё так же валялся где попало. Я приложил ладонь к запястью, отметив возвращение знакомых шрамов на место. А потом я разом вспомнил всё.       Горло будто сдавило чужими руками. Не помня себя, я добежал до ванной и согнулся над раковиной. Меня наверняка бы стошнило, если бы я хоть что-нибудь съел вчера. А так я ожесточённо боролся со своим телом, крепко зажав рот. Не помню, сколько длилось такое состояние, но в какой-то момент меня отпустило.       Шатаясь, я подошёл обратно к столу и дрожащей рукой толкнул мышь вперёд. Экран монитора тут же атаковал глаза белым окном браузера, по которому неизменно шли чёрненькие буквы ошибки. Но я искал не это, а время в правом нижнем углу. Если верить моему старому другу, прошло примерно восемь часов с того момента, как я лихорадочно рылся в кармане, ища мелочь на билет.       Я упал обратно на кровать, и голова взорвалась новой вспышкой боли. Впрочем, внутри во сто крат больнее. Выходит, это был сон? Столь подробный и реалистичный? Иначе как прожитая мной неделя уместилась бы в одну ночь? И почему я так много помню?       Это не может быть сном, не может быть совпадением или случайностью. Я слишком многое потерял, чтобы всё так закончилось. Чего бы это ни стоило, сколько бы времени ни прошло, я буду искать Лену, буду и найду. Ведь я… нет, мы обещали друг другу встретиться. Это не может завершиться так, просто не может…

***

      Дни идут за днями, то же и с неделями — наверное, так и должно быть? Скорее всего, я придумываю себе своё время чтобы не увязнуть совсем в пучине неизвестности. Часы невольно становятся той вещью, на которую одновременно и страшно, и нужно смотреть. Я разглядываю сеть трещин на потолке, переходя взглядом от одной веточке к другой. Натыкаюсь на логическое завершение разветвлений. Конец. Финиш. Смерть.       Выдыхаю облако дыма в и без того прокуренный воздух квартиры и начинаю заново. Как давно это превратилось из процесса убивания времени в своеобразный ритуал? Как давно я ехал в Икарусе сквозь время и память, судорожно пытаясь проглотить таблетки, словно могу заглушить ими боль? Как давно я умел любить и верить? Как давно я вернулся к курению? Возможно, дело даже не в том, что я так сильно хочу найти самого дорого мне человека, что от этого сносит крышу, вовсе нет. Просто…       Который раз во время путешествий по веткам замысловатого дерева ловлю себя на едкой мысли, что я что-то делаю не так, или сделал ранее, или прошел мимо и не заметил. Благословенен тот, кто умеет ждать, но я никогда не отличался выдержкой пустынного снайпера, а потому с каждым часом, с каждой минутой, секундой, одиночество, которое обещало закончиться, давило всё сильнее.       Я протягивал руку с продольными шрамами на запястьях к развилкам трещин и видел, как полуденное солнце нещадно печет площадь с этим странным и на первый взгляд совершенно лишним памятником, как от идеально вымытого пола в столовой отражается растущая за окнами зелень, буйству которой позавидует любой заповедник. Видел все тропинки, дорожки, округлые и треугольные домики. Видел всё — но не видел главного.       Куда подевалась та темноволосая девочка, которая так неловко отбивала воланы и, краснея до цвета помидора, закрывалась от меня книгой при любом слове? С этим вопросом вы можете обратиться к кому угодно на этой планете, к любому встречному, но только не ко мне. Потому что я не знаю.       Да, чёрт возьми, не знаю. Сейчас моей внимательности к лицам прохожих, возможно, позавидует сам Холмс, а меня давно пора вписать в книгу рекордов Гиннеса по запоминанию людей, но какой в этом смысл, если я не могу найти одного-единственного человека. Я смотрю в сторону беловато-желтого от грязи ящика на столе и обреченно отворачиваюсь. Интернет давно себя исчерпал в этом вопросе, особенно учитывая то, что ни одной фотографии Лены у меня нет, да и откуда ей взяться? Конечно, я настолько детально помню её образ, что мог бы нарисовать всё до мельчайших подробностей, если бы этими кривыми руками мог хоть ровную линию провести.       А теперь я сжигаю в день до двадцати сигарет самой говёной и дешевой марки, которую смог найти в ларьке через дорогу, потому что сил нет ходить куда-то дальше. Или нет желания? Я снова запутался. Перекатился на другой бок и уставился полузакрытыми глазами на прореху в обоях.       Вчера поймал себя на мысли, что, даже если увижу в новостях фотографию Лены в колонке о происшествиях и катастрофах, всё равно станет легче. Я буду знать, что она есть, что она реальна, что это не моё воспалённое воображение. Что моё ожидание, окрашенное в квартирные тона, имеет смысл. И лишь от одной мысли об этом стало так страшно, что я чуть не вырвал клок волос в попытке успокоиться. Есть ли в этом мире более жалкое существо, чем я?       Может, я давно знаю ответы на все свои вопросы, а может и не знаю, а может мне сказали, но я старательно не запоминал, а может, а может… Сколько в моей реальности существует этих «может»? Наверное, столько, сколько веток расходится сейчас над моей головой, или больше в сотню раз.       Сигарета дотлела до фильтра, замечаю это в последний момент и лениво тушу её о металлическую ножку стола, сбрасывая в специально приготовленный для этого пакет сока, срезанный наполовину. «Пусть в вашей жизни всё будет хорошо!» — гласила пёстрая надпись на его боковинке. Наверное, именно потому я срезал так, что она сейчас гниёт на городской свалке.       Может ли меня что-то воодушевить, если я даже не нашёл этот чертов лагерь на картах? Наверняка мне следовало развесить стикеры, фотографии, какие-нибудь значащие факты на огромном куске фанеры, и прибить это к стене, пафосно соединяя красными нитками что-то похожее или вытекающее. Как во многих фильмах. А в итоге всё моё расследование завершилось трёхчасовыми прыжками от сайта к сайту, пока я не открыл историю браузера и не бросил это дело.       Ищите, и дано будет вам — стало быть, я плохо искал?       Я не считаю, сколько времени прошло — пусть это делает за меня кто-то другой, возможно, ему повезёт больше. Если суммировать всё, через что я прошел, можно ожидать от человека что угодно, но только не такой апатии. Я смотрю на ладони и вспоминаю как отдавался в них холод пистолета, вспоминаю жертву, которую принёс во имя счастья. Чьего счастья?       Я прячу лицо в подушку, ухожу от этих воспоминаний, но одновременно держу их на коротком поводке, чтобы не потерять. Потому что они есть всё, что удерживает меня над пропастью. Я вернулся к фрилансу лишь для того, чтобы не помереть с голоду и дождаться своего счастья. Но чем больше я работал, тем больше осознавал, что во мне что-то меняется. Это было словно привыкание к неизбежному, словно постепенное смирение с правдой, которую я и так знал.       И в какой-то момент я сдался. Я устал ждать. Устал верить. Устал смотреть в завтра и не видеть её. Даже если я когда-то встречусь с Леной — что дальше? Я осматриваю свою квартиру и понимаю — нам ничего не светит. Никакая радость от долгожданного воссоединения не способна перевесить то, чем я стал за всё прошедшее время. Я стрелял в неё, я разрушил то, что мы вместе строили.       Какая разница? В конце концов, это был сон. Просто обычный сон. Я дотягиваюсь до полупустой пачки и достаю очередную сигарету. В моём мире нет больше ни белого, ни чёрного, ни радости, ни грусти, ни хорошего, ни плохого. Лишь серый потолок, расходящийся одинокой паутиной трещин. Это то, что осталось от нас. То, что я заслужил.

***

У каждой истории есть начало. У каждой истории есть своя канва, синопсис, содержание, ключевые моменты, прологи и эпилоги. Каждая история оставляет у нас в душе частичку себя. Из этих частичек складывается наше воображение. Мы учимся по-другому смотреть на мир, оценивать его с разных сторон, и каждый раз открывать что-нибудь новое. А потом… Мы начинаем писать истории сами. Чтобы рассказать остальным, что мы не успели, не смогли, или побоялись сделать. Чтобы они прожили свою жизнь чуть лучше, чем мы. Но в одном мы бессильны. Мы не можем оставить историю неоконченной. У каждой истории есть конец. В том числе и у этой.