Ten Thousand Lines

Луи уже месяц ходил к Гарри-Кэтрин, лежащему в коме. Виктория говорила, что его походы помогают Стайлзу, что его показания становятся всё лучше, но Томлинсону было наплевать в данный момент. Нет, вернее, это, конечно, было прекрасно для здоровья кудрявого и давало надежду на его выход из комы, но шатену не помогало. Его могла понять только мать кудрявого. Для врачей сейчас брюнет был просто очередным пациентом в коме. Да, до этого его случай был необыкновенным, но сейчас это просто овощ для них. Кроме автоматических посещений, наблюдений и подведения итогов им ничего не приходилось делать. Это только их работа. Для них Гарри-Кэтрин — никто. Луи же уже сходил с ума. Тот, кто сам не испытает такого, никогда не поймёт. Не узнает, как это - каждый день приходить к человеку, который, возможно, никогда не очнётся. Сидеть на его кровати и рассказывать про свой день, зачастую перевирая и скрывая многие моменты. Не мог же Томлинсон признаваться в том, что жизни-то у него сейчас почти и нет: он всё делает на автомате (так же отлично), но абсолютно без интереса и души. Его мелодия так и не закончена, а ночи, включавшие себя сон, даже не начаты. Через две недели после того, как Гарри-Кэтрин впал в кому, парень мучился бессонницей, иногда беззвучно рыдая в подушку от безысходности. Он не мог больше сдерживаться — человек, который первым зацепил его и которому он раскрылся, уже столько времени находился в коме. Шатен понимал, что ужасно много людей ждут близких и по несколько лет, но он их просто их не понимал. Наверное, они — очень сильные люди. Он привык думать, что является очень сильным человеком. Ставя себя мысленно на пьедестал и называя всех слабыми личностями, он, наверное, неправильно осознавал действительность. Одно дело — иметь хороший вкус и жизненные ценности, другое — со стойкостью принимать жизненные вызовы. Вот Виктория была очень сильной: её мать была шизофреничкой, а она всё так же стойка и полна решимости помогать всем, чем может. А что Луи? Челси была его бабушкой, и, признаться, между ними никогда не было того, что бывает между старшим и младшим поколением. Он любил её, нет сомнений, но она просто не была ему так близка. В детстве она много проводила с ним времени, а потом всё меньше и меньше. Перед болезнью, они болтали о чём-нибудь, она готовила ему пирожки, но они вполне нормально жили друг без друга, не умирая от тоски. Такое просто бывает. И когда всё обнаружилось, младший Томлинсон, конечно, был в печали, ему было жаль бабушку. Но всего того, что пережила его мать, ему не пришлось пережить. Он просто прошёл через это куда лучше. Но не потому что он сильнее. Сейчас он это прекрасно понимал. Шатен избивал ночью свою подушку, позже оплакивая её слезами, которые, казалось бы, скоро должны уже иссушиться. Он не знал, откуда у него такое отчаяние. Неужели все друзья так страдают за своих друзей? Что ж, тогда, наверное, только лучше от того, что он так обособлялся — переживать такое несколько раз он бы не смог. Он слабак. Единственное, что он сейчас мог делать — это скрывать правду от Гарри-Кэтрин. Его состояние куда хуже, зачем портить его своими истериками. Родители видели всё это и понимали, что происходит. Но помочь им было нечем. Попросить сына прекратить так переживать? Как будто это поможет. Да и надежда на улучшение состояния Стайлза всё-таки теплилась в их сердцах. Правда, Виктория решилась отвести Луи однажды к психологу, но результатов это не дало. От того, что парень выговорился, ему легче совершенно не стало. Кудрявого к реальности всё равно этим не вернёшь. А значит, это ничем не может помочь. И вот был вторник месяца, названия которого Томлинсон сейчас уже не помнил. Он знал только то, что сейчас он только играет в себя. Того Луи, который был несколько месяцев назад, точно не было. Сейчас был только жалкий призрак того человека. Да и что скрывать, он сейчас вообще больше походил на зомби, чем на живое существо. Как он не пытался скрывать синяки под глазами, у него ничего не получалось. Тщательно уложенные волосы тоже не отдавали нормальностью. Казалось, и погода стала ему под стать. Или парню так казалось? В любом случае, посеревшие от усталости голубые глаза видели вокруг только слякоть и грязные оранжевые листья, плавающие по лужам. Вообще-то, он любил осень. Очень любил - она нередко становилась его вдохновением. Но сейчас это разноцветное время года просто потеряло для него свои краски. Создавалось впечатление, что кто-то наложил «сепию» на контактные линзы и надел их на Томлинсона. Но тогда бы они смылись с потоком слёз, правильно? Серое небо гнало парня в больницу, как бы говоря «не смотри на меня и не оценивай, я стараюсь, как могу, и ты давай спеши к нему». Луи так и поступал, запрыгивая в пустой вагон поезда и садясь около окна, и затыкался наушниками от тишины, нарушавшейся только звуками отправляющегося железного монстра. Пейзажи сменялись прямо за окном, выдавая лучшее, что могут, а шатен видел только коричневые деревья. Зачастую они были с жёлтой листвой, но у парня же была плёнка из «сепии» перед глазами, поэтому что он мог поделать с настигнувшим его дальтонизмом? Это меньшее, о чём сейчас можно волноваться. Захочет — потом когда-нибудь увидит зелёные макушки деревьев, но что-то подсказывало, что это случится не раньше, чем он увидит зелёные глаза Гарри-Кэтрин. Этот оттенок — самый красивый, ради него стоит сбросить скучный фотоэффект с уставших глаз. Его остановка. Он спрыгивает с поезда на платформу вокзала и провожает взглядом удаляющийся вагон, в котором ехал. Почему-то он не удивлён, что ехал совершенно один. Поскольку погода не позволяла носить любимые конверсы, он шлёпал по лужам резиновыми сапогами в шотландскую клетку. В наушниках Брайан Молко боролся за солнце*, а Луи было плевать на жёлтое пятно в небе, которое в Лондоне всегда было прикрыто завидующими такому вниманию серыми облаками. Томлинсон, усмехнувшись, подумал, что это слишком похоже на людскую жизнь, где серая масса всё время пытается скрыть ярких людей, чтобы они не пестрили на их безынтересную жизнь. С этой и ещё парой песен Placebo он добрался до больницы за десять-пятнадцать минут. Он не считал. Охранник кивнул, и шатен прошёл в казавшийся ему раньше красивым сад. Сейчас он был всего лишь территорией перед больницей для него, не больше. Здесь сейчас не встретишь кудрявого ангела, а это единственное, что требовалось сейчас Луи от него. Он бы многое отдал за то, чтобы к нему подошло это чудо и заговорило с ним своим прекрасным голосом от женского лица. Сравнить Стайлза с прекрасным деревцом, да, он скучал по этому. Если тот очнётся, он попросит его временно покрасить кудри в зелёный цвет специальным баллончиком, одеть любимые коричневые штаны и футболку в цвет. Тогда Томлинсон обязательно сфотографирует его с изящным деревцем и распечатает. О, да, обязательно распечатает. Но ни с кем не поделится, фото будет только у него в комнате. Ну, и Гарри-Кэтрин он тоже даст копию. А может, и оригинал... Дело лишь в том, а очнётся ли его кудрявое совершенство? Он очень старался верить в это. Он понимал, что чувствует что-то к Гарри-Кэтрин. Это «что-то», определённо, было очень сильным. Луи пытался уговорить себя, что это то, что чувствуют друзья, потому что он не знал, что друзья должны чувствовать. Но также он помнил поцелуи и сам же понимал, что друзья не целуются, и им не сносит так голову, как это произошло с ним. Два поцелуя, таких разных, но таких необыкновенных. Тем более, Томлинсон часто не мог оторваться от Стайлза. Хоть он выглядит очень болезненно, но он до сих пор так же прекрасен. Шатен готов вечно им восхищаться. Но выдержит ли он столько только с этой красотой, без его прекрасного голоса и таких разных, но любимых им личностей? Луи ничего не знал. Впервые жизни он был настолько беспомощен. *Placebo - Battle For The Sun