From the past to the future

      Аромат благовоний из подвешенных по всему залу позолоченных курильниц пропитал её собранные в пучок косы, проник под кожу и сжатые веки, играл с её одеяниями, некогда пахнущими луговой травой и эльфийским корнем. Тихий звон колокольчиков из соседнего помещения играл причудливую, ненавязчивую музыку, служащей для успокоения и отвлечения от ритуала.       Но это всё было лишним. Все эти воистину царские атрибуты и украшения вызывали только ещё большее волнение. Эллана сдерживалась изо всех сил, которых и так было мало после нескольких дней без сна, проведённых в одиночестве ради духовного и морального очищения, отречения от повседневных потребностей. Однако, выходило это плохо, и время от времени, чтобы заглушить гулкую боль, она царапала ноготками сжатых в кулаки пальцев ладони.       Она чувствовала только один запах — вызывающий слёзы и рвотные позывы горящей собственной кожи. И слышала только два звука — скрежет острого деревянного наконечника и собственное сердцебиение.       Чуть склонившись вперёд, напротив сидящей на коленях Лавеллан стояла взрослая эльфийка в тёмно-синих длинных одеяниях. Её светлые волосы, украшенные золотыми тонкими цепочками и заколками с инкрустированными голубыми камнями, снежной лавиной, искрящейся на утреннем солнце, спускались по плечам и рукам, завиваясь на концах. В немом заклинании шевеля губами, она держала в руке тонкую деревянную палочку и её заострённым концом, раз за разом опущенным в глиняную чашу с тёмной смесью, выводила рисунок на лице совсем юной эльфийки.       Отдавая Эллану господам, соплеменники приговаривали, что «ей повезло», что её жизнь будет гораздо лучше, чем их. Эллана никогда не верила их словам. Она ненавидела, когда с детства её называли «особенной». Когда соседские дети могли сутками напролёт резвиться в поле и бегать по лесам, а её саму взрослые учили манерам, достойных аристократов. И она не понимала, почему её ругают и бьют по спине палками каждый раз, когда она плохим словом выражается о господах, что управляют здешними землями и эльфами. Ей хотелось только почувствовать себя простым беззаботным ребёнком.       А теперь, сидя на коленях перед одной из господствующих, Лавеллан стискивала зубы до скрежета, ощущая каждый миллиметр, проведённый иглообразной палочкой по собственному лицу. У неё не было права выбора с самого рождения. Нет, ещё раньше. Ещё до её появления на свет соплеменники распорядились её судьбой должным образом. Отдать её в рабство, чтобы заполучить хоть какое-то снисхождение со стороны господ. Какое же лицемерие. Они все — и аристократы, и её народ — вызывали сейчас в ней отвращение и сожаление.       — Подойди, Ужасный Волк, — проговорила эльфийка, выпрямляясь. И только сейчас, когда его позвали, Эллана заметила ещё одну фигуру в длинных одеяниях.       Пройдя к ним, эльф снял с головы глубокий капюшон, и Лавеллан смогла рассмотреть ещё одного господа. Его лицо выражало безразличие, а глаза были пронизаны северным холодом виданных только в книгах заснеженных горных склонов. Молча приняв глиняную чашку и палочку, он занял место эльфийки, что явно была старше его самого.       — Я надеюсь, что ты осознаёшь тот факт, что я отдаю её тебе не потому, что у меня и так довольно прислуги, — сказала та и, дождавшись короткого кивка в ответ, продолжила. — Эльгархан не стерпит её. А Андруил вовсе выставит её мишенью на охоте. Этот нежный цветок, этот подарок, будет уничтожен ни за что, — эльф снова кивнул головой, и тогда эльфийка отступила ещё дальше в сторону, отворачиваясь к ним спиной.       Эллана сразу почувствовала себя беззащитной перед этим — ещё незнакомым — господом. Эльфийка говорила с такой нескрываемой заботой за какую-то безымянную рабыню, что Лавеллан моментально прониклась к ней доверием, ощутила себя хоть кому-то нужной не только для служения. И в эту же секунду её отдали в другие руки.       Склонившись к ней, эльф макнул наконечник палочки в чашу. Юная эльфийка закрыла глаза, чтобы собраться с силами, но тут же ощутила, как её сильно схватили за подбородок, заставляя разомкнуть веки, испуганным взглядом впиться в серьёзное лицо эльфа.       — Смотри на меня, — грозным тоном проговорил он, смотря прямо на неё. — И не смей закрывать глаза.       Губы Элланы разомкнулись, но не для того, чтобы что-то сказать. Она лишь сипло втянула в себя воздух, сглотнула и снова стиснула челюсти, готовясь к звуку скрежета наконечника о кожу.       Плоть болела и горела, а травяные смеси щипали тонкие раны. В воздухе витал запах благовоний и горящей кожи. Глаза слезились от всего этого, а, в добавок, и от страха перед этим не внушающим симпатию господом.       Когда узор был закончен, когда ветви раскинули свои узоры на лбу и щеках юной Лавеллан, эльф выпрямился и отошёл, чтобы положить на каменный комод приспособления для «истязания». Эллана ощущала, как силы окончательно покидают её тело, а сознание уходит в помутнение с приходом минутной свободы. Она старалась сидеть ровно, но спину словно пронзили сотни этих самых острых наконечников, вызывая не самые приятные ощущения и боль.       — Унеси её, пока Эльгархан не вернулся, — услышала она приглушённый мелодией колокольчиков голос эльфийки. — И сам не попадись ему на глаза.       — Он не в курсе о том, что народ даровал нам её? — его голос, так же как и лицо, выражал холодное безразличие.       — Он не в курсе, что народ даровал её именно мне, — бесстрастно проговорила она, и послышался шорох подола её длинных одеяний. — Тебе пора обзавестись своими знаками, мой Друг.       — Ты же знаешь, что я этого не буду делать, — едва уловимо огрызнулся господ и явно ударил кулаком по каменному комоду, так как деревянная игла с жалобным звоном соприкоснулась с глиняной чашей.       Тяжёлая дверь закрылась, и смолкла песня колокольчиков. Эллана тихо выдохнула и наклонилась вперёд к полу, чтобы унять ноющую спину, но и это не особо помогало — она болела не меньше, чем недавно выведенный узор на лице.       — Вставай, нам надо уходить, — мимо неё прошёл эльф и даже не собирался останавливаться, если бы только юная рабыня не всхлипнула, вместо покорного «Да».       Обернувшись к ней лицом, он взглянул на неё сверху вниз. Подняв голову от плиточного пола, Эллана посмотрела на него в ответ и тут же отвела взгляд. Его глаза выражали не меньшее отвращение ко всему, что сейчас происходило, а губы искривились недовольством. Эльфийка хотела было снова посмотреть на него и ответить, что сейчас поднимется, но ею овладел такой страх, что руки и ноги напрочь отказались слушаться.       — Диртамен был бы рад подобному, — прошипел себе под нос эльф и двинулся к сжавшейся от испуга Лавеллан.       Она бы никогда не поверила, что кто-нибудь из господ — с гордо поднятой головой и грациозной осанкой, в простых, но из мягчайших тканей одеяниях и переливающимися перламутром колечками в волосах — когда-нибудь поднимет на руку раба. Пускай и ради того, чтобы быстрее скрыться с глаз, пока не пришли остальные, но ведь это было… чересчур приземлёно? Не для величавых господ, что и так редко выходили в свет, чтобы показать себя своему же народу?       Эллана прижала тонкие руки к груди, лишь бы меньше прикасаться к эльфу, что даже не обращал на неё внимания, быстрой походкой — словно несёт в руках и вправду лёгкий цветок — пересекая длинные тёмные коридоры. Пыльное от времени зеркало на покрытой фресками стене на мгновение отразило их, на веки запечатлев фигуры в себе.       Губы дрогнули от секундного созерцания своего валласлина, а пальцы снова сжались в кулаки, чтобы не начать тереть эти багровые, почти чёрные завитки на светлой коже.       Её руки не стали чище, а пятна крови и земли не перестали пачкать обугленные магией огня края рукавов и штанов. Мягкий плеск воды был слышен только у самого берега пруда, но Солас был не из тех, кто обладает скудными навыками. Он видел её силуэт в ночной тьме, видел отражение лунного диска, рябью скачущего по водной глади. Ощущал запах её волос, аромат распускающихся ночью цветов.       И он не мог не увидеть, как она старательно, но бережно кончиками пальцев отмывает засохшую — чужую и свою — кровь со лба, по памяти точь-в-точь повторяя рисунок этого убого клейма, что служит для неё гордостью и преданностью традициям народа.       Он хотел ступить на покрытый мелкой галькой берег и наблюдать за ней без всяких опасений. Хотел тем самым показать, что он всегда будет рядом, потому что попросту не может без неё. Но он знал, что это всё ложь, что лучшим вариантом будет оставить её наедине с ночной тишиной и уйти в глубины густого леса, не давая никакой надежды, чтобы потом снова её забрать.       Услышав краткий хруст ветвей, Эллана обернулась на шорох, но увидела только ворона с изогнутым клювом и красным оперением на шее, без интереса смотрящего на неё в ответ.