Самоконтроль. Или самогипноз.

      Следующий день начался для меня поздно, благо, что никто и не спешил будить. Собственно проснулся я только тогда, когда тётя пришла звать меня с Дадли на завтрак.       Вообще, конечно, между полдником и завтраком был ещё и ужин, но, каюсь, я его совершенно наглым образом пропустил. Если быть более точным — ссылаясь на предписанный мне режим, а также усталость от поездки, поел и лёг спать несколько раньше остального семейства. С, хоть и не очень доброжелательного, но согласия тёти.       На этот раз за столом было одно отличие от вчерашнего полдника. Мой братец. Из того, что я мог видеть, ему досталась самая маленькая и самая, на мой взгляд, невкусная порция. Во всяком случае бутерброды у него состояли только из хлеба и масла, в то время, как у всех остальных, ну, кроме тёти, на них сверху ещё лежал кусь ветчины или сыра. У тёти же кусок хлеба был прикрыт какой-то зеленью, типа салата. Ну, она худеет, это можно понять.       Помимо такого явного обделения едой, братец, как я заметил, сидел за столом как-то с краю, и, очевидно, чувствовал себя не особо уютно под ни на минуту не оставляющим его взглядом цербером смотрящей тёти. Что примечательно, сам он всё это время, почти столь же пристально разглядывал меня. Видя подобное, я не удержался, и, улыбнувшись, помахал ему рукой. Что заставило его, смутившись, уткнуться в свою кружку с чаем, благо бутерброды свои он уже успел умять. Ничего, не боись, мы ещё разберёмся, что ты за птица такая и какое вообще имеешь ко мне отношением, за исключением того, что якобы являешься моим братом.       В этот момент он, дёрнув головой, отбросил мешавшуюся чёлку, и я случайно заметил одну любопытную деталь. Достаточно отчётливо заметный шрам на лбу.       Мне даже интересно, что мне за версию по его поводу расскажут. Шёл, шёл, упал — разбил голову, шрам. Так что ли?       — Тётя. — дождавшись, когда на внимание этой женщины наконец переключилось на меня, я продолжил. — Скажите, а что это на лбу у Гарри такое? — и рукой куда-то в ту сторону показываю.       То есть я мог, конечно, потом попробовать самого братца порасспрашивать, но что-то мне тётя более информированной кажется. Ну и никто не запрещает потом и самого Гарри спросить, но сейчас предпочту начать с взрослых. Тем более что, в силу того, что я вроде как ребёнок, мне подобные вопросы вполне простительны. А вчера я вроде достаточно наладил отношения со всем семейством Дурслей.       Судя по виду тёти, вопрос ей не понравился, совсем. Недовольно поджатые губы, да и в целом вид такой, что будь наши взаимоотношения хуже, быть бы мне посланным. А так, хоть и крайне нехотя, словно через силу, но мне ответили.       — Когда вам был год, ваши родители попали в автокатастрофу. Ты тогда лежал в больнице, они сами — погибли, а он, — кивок в сторону настороженно и жадно прислушивающегося брата, — заполучил этот шрам.       — Поня-а-атно. — протянул я, видя, что дальше продолжать она всё равно не собирается.       Хотя ну вот нифига не понятно. Ладно, продолжим расспросы.       — А кто они были? — видя непонимание тётей вопроса, уточнил. — Ну, родители. В смысле, мама с папой?       И этот вопрос тоже, судя по виду тёти, не был желательным.       — Я же уже говорила тебе — такими же ненормальными, как этот, — небрежный кивок в сторону всё так же прислушивающегося Гарри.       — Это я понял, — нет, отставать с вопросами я точно не собираюсь. Так как вот ну ни черта ты не ответила. И да, кто же так с детьми разговаривает о их родителях? Но об этом, конечно, я тебе не скажу.       — Но вот, например, кем они работали? Или они были безработными?       — Были! — на это раз вмешаться решил дядя, которому, судя по багровевшему лицу, эти расспросы нравились ни чуть не больше, чем тёте. Хотя так рявкать на ребёнка… Ну, я мог же ведь испугаться и заикой стать. Хотя да — я покосился на братца — судя по тому, что он даже ухом не повёл, сейчас детей подобным не проймёшь. Ладно, продолжим расспросы.       — То есть, дядя, они правда что ли нигде не работали?       В ответ дядя закатил небольшую речь на тему того, какими нехорошими людьми, тунеядцами, безработными, пьяницами были мои родители. Про ненормальность речь тоже заходила. Ладно, мне-то пофиг, а вот братец как-то совсем скис. А, не, судя по случайно перехваченному взгляду, он голову опустил не от общего подавленного состояния, а всего лишь чтобы скрыть перекошенное бешенством лицо. Ладно, я слегка преувеличиваю. Может и не слегка. Но настойчивое желание вмазать дяде за подобный отзыв о его родителях там всё-таки читался. Ладно, пофиг. Каждый развлекается, как может. А потому, когда дядя остановился, я продолжил.       — То есть, дядя, вы хотите сказать, что они были очень богаты? Раз могли не работать?       — Работать надо всегда! Иначе любые деньги быстро закончатся. И деньги не должны лежать мёртвым грузом, деньги должны работать. Их можно было бы вложить в акции крупных компаний, потратить на открытие собственного дела, да, на худой конец, закупиться недвижимостью и сдавать желающим в аренду…       Вот забавно. Начинал дядя отвечать с таким запалом. А дальше, по мере того, как до него доходил мой вопрос, вид его становился всё задумчивее и задумчивее. Ну да, он же, вроде, бизнесмен. Деньги считать умеет.       Не знаю, к каким выводам в своём размышлении он пришёл, но, помолчав некоторое время невнятно буркнул       — Ненормальные.       И снова уткнулся в газету.       Забавно. Они, то есть якобы наши с братом родители, что, в плане денег и имущества учудили что-то, за что и удостоились столь нелицеприятного отзыва дяди? Ладно, потом разберёмся. Сейчас есть и ещё одна интересная тема. И я с любопытством уставился на братца.       — Гарри, а ты в той аварии сильно пострадал?       — Ну… не знаю. Я почти ничего не помню.       — То есть что-то ты всё-таки помнишь? — Ухватился за оговорку я.       — Зелёный свет. — и, снова уткнувшись в кружку, добавил. — Много зелёного света помню. Больше ничего.       — А другие шрамы покажешь?       Получив в ответ недоумевающий взгляд, я переспросил.       — Ты хочешь сказать, что в жуткой аварии, где погибли наши родители, ты отделался всего лишь одним небольшим шрамом на лбу?       — Хватит расспросов! Заканчивайте есть и выметайтесь во двор, оба. Живо!       А это проснулся цербер в лице моей тёти. Которой почему-то настолько неприятны подобные вопросы. Что, между прочим, заставляет задуматься. И очень сильно. Тем более, что остановила мои расспросы она именно тогда, когда я стал докапываться до спорных моментов в озвученной ей версии. Тут ведь прикол в чём, её реакция дала мне ответов больше, чем я бы мог получить обычным путём. Потому что в действительности вполне может такое быть, чтобы ребёнок выжил и почти не пострадал, в отличие от родителей. Но зато теперь я могу точно сказать, что это — липа. А судя по реакции тёти и её нежелании вообще отвечать на такие вопросы — правду она знает, но говорить не хочет.       Понятия не имею, что там с нашими вроде как родителями, и как они погибли на самом деле, погибли ли вообще, и даже более того — существовали ли они когда-либо. Но вот со лбом моего брата предположение у меня есть. Между прочим, очень хорошо вписывающееся в теорию об экспериментах по переносу сознания над нами. И заключается оно в том, что начали отрабатывать технологию с него, ну или он — первый выживший подопытный. Собственно, шрам — след хирургического вмешательства в работу мозга, то бишь лоботомия. Ну и это сразу объяснит, с чего вдруг в семействе Дурслей его считают психом. И, более того, становится ясно, с чего подозревают и меня в подобном. Ну, как результаты одного эксперимента — да, действительно можно ожидать, что и второй идиотом станет. Мнда.       Впрочем, сейчас я, наконец расправившись с завтраком, выбрался из-за стола. И у меня скоро будет прекрасная возможность получше разобраться в происходящем, помучив вопросами братца. Благо тётя сама отправила нас вдвоём во двор. Что интересно, кузен тоже порывался пойти за нами, но тут тётя ему дополнительно предложила парочку пироженок. И его желание пойти с нами не имело никаких шансов устоять перед таким соблазном. Так что, как минимум, немного времени наедине у нас будет.       Когда мы вышли в огороженный и благоустроенный дворик вроде как уже нашего дома, я, оттащив братца за кусты, остановился.       — Ну, давай, колись.       — В смысле?       Ну разумеется, он меня не понял. Или сделал вид, что не понял. В общем, шансов на любой другой ответ всё равно не было. Но да и я ещё только начал.       — Ну давай, начинай рассказывать. Кто ты такой?       — Эээ… Гарри Поттер? Ещё вчера им был. — и вдобавок к невооружённым глазом заметному на лице полному отсутствию понимания происходящего, левой рукой зарылся в свою шевелюру, взлохмачивая её ещё больше этаким жестом о чём-то безуспешно задумавшегося человека.       — Ну, хорошо. А я — Джон Поттер. Будем знакомы. — и уже отработанным на Дадли жестом, улыбаюсь и протягиваю ему ладонь. Всё-таки подозрения-подозрениями, а портить отношения с новообретённой роднёй в лице этого самого мальчишки не стоит.       — А. Хорошо. — и, широко улыбаясь мне в ответ, он пожимает протянутую руку. А на лице… Эх, почти вселенское счастье. Эх, слышал я, что дуракам обычно много для счастья не надо. Мнда. О чём это я? Но, кстати да, нужно будет ещё попытаться самому установить уровень адекватности моего брата. А то мне тут вчера тётя его так расписала, что впору испугаться жить под одной крышей с подобным психопатом. Ну или поспешить заделаться ему лучшим другом, чтобы случайно ночью из-за очередного помутнения не прирезал.       — Джон, мы ведь братья? Давай дружить! — и лыбится во все тридцать два.       Детская непосредственность такая непосредственность. Ладно, сам же часто этим пользуюсь.       — Конечно! — и не забывать не менее широко улыбаться в ответ.       Кажется я начинаю понимать всю сложность бытия ребёнком. Вот стоят два идиота, друг напротив друга. Руки сцеплены. И лыбятся друг другу во всю ширь своей души. И, не знаю, как брат, но себя я и ощущаю этим самым идиотом. Причём, зараза, по-другому тоже не поступишь, если не хочешь стать изгоем. То есть ладно ещё Гарри — не воспылай я к нему дружелюбием, никто не расстроится и ничего мне за это не будет. Ну, кроме потери возможности прояснить некоторые связанные с ним непонятки что называется, «из первых рук». Ну и настраивать против себя этого ребёнка, если он действительно такой псих, как говорила тётя, тоже желания чего-то не было. И особенно не было желания заранее ссорится с тем, кто, возможно, как и я, был подопытным в деле переноса сознания. Потому что всегда будет «ну, а вдруг?».       В общем, продолжаем. Улыбаемся, зараза, улыбаемся. Люди любят идиотов.       К счастью, братцу подобное занятие надоело быстрее, и он, отпустив, наконец мою руку, решил перейти к расспросам. Впрочем, увидев у него такие намерения, я поспешил его опередить.       — Вот скажи, Гарри, помнишь, я за завтраком спрашивал тебя об аварии. Расскажи, пожалуйста, всё, что ты помнишь. — видя погрустневшую моську, поспешил тоже «погрустнеть» и, чтобы всё-таки расшевелить его, добавить. — Я ведь вообще ничего не знаю       Сев на траву и помолчав ещё немного, он всё-таки ответил.       — Но я и вправду почти ничего не помню. Только зелёный свет. Много зелёного света.       — И всё? — я всем своим видом, интонацией, выражением лица, постарался показать, как я расстроен таким ответом.       — Ну, иногда ещё мне кажется, что были слышны какие-то крики. Но это ведь нормально для аварии? — добавил он, задумчиво почесав лоб, а в особенности, шрам.       — А ещё, — резко отдёрнув руку ото лба, продолжил, — Ещё у меня в такие моменты всё время начинает болеть голова. Особенно он. — указал он на красовавшийся на лбу шрам зигзагообразной формы.       Интере-е-есно. Значит, при попытке вспомнить, что же было на самом деле, начинает голова болеть? Интере-е-есно.       — А… Можно посмотреть?       — Что? А, шрам-то. Да, конечно, смотри.       И я, подойдя к нему поближе, принялся разглядывать столь примечательную деталь. Хм. Забавно.       — Когда, говоришь, была авария?       — Я не знаю. Если верить тёте, три года назад.       А шрам, по виду, как будто совсем-совсем свежий. Нестыковочка выходит.       — А ты сам-то, что, не веришь в тётину версию про аварию? — обратил я внимание на то, как неуверенно прозвучал его предыдущий ответ.       — Ну… Наверное, она права. В смысле, я хочу сказать, зачем ей нас обманывать? Ну…       — А сам-то ты что думаешь? В смысле, ты единственный, кто хоть что-то помнит. Вяжется её версия с твоими воспоминаниями?       — Ну… Я уже, кажется, придумал, откуда в аварии может взяться много зелёного света…       — Я понял, не продолжай.       На некоторое время я задумался, о чём бы ещё спросить братца, пока мы с ним наедине и никто не отвлекает. Из важного и причём такого, что можно легко спросить в лоб, остаётся только сомнительный вариант спросить про слухи о его ненормальности. А, ну да, есть же и ещё один неплохой вариант.       — Расскажи о маме с папой, пожалуйста. Я-то их никогда не видел. Совсем.       Мальчик ожидаемо сразу сильно погрустнел, но, впрочем, ответил.       — Я их совсем не помню. Это было так давно. Я тогда ещё совсем маленьким был. Нет, извини. Я действительно ничего не помню. Даже, как они выглядят. — весь его вид говорил, как же он расстроен тем, что ничего не знает о своих вроде бы родителях.       — А дядя с тётей ничего не говорят. Только гадости о них. — неожиданно зло проговорил он. — А я не верю, что они действительно были пьяницами и разбились, сев пьяными за руль. Не верю, понимаешь?! — и поднял полный яростного возмущения взгляд на меня.       — Я тоже в это не верю. — поспешил я его успокоить. — Но я вообще во всём привык сомневаться. Вот например, может их вообще не было? В смысле, наших родителей?       — Что?! Да как ты смеешь?! Они же…       — Тихо, тихо. Ну чего ты разошёлся? Сейчас на твои крики прибежит тётя и попадёт нам обоим. Да и это так только, в порядке гипотезы предположил. А то получается странная картина — никто их не видел, не знал. Даже ты не представляешь, какими они были. Нет, есть конечно тётя, но, ты только вспомни, как она реагирует на любые вопросы про них. Она точно что-то знает и скрывает. Я тебе точно говорю — что-то во всей этой истории не чисто.       Загрузив бедного ребёнка своими подозрениями, я некоторое время ещё посидел с ним в тишине, пока он старательно пытался осмыслить сказанное мною ранее. И судя по всему, процесс шёл и уже приближался к своему завершению, причём, судя по постепенно скривляющемуся в недовольно-раздражённый вид лица, ни мои рассуждения, ни выводы из них ему категорически не нравились. Ну и я, не желая выслушивать снова его возмущения, поспешил оборвать процесс осмысления, задав пока последний, но, чую, один из самых неприятных для него вопросов.       — И, скажи, Гарри. Мне тут тётя много про тебя рассказывала. Да и кузен… Скажи, это правда, что ты — псих?       Что самое забавное, все нормальные и большинство психов психами себя не считают. Впрочем, понимая подобные сложности с ответом, я поспешил добавить.       — То есть все эти «странности», всё это непонятное, происходящее вокруг тебя… Я решил, что прежде чем верить сказанному, лучше самому убедиться. И потому я спрашиваю тебя. Что ты можешь про всё это рассказать?