Механизмы

      — Вы уверены, что видите это впервые? — строго поинтересовалась Макгонагалл, указывая тощим пальцем на пеструю листовку, где рисовалось полуобнаженное тело девушки из журнала Питера с приклеенным к нему лицом Северуса Снейпа.       Снейп на картинке театрально взмахивал сальными волосами, вознося нос к потолку, пока тело выплясывало танец живота.       — Мы впервые увидели это со всеми вместе, профессор, — пытаясь сдержать довольную улыбку, ответил Джеймс. — Сначала в гостиной факультета, потом в коридорах, потом вместе с принесенной почтой, а потом еще в парочке кабинетов.       Питер, поджав губы, отвел глаза от серьезного лица профессора трансфигурации, чтобы не рассмеяться. Лица слизеринцев, присоединенных к телам дам с глянцевых страниц, появились этим утром в каждом уголке Хогвартса.       Минерва с громким звуком перевернула листок, ударив по нему ладонью, потому что Снейп на листовке начал стаскивать с себя полупрозрачную ткань, повязанную на поясе.       — Мистер Люпин, а что скажете вы? — глаза у Миневры сузились и впились в Ремуса, осматривающего кабинет с загадочной улыбкой.       — Я не знаю, как это могло оказаться в гостиной. У меня не было патруля вчерашней ночью, и я уснул очень рано, — объяснился он. — Простите, профессор.       — Все в порядке, мистер Люпин, — устало вздохнула Макгонагалл. — Раз вы ничего не видели и не знаете, думаю, я больше не смею вас тут держать.       Профессор махнула рукой, садясь в свое кресло, еще раз брезгливо взглянула на пеструю бумажку и одним взмахом палочки превратила ее в пепел.       Макгонагалл знала, что это они. Больше некому. Кому бы еще питать такую ненависть к змеиному факультету, чтобы устроить что-то подобное. Кому бы еще хватило столько фантазии, ума и таланта, чтобы провернуть это по всему Хогвартсу и остаться незамеченными. Она могла бы снять двести баллов с факультета, появись у кого-нибудь доказательства, и Мародеры бы занимались чисткой кубков до окончания школы, но Минерва лишь хмыкнула, вспомнив свои школьные годы, и вернулась к проверке эссе.       Гвен же «пытали» еще меньше. Флитвик собрал всех учеников в общей гостиной и спросил, имеет ли кто-то из них к этому отношение. Услышав отрицательный ответ, он задал второй вопрос: знает ли кто-нибудь, чьих рук это дело. Снова отрицательный ответ, но уже сопровождаемый улыбками. Такой вопрос в стенах этой школы звучал как риторический. Все знали, что это Мародеры: ученики, преподаватели, сами слизеринцы, но никто не имел доказательств, да никто и не хотел сдавать лучших шутников школы. Мародеров любили, обожали, боготворили. К тому же, все понимали, что их может ждать та же участь, стоит сдать их профессорам.       Гвен даже не махала головой на эти вопросы. Она стояла на винтовой лестнице, ведущей в спальни девочек, облокотившись на кованые перила, и с опаской рассматривала когтевранцев.       Многие видели, что это именно она носилась несколько дней с фотоаппаратом, ловя эмоции слизеринцев. Это она даже не выглядела удивленной, когда утром узрела гостиную когтеврана, увешанную листовками с полуобнаженными Розье, Мальсибером и Эйвери, чьи тела обладали пышными женскими формами и извивались подобно змеям, коими они и являлись.       Просто никто не мог подумать, что кто-то вроде Гвендолин Ротшильд сможет провернуть что-то такое, да еще заручившись поддержкой и помощью Мародеров. Пиноккио, предательница крови, чудачка-Гвенни. Кто угодно, только не девушка, которая смогла бы поставить заносчивых ублюдков на место, осмелиться на нарушение кучи школьных правил и заинтересовать самую популярную компанию.       И ей не было обидно, совсем. Теперь она чувствовала грандиозное превосходство перед всеми, кто когда-либо смел ее обижать. Она чувствовала себя уверено, свободно и гордо. Ей даже захотелось признаться в своих деяниях, чтобы слышать этот удивленный шепот за спиной и ловить восхищенные взгляды, чтобы все они посмотрели на нее по-другому. Но дело было еще не закончено, операция «грандиозная шалость» только набирала обороты, и складывать ручки в победном жесте еще рано. Они еще поиграют, она еще полетает.       Усмехнувшись, Гвен снова поднялась в спальню. У нее еще оставалось время до послеобеденных уроков, коими были чары и руны, но занять его было абсолютно нечем. Девушка оглядела несколько книг, лежащих на прикроватной тумбочке. Из них торчало множество закладок — она работала над прототипом маггловской печатной машинки и искала подходящие заклинания и возможные их модификации. Взяв одну из них, она открыла одну из заложенных страниц и еще раз пробежалась по тексту.       — Гвен, ты опять бубнишь! — недовольно проворчала Стефана, тоже вернувшаяся в комнату. Ее раздражала привычка Гвен иногда рассуждать вслух или читать, бурча себе под нос.       — Так лучше усваивается информация! — ответила Гвен, вернув книгу на место. Стефф начала копаться в белом платяном шкафу, доставая поочередно несколько вешалок с красивыми платьями.       — Ты куда-то собираешься? — поинтересовалась Гвендолин, переворачиваясь на живот и подперев голову руками, она начала наблюдать за соседкой, сосредоточено выбирающей наряд.       — Ты ведь в курсе, что первая вылазка в Хогсмид приходится на октябрь? — с недовольством голосе начала Стефана. — Это еще почти пол месяца! За это время Сириус увлечется очередной девицей, поэтому я предложила ему прогуляться сегодня.       Моргенштерн вся просияла от собственных слов, и Гвен не смогла сдержать саркастичной улыбки, закатив глаза. Снова перевернувшись на спину, Ротшильд уставилась в потолок со звездным небом.       — Судя по твоим старательным сборам, он тебе не отказал, — скорее, чтобы поддержать разговор, а не ради интереса, сказала Гвен.       — Ты меня знаешь, Гвенни, — хмыкнула Моргенштерн. — Со мной отказы не проходят. Но мне все равно нужна твоя помощь.       Гвен тяжело вздохнула, снова переводя взгляд на однокурсницу, уже крутившуюся перед зеркалом в кремовом сатиновом платье. Она выглядела очень мило, но, видимо, просто «мило» не устраивало Стефф, брезгливо оглядевшей свое отражение и снова вернувшейся к выбору наряда.       — Я бесполезна в моде, — безразлично бросила Гвендолин, пробегая взглядом по множеству вешалок в шкафу соседки. Стефф посмотрела на нее насмешливым взглядом, фыркнув.       — Не в обиду сказано, но я бы никогда и не попросила совета в одежде у тебя, — Гвен закатила глаза, показывая, что совершенно не обиделась. — Мне нужно знать, о чем говорить с Сириусом. Я ведь его совсем не знаю!       Гвендолин развела руками, округляя глаза. Стефф уже стояла в новом платье изумрудного оттенка, сильно обтянувшем юную грудь. По лицу Моргенштерн было видно, что это ей нравится больше, но оно еще не идеально.       — Будто я знаю! — воскликнула Гвен. — С такими вопросами к Поттеру или Рему, не ко мне.       Стефана обернулась, окинув Гвен взглядом полным уверенности и легкой насмешки.       — Ну, знаешь или нет, шутка над слизеринцами у вас вышла весьма удачной. Сразу видна слаженная работа, — усмешка, а у Гвен челюсть отвисает до пола, и лицо идет зелеными пятнами. — Не волнуйся, не сдам я тебя ни Флитвику, ни Макгонагалл, ни слизеринцам. Если ты скажешь, о чем говорить с Сириусом.       Гвен уже тошнит от этих вечных условий и договоренностей. Всем от нее что-то нужно, а с Мародерами в ее жизнь пришла еще и куча секретов, хранить которые ей всегда было тяжело. Интриган из нее никакой, пусть и кровь текла Ротшильдов, которые своим очарованием, смекалкой и умением превращать чужие тайны в свое оружие пробились на самые верха пищевой цепочки.       К слову, Альберт Ротшильд не первый, кто «помутнил» чистую кровь великой фамилии, просто характер в юношестве у него был невыносимый, вечно тянуло бунтовать и идти против отца-деспота, вот и стал козлом отпущения всего рода. Ротшильды умеют хранить тайны, особенно, когда это тайны их семьи. А еще у них есть деньги — самая богатейшая семья во всей волшебной Европе.       — Говори про квиддич и мотоциклы, — холодно отвечает Гвен, и Стефана улавливает поменявшийся настрой девушки. — Не расспрашивай про семью, да и вообще старайся не быть навязчивой и чересчур любопытной. Он самовлюбленный павлин, который любит поболтать о себе, поэтому просто слушай и мотай на ус.       Моргенштерн чувствует вину. Переборщила она со своими угрозами, у них как-никак только-только установился чуткий мир и шаткая дружба. Они начали вместе заниматься в библиотеке и сидели вместе в Большом Зале. Гвен становилась популярнее за счет общения со Стефф, а сама Стефана многому научилась за ту недолгую дружбу. Гвен всегда помогала, когда ее об этом просили, умела быть несерьезной в нужные моменты и не лезла не в свое дело. Но ее было очень просто разочаровать, и она очень боялась остаться никому не нужной.       — Гвен, — тихо протянула Стефана, оглядываясь на Ротшильд, снова читавшую книгу. — Прости, я не имела в виду…       — А я думаю, имела, — леденящий тон, громкий хлопок резко закрытой книги и натянутый комплимент, граничащий с упреком. — Отличное платье, ты выглядишь прямо как все девицы, когда-либо брошенные Сириусом за все шесть лет обучения.

***

      Гвен искренне любила раннюю осень. Она боготворила погожие деньки, когда солнце просачивалось сквозь листья, окрашенные в теплые оттенки, заставляя кроны гореть в сиянии светила. Это то время, когда уже не жарко, но еще не холодно, когда футболки сменяются свитерами, а босоножки закрытыми ботинками. Пора ветра, сухой травы и запаха влажной земли. За такую погоду она любила вечнозеленую Ирландию, где жила с дедом, и Шотландию, где проводила школьные годы.       Поэтому сейчас, расстелив на пожелтевшей траве клетчатый плед, Гвен читала книгу, сидя на одном из холмов территории Хогвартса, пожелав понаблюдать за заходом солнца. Где-то внизу, около берега черного озера, должна прогуливаться Стефана и Сириус, но Гвендолин даже не пытается разглядеть их — почти все парочки Хогвартса сочли этот вечер прекрасным для романтичных прогулок.       — Ну и забралась ты, конечно, Ротшильд, — раздался уставший голос Джеймса, и вскоре перед Гвен предстали Мародеры, поднявшиеся на холм, на ее холм.       Личного пространства и мест для уединения у Гвен почти не осталось. Ее дальний стол в библиотеке уже рассекретил Ремус, подоконник в ответвляющемся коридоре недалеко от башни когтеврана стал известен Стефане, а теперь еще одно ее любимое место было раскрыто этой шумной шайкой.       — Что вы тут делаете? — конечно, она была недовольна тем, что ее покой потревожили. Мародеры от такого тона замялись и почувствовали себя неуютно. Они-то думали, что везде будут радушно приняты, но Джеймс сгладил ситуацию.       — Мы вспоминали нашу последнюю выходку, обсуждали будущие планы и заметили, что кого-то не хватает, — он наигранно задумался. — Кого-то примерно такого роста, — он провел ладонью чуть ниже уровня своих глаз. — С волосами цвета завядшей фуксии. Кого-то очень изобретательного, сообразительного, на удивление веселого и достаточно смелого, что странно для выскочек с когтеврана.       Гвен закатила глаза, улыбаясь, а потом постучала ладонью по пледу, приглашая ребят присесть.       — Мы решили отметить наш триумф и не могли не поделиться, — смущенно произнес Питер, ставя перед собой ящик сливочного пива.       Гвен благодарно улыбнулась. Ее мнение об этом пареньке менялось. Питер был славным. Может, не таким чутким и усердным, как Ремус, не таким смелым и веселым, как Джеймс, не таким красивым и обаятельным, как Сириус, но он был очень верным, милым мальчиком, который боялся подвести своих друзей.       Его неудачи росли из его неуверенности в себе. Он считает, что ничего не сможет добиться сам, поэтому вечно принимает сторону более сильного по его мнению. В нем была истинно гриффиндорская боязнь неудачи, падения, слабости. К тому же, в любой компании должен быть кто-то вроде Питера: неуклюжего мальчика-неприятности, который, несмотря на горечи, утраты и тяжелые времена, все равно останется все тем же милым наивным ребенком, дающим надежду, что еще не все уничтожено до основания. Впоследствии, годы многое поменяли, но сейчас это были лишь пять подростков, смотрящих на закат.       — Удивительный вид, — разрушил затянувшееся молчание Ремус, в ответ все живо закивали, а Гвен, улыбнувшись, откинулась назад, рассматривая слегка розоватое небо и полупрозрачные облака, плывущие в сторону горизонта.       Мысли уплывают куда-то далеко, а веки закрываются сами собой. Ей было хорошо, очень уютно и приятно. С двух сторон, прижатые к ней почти вплотную, сидели Джеймс и Сириус.        Стоп. Сириус.       — Какого черта ты здесь делаешь?! — воскликнула Гвен, резко поднимаясь. Блэк вздрогнул, переводя на нее недоуменный взгляд.       — Сижу на холме, смотрю на закат, пью пиво, — растерянно отозвался Бродяга, делая демонстративный глоток из бутылки.       — Да я вижу! — снова восклицает девушка. — Почему ты не на свидании со Стефаной?       Сириус медленно моргает, а потом морщится, будто ударился мизинцем о ножку стола. Устало трет переносицу и снова поднимает темно-серые глаза на покрасневшую от злости Гвен.       Да, Моргенштерн ее обидела. Да, Гвен все еще немного зла на эту заносчивую стерву, но как только она представляет себе рыдающую взахлеб брюнетку, кричащую о бессмысленности жизни без Сириуса и том, что она такая несчастная никому не нужна, в желудке что-то ворочалось и тяжелело.       Гвендолин ненавидит саму себя за эту слабость по отношению к когтевранке. Какой-то уголок мозга Ротшильд понимает, что это все просто спектакль одного актера, и Стефф умело ею манипулирует для достижения личных целей. Но ее убивающиеся всхлипы, красное лицо и жалостливые, такие грустные глаза — то, чему Гвендолин не в силах противостоять.       — Слушай, Сучочек, — растягивая слоги, отвечает Сириус. — Извинись перед ней за меня, когда в гостиной пересечетесь, ладно?       У Гвен бровь взлетает вверх самопроизвольно. Она вскакивает на ноги и хватает Блэка за воротник кристально-белой рубашки.       — Нет, дорогой мой, — ее глаза мечут молнии, и Сириус даже замолкает, рассматривая ее лицо, будто видит в первый раз. — Ты сейчас пойдешь к ней и будешь самым милым парнем на всех планетах нашей и других галактик. Мне плевать, позовешь ли ты ее снова, и будете ли вы миловаться до утра или протянете минут на десять. Ты явишься сам и извинишься за опоздание, и подаришь ей цветы, и скажешь, как она прекрасно выглядит! Я не позволю тебе вести себя, как мудак хоть с кем-то из «выскочек с когтеврана», иначе станешь кормом для птиц! Вороны любят поживиться людской плотью.       И эта последняя строчка звучала так угрожающе, что Питер громко сглотнул, моргнув, как в замедленной съемке. Джеймса распирало от удивления и веселья, потому что мало кто мог вести себя так с Сириусом. Сам Блэк же был так ошеломлен живой речью соратницы по общим врагам, что не мог молвить и слова еще пару секунд.       — Ты помяла мне рубашку, — наконец буркнул он. — Твоя подружка вряд ли это оценит.       На всеобщее удивление, Сириус встает, поправляется и начинает спускаться по склону.       — Бродяга, ты серьезно пойдешь?! — удивленно прикрикнул Джеймс, приподнимаясь с покрывала.       — Я ведь джентльмен, тем более, после такой речи! — он отсалютовал друзьям и подмигнул все еще нахмуренной Гвен, неотрывно за ним следящей.       Он не увидел, как Ротшильд бегло улыбнулась, снова усаживаясь на нагретое место, почувствовав себя жутко неловко из-за неконтролируемых эмоций, вылившихся в агрессивную тираду. Но она рада, что сделала это. К тому же, избавилась от глупых прозвищ хотя бы на несколько часов.       Стараясь отвлечься, она спрашивает у Джеймса, уже улегшегося на ее колени, как дела с Лили. Поттер готов был болтать о рыжей часами, и Гвен прекрасно знала это. Нужно было заглушать неловкую паузу.       Солнце окончательно зашло за горизонт, начинало темнеть. Когда пиво было допито, Мародеры и Ротшильд не спеша пошли в свои гостиные.

***

      — А у Лили волосы пахнут, как полевые цветы, — мечтательно тянет Джеймс, лежа в кровати. Эти полночные разговоры не о чем были одной из его любимых вещей в Хогвартсе.       Сириус только вернулся и теперь в спешке готовился ко сну, на ходу рассказывая о том, что эта Моргенштерн не так плоха, как он думал.       — Она не тупая, притом разбирается в мотоциклах, — воодушевленно продолжал он, натягивая широкую футболку с гербом факультета, в которой спал. — Эта белоручка, у которой в родне сплошные снобы из Министерства, разбирается в байках! А еще не расспрашивает о моем обожаемом семействе, умеет слушать и не вешается на шею, чтобы показать другим девчонкам, что я выбрал ее, а не их. В общем, не жалею, что послушал Ротшильд.       Сириус падает на кровать, устраиваясь поудобнее.       — А как думаете, Лили разбирается в байках? — вопрос Джеймса вызывает громких хохот, и сначала Поттер недоуменно косится на смеющихся друзей, а потом сам начинает смеяться. — Влюбленные такие идиоты, — воодушевленно говорит Питер, успокоившись.       — Что есть, то есть, Хвост, — блаженно улыбается Сохатый.       Прикрыв глаза, он представляет Эванс в косухе, восседающей на байке Сириуса и зовущей его прокатиться с ветерком.       — Это точно, — бормочет Сириус, проваливаясь в дрему.       Перед его глазами темные кудри Стефаны, а потом, почему-то, разозленное, до жути забавное лицо Гвендолин. Ее лицо было так близко тогда, что он мог бы пересчитать все ее веснушки, но он смотрел в глаза, в эти две зеленоватые грозовые тучки. Деревянная кукла выглядела живой. Он больше никогда не назовет ее Пиноккио.

***

      Стефана описывает все в таких красках, что Гвен не составляет большого труда воспроизвести свидание этих двоих в своей голове. Вот Стефф в том кремовом сатиновом платье со своими прыгучими локонами, вот глупо шутящий Сириус. Стефф почти дословно повторила их диалог и была так одухотворена, что тараторила и задыхалась собственными словами. Гвен не могла не улыбнуться.       — Влюбленные такие идиоты, — вздохнула она, перевернувшись на спину. В нее тут же прилетела бархатная подушка-валик, а по комнате разнесся звонкий девичий смех. Гвен отбросила текстиль на пол и посильнее закуталась в одеяло.       — Вот влюбишься, поймешь, — с видом повидавшей виды произнесла Шарлотта, терпеливо расчесывающая золотистые кудряшки.       Гвен думает, что если бы и влюбилась когда-нибудь, то в кого-нибудь вроде Джеймса. Дружелюбного, славного парня, который всегда придет на помощь. В кого-то, кто бы так же воодушевленно говорил о ней, как Поттер говорит о Лили. Кого-то смекалистого и в меру задиристого. Кого-то, кто думает о будущем, успевая наслаждаться настоящим. Да, если бы у Джеймса был кто-то вроде двойника, не влюбившегося отчаянно в Эванс, это был бы идеальный вариант, ведь Джеймс Поттер без этой чистой и крепкой влюбленности уже не Джеймс Поттер.       Но засыпает Гвен, видя по-детски распахнутые, чистые серые глаза Сириуса, который все-таки оказался не таким ублюдком, как Ротшильд предполагала.

      — Он извинился за опоздание, подарил мне цветы, сказал, что я прекрасно выгляжу и был самым милым парнем на планете!       — На планетах нашей и других галактик, — улыбнувшись, пробормотала Гвен, проваливаясь в сон.