Механизмы

      Так прошел сентябрь — теплый, уютный месяц, проведенный в компании людей, ставших друзьями. Гвен с головой ушла в проектирование шалостей для следующих этапов «грандиозной мести», Мародеры активно подкидывали свои идеи, помогали с их реализацией и просто были рядом, когда это было необходимо.       Они начали привыкать к Ротшильд в их жизни. Все в ней становилось родней, привычней. Они выучили ее повадки, запомнили ее голос и привыкли к ряду странностей.       Джеймсу нравится, как она читает. Иногда, увлеченная процессом, она возится в кресле, вытворяя неосознанные грандиозные па, оказываясь вниз головой или с задранными вверх ногами, или с телом, переломанным в трех местах, при этом чувствуя себя вполне комфортно.       Ремусу нравится, когда она убирает волосы маленькими заколками-крабиками. Она вечно теряет их, хоть и пытается быть организованной. Заколотые пряди торчат всегда несимметрично, потому что прическа творится в спешке, и только когда Гвен серьезно принимается за дело. В другое время она не терпит ничего на своей голове, особенно чужих рук за редким исключением. Волосы у нее все еще розоватые, хотя родной темно-русый цвет уже становился виднее.       Сириусу нравятся ее руки — по его мнению, единственный намек на аристократичность во всем ее несуразном теле. Особенно на ее руки было приятно смотреть во время работы. Тонкие изящные кисти, длинные худые пальцы с овальными миниатюрными фалангами и вытянутыми коротко остриженными ногтями. При этом, у Гвен были мозолистые подушечки пальцев, несколько мелких ожогов, появляющихся очень часто из-за неаккуратной работы с горячими металлами, и тонких бледных шрамов, выглядевших достаточно ярко на светлой, синеватой коже.       Питеру нравится ее все понимающий взгляд, который очень походил на снисходительный, но никогда им не был. Ему нравилось, когда она трепала его по голове и называла очаровательным. Ему нравилось, какой милой она была с ним. Какой милой вообще могла быть с ним девушка, вроде Гвендолин Ротшильд, на чье наследство по примерным оценкам можно было выкупить Хогсмид. Вместе с людьми.       Гвен поделилась тем, что эти заоблачные богатства она получит только в качестве приданого, если выйдет замуж за чистокровного волшебника. Но, по словам самой девушки, ни один заносчивый аристократ не возьмет в жены кого-то с репутацией и чистотой крови Гвен.       «— Моя бабушка маггла, если вы не забыли, что делает моего отца полукровкой и, соответственно, меня тоже, — без особой грусти рассказывала Гвен. — Да и не нужны мне эти горы галлеонов. У меня есть дом в Ирландии, есть небольшие, но сносные сбережения, которые откладывал для меня дедушка, да и я не собираюсь вешаться какому-нибудь снобу с голубой кровью на шею! Вопрос денег и репутации совсем меня не волнует, Питер. Я больше волнуюсь о самореализации».       После этого они говорили о семье Гвен лишь единожды и то в шутку.

       — Карамелька моя, чисто гипотетически, если ты выйдешь замуж, допустим, за меня, — после этого Сириус саркастично фыркнул, не веря собственным словам, но продолжил. — Всего такого предателя семьи, традиций и ценностей, воспитанных в Блэках веками и бла-бла-бла. Получишь свое наследство?       — Только если гипотетически, Блэк, — грозно ответила она, но потом тон стал мягче. — Загвоздка здесь только в магической силе, уровень которой выше у чистокровных, а не в положении в обществе. Моим предкам вообще все равно на порядки в высшем свете Магической Британии, главное произвести на свет маленького непобедимого гения. И наследство они мне обещали только потому, что из всех Ротшильдов до двадцати пяти лет у меня, вероятнее всего, присутствует этот легендарный ген гениальности. Но, как по мне, это чушь, такая же, как и идея о нашей женитьбе, Бродяга!       Ремусу их диалог показался смешным, неловким и почему-то настораживающим. Сириус никогда не говорит что-то просто так, особенно что-то в сторону Гвен, которая еще не научилась различать тонкую грань между шутящим Сириусом и Сириусом, который говорит серьезно. И Ремус, которому казалось, что он научился различать две эти стороны своего друга за эти годы, сейчас не может ответить наверняка.       А еще ему было немного обидно, потому что пусть Гвен не желала выходить замуж только ради этих денег и отрицала даже гипотетический брак по расчету, все понимали, какая эта возможность для нее, и как эти залежи галлеонов смогут изменить всю ее жизнь.       Гвен была изобретателем и мечтала творить, а шедевры не берутся из воздуха. Для многих ее задумок нужны были нехилые средства. А что, если она захочет открыть свой магазин, сеть магазинов или начать поставлять свои товары за рубеж? А она захочет, она уже хочет этого очень сильно, но не позволяет себе признаться. Ему было обидно, что он не сможет дать ей этого. Гипотетически, конечно. Даже гипотетически.

      Но Гвен не знала об этих недолгих и довольно-таки удручающих рассуждениях ее нового приятеля. Она вообще о многом еще не знала, поэтому, когда мародеры пропали на целые выходные, а в понедельник явились не в полном составе, Гвендолин не знала, что и думать.

      — Где вы пропадали?! — она ловит сонных Джеймса, Сириуса и Питера на лестничной площадке во время большой перемены и выглядит очень злой. — Вы не сказали ни слова и исчезли, чертовы докси!       Удар книгой по лбу, каждому, а после сердитый взгляд прищуренных глаз, но в ответ виноватое молчание.       — И где Ремус?! — снова удар, только теперь в плечо и только фыркнувшему Сириусу.

      Тогда Гвен поведали историю об умирающей тетушке из Уэльса, которую поехал проведать Люпин. Джеймс, решив разнообразить историю подробностями, назвал тетушку Эдмуртией и сказал, что она любимая родственница Ремуса, но, к сожалению, находится при смерти. Джеймс, Питер и Сириус, как верные друзья, отпросились у Макгонагалл поддержать друга в трудную минуту, но им разрешили покинуть Хогвартс лишь на выходные, а сам Лунатик остался у кровати больной старушки. Все это сопровождалось ужасно сыгранными слезами и вздохами, и Гвен бы точно не поверила, если бы после обеда не увидела поникшего, ужасно грустного и обессиленного Ремуса.

      — Эй, ты в порядке? — она неловко перекатывалась с пятки на носок, стоя позади Люпина, облокотившегося на подоконник в одном из тихих коридоров замка. Ремус промолчал, лишь поднял на нее красноречивый воспаленный взгляд. — Поняла. Мне жаль твою тетушку, Лунатик. Уверена, она была прекрасной женщиной. Мне кажется, твои родственники не могут быть плохими людьми.       Она поддерживающее погладила его по плечу, становясь рядом. Ремус нахмурился на упоминании умершей тетушки, но ничего не ответил. Оставалось надеяться, что воображаемая тетушка была действительно чудесной, а они с ребятами не запутаются в собственном вранье.       Они молчали несколько минут, смотря на запретный лес и хмурящееся небо. Сентябрь кончался, издалека уже веяло запахом Хэллоуина.       — Я потеряла родителей, когда была ребенком, и мало что помню. Наверное, это здорово, не чувствовать боли от потери из-за отсутствия воспоминаний и осознанности, но я все эти годы чувствую себя виноватой. Почему мне не грустно? Почему я не плачу на их могиле? Их смерть до сих пор кажется мне ненастоящей, будто кто-то захотел, чтобы я считала их мертвыми. Кажется, что если бы они умерли на самом деле, я бы чувствовала что-то. Знаю, это чушь, но я так устала переживать об этом.       Ремус просто обнял ее. Это был первый раз, когда Гвен обнималась с Ремусом Люпином, и она помнила этот раз больше всех последующих. Лунатик немного кривился от прикосновений к свежим после полнолуния ранам, старательно скрытым под одеждой и бинтами, но, несмотря на это, обнимать Ротшильд было приятно.       Она была теплой и тонкой. Такой тонкой, что, казалось, Ремус смог бы обхватить ее вдвое своими несуразными длинными ручищами. Гвен до безумия мило и беспомощно уткнулась лбом в его плечо и старалась запомнить запах.       Чернила, влажная трава и шоколад.       Ремус ласково поглаживал ее по волосам (это был тот самый редкий случай, когда Гвен не протестовала), почувствовав, что у нее сбивается дыхание от подступающих слез. Дамских рыданий он не терпел, потому что постоянно чувствовал себя виноватым перед этими разбитыми девушками.       Гвен пахла сладкой тыквой, травяным чаем и огнем.       Запах был таким теплым и обволакивающим, что когда Гвен отстранилась, он еще стоял в носу приятной щекоткой. Ротшильд спешила на Руны и зашагала в сторону нужного кабинета. Ремус пошел в другую сторону, как-то расслабленно, меланхолично улыбаясь.       — Ремус! — окликнула она его. — А как звали твою тетю?       Люпин растерялся на мгновение, забегав глазами по стенам и полу, ища ответ. Решив, что вряд ли кто-нибудь из ребят называл имя, боясь скомпрометировать их маленькую операцию по охране Гвен от страшных секретов, он решил назвать самое обычное.       — Джоан. А что?       — О, ничего, — протянула она, слегка задумавшись. — Очень красивое имя.       «Конечно, не сравнится с Эдмуртией», — подумала она, но ничего не сказала.       Что-то больно кольнуло под ребрами. Они не доверяют ей или держат за дуру. Вот только на Когтевране подобного не терпят.

      Но это открытие произошло до философского разговора с Джеймсом, когда они сидели прямо посреди поля для квиддича ранним утром, смотря на пасмурное небо. Гвен для чего-то понадобились снимки спортивного инвентаря. Любви к спорту у Ротшильд никогда не было, и Джеймс, тесно общавшийся с ней уже несколько недель, прекрасно это знал, но даже не пытался разузнать у Гвен, зачем ей снимки бладжера со всех ракурсов. Он просто притащил ее утром в раздевалку, где в одном из шкафов хранился ящик с мечами и битами загонщиков.       После проделанной работы, Гвен не торопилась обратно в теплую кровать, она пошла прямо на поле, не боясь мокрой от росы травы, внимательно осматривая размеры площадки.

      — Все еще не понимаю, зачем тебе все это, — хмыкнул Джеймс, следуя за подругой. — Если ты решила рассчитать стратегию для своей команды, у вас даже нет шанса на победу. Игру не просчитать твоими заумными формулами.       — В квиддиче сложно высчитать только траекторию движения снитча, так как она произвольна. А вот все остальное поддается простейшим законам маггловской физики, но я делаю замеры не для этого. Расскажу, когда соберутся все, и я сделаю кое-какие наброски.       Джеймс просто плюхнулся на траву, ожидая пока Ротшильд закончит, но, когда она закончила, она просто уселась рядом, расстелив мантию.       Сохатый закурил. При Гвен впервые, и она посчитала это каким-то жестом доверия, хотя все равно неодобрительно сморщилась.       Они молчали. Думали о своем или вообще ни о чем — уже не вспомнить, но суть была в этой комфортной тишине, дыме тлеющей сигареты между их лицами и раннем утре, которое они делили друг с другом. Некогда такие чужие, сейчас не представляющие кого-то другого на месте друг друга.       — Тебе не кажется, что это неправильно? — вдруг спросила Гвен, Джеймс нахмурился. — Что мы стали так близки за какие-то несколько недель? Мы были врагами, Джим, я тебя ненавидела. А теперь кажется, что без тебя, без ребят меня никогда и не существовало. Это неправильно, так не должно быть.       Джеймс задумался, опуская глаза. Сигарета плясала в длинных пальцах, кудри трепал ветер. Он был красивым в этот момент. Достаточно красивым, чтобы Лили Эванс начала краснеть и лепетать что-то невнятное. Поттер был прекрасным другом, когда был весел и игрив, но, когда он становился серьезен, он превращался в привлекательного молодого мужчину.       — Где такое написано, Птаха? — наконец ответил он, выгнув бровь. — Где высчитаны временные рамки, за которые люди могут становиться друзьями, врагами, любовниками, семьей? Время — иллюзия, Гвен, ничего более. Его считают только поистине несчастные люди.       — Наверное, я самый несчастный человек на планете, — горько усмехается Гвендолин.       — Возможно, и при этом самая мудрая хмурая птица, которую я знаю, — он улыбнулся, легонько пихнув ее в плечо. — Мне жаль, что я потратил шесть лет на тупые издевки. Они могли бы быть намного краше, будь я чуть умней, знаешь, но мне не понадобились годы, чтобы понять это. Всего пара дней, пара твоих слов поддержки, пара твоих шуток и улыбок. Гвен, измеряй жизнь в них, в воспоминаниях, счастливых и грустных, а не в бесполезных часах и минутах.       Гвен молчала, улыбаясь, глядя на проглядывающееся из туч, быстро холодевшее солнце.       — Без двадцати минут вопли Сириуса о твоей пропажи из кровати, Поттер, — широко улыбнулась она, обращаясь к жмурящемуся от солнца другу. — Думаю, стоит поторопиться.

      Был еще один значимый момент сентября, который Гвен хорошо помнила. Было около половины одиннадцатого. Шарлотта решила проветрить их комнату, вычитав, что это полезно для хорошего сна, и вытурила Гвен из собственной кровати. Конечно, чтобы она не простудилась, а не из-за вредности и скуки.       Поэтому в такой довольно поздний час Ротшильд оказалась в гостиной Когтеврана с романом Диккенса подмышкой. Помимо Шарлотты, Гвен и их третьей соседки Ясмин, в гостиной еще сидела семикурсница Доркас Медоуз, старательно выводившая что-то в своем пергаменте, и Сивилла Трелони с пятого курса, склонившаяся над разложенными картами.       Сивилла была одной из клуба фанаток Стефаны, поэтому, когда Гвен с однокурсницами спустились по лестнице, она оглядела их с надеждой, но не обнаружив Моргенштерн, вернулась к картам.       Гвен села в обитое бархатом кресло, подобрав под себя ноги, и открыла книгу. Ясмин и Шарлотта устроились на диване, начав разговор с Трелони. Та начала предсказывать смерти налево и направо, так что Ротшильд почти сразу перестала вслушиваться в их разговор.       Эта идиллия продолжалась до тех пор, пока Стефана не появилась в гостиной. Взбудораженная, лохматая, с размазанной косметикой и формой набекрень. И со всем этим она все еще выглядела, как самая красивая девушка Хогварста.

      — Я переспала с Сириусом! — и после этого счастливого тона послышался радостный визг ее почитательниц. Гвен и Доркас закатили глаза одновременно.       — Что ж, думаю мне пора, — быстро засобиралась Гвен. Слушать об этом было неприятно, к тому же смотреть Сириусу в глаза после рассказов Стефаны будет неудобно несколько недель точно.       — О, подожди меня, Ротшильд, — отозвалась Медоуз, собрав свои вещи с письменного стола.       Стефана ухмыльнулась, скрестив руки на груди.       — Доркас, не хочешь послушать? — ехидный голос брюнетки звучит как-то незнакомо для Гвен. Значит, Стефф опять играет, опять строит из себя королеву водопоя.       У Моргенштерн и Медоуз всегда были натянутые отношения. Их отцы работали в одном отделе министерства и боролись за повышение. Насколько Гвен помнит, повысили вообще кого-то третьего, но мужчины не перестали соперничать. Это вечное соревнование перекочевало и в отношения их дочерей, не переваривающих друг друга.       Обе были идеальными: безупречно красивыми, популярными, умными, талантливыми и способными. Доркас играла в квиддич, Стефана была в Клубе Слизней. Отличные ученицы, они даже были чем-то похожи внешне. Только глаза у Доркас были карими и теплыми, в отличие от серых льдинок Стефф.       Эти две вели отдельный счет для побед на любовном фронте. Думается, за покорение Сириуса Блэка Моргенштерн должна получить пять очков, чем не могла не похвастаться.       — Не думаю, что ты сможешь меня удивить, Стеффи, — иронично протянула Доркас. — Кажется, прошлой весной я узнала достаточно и даже больше. Блэк молодец, но ты просто не была с близнецами Пруэтт.       Лицо Стефаны пошло багровыми пятнами от ярости и ревности, а Гвен лишь выгнула бровь, усмехнувшись.       — Что, сразу с двумя? — спросила она, переводя взгляд на довольную реакцией Моргенштерн Доркас.       — Хочешь услышать действительно интересную историю, Гвенни? — ухмыльнувшись, ответила ей девушка.       Так Гвендолин ушла в спальни девочек под ручку с Медоуз, рассказывающей ей про близнецов с Гриффиндора, Сириуса и еще нескольких парнях, с которыми успела «пообщаться» за годы в Хогвартсе.       — Ну что, Ротшильд, — протянула Доркас, закончив. — Теперь считаешь меня потаскухой?       Гвен задумалась. Она не была поклонницей беспорядочных связей. Она вообще не имела к ним никакого отношения, если быть честным, но Доркас не вызывала у нее отрицательных эмоций. О своих приключениях она рассказывала с юмором и без лишних подробностей, которые бы точно не упустила Стефана, и казалось, она совсем не жалела о том, что было.       — Нет, считаю тебя женщиной, которая знает, чего хочет, — усмехнулась Гвен.       Доркас улыбнулась, перекинув темные волосы на правое загорелое плечо.       — Думаю, мы подружимся, Ротшильд.