Механизмы

      Стук невысоких каблуков роскошных полусапожек раздавался в темных коридорах Хогвартса. Вальбурга нарочно повела своего младшего сына длиннейшим из коридоров. Разговор обещал быть длинным и личным.       — Эта девушка, — Вальбурга скривилась, то ли усмехаясь тому, что называет это грязное отродье «девушкой», то ли испытывая крайнюю степень отвращения даже к упоминанию Гвендолин. — Много ли ты знаешь о ней? О ее семье?       — Насколько мне известно, ее дед женился на маггле, предав свой род. Ротшильды очень богаты и влиятельны, — Регулус нервно сглотнул, разговор о Гвен не сулил ничего хорошего.       Вальбурга коротко улыбнулась, довольная ответом, и, отняв свою руку из локтя сына, с любовью погладила худощавыми пальцами дорогой перстень, надетый на шелковую черную перчатку.       — Более того, мой дорогой сын, они самые влиятельные, самые богатые и самые почитаемые. Древность их рода и чистоту их крови можно сравнить даже с Блэками. Разве что среди немцев, — она резко махнула рукой в сторону, будто бы отмахиваясь от мухи. — Их могущество распространяется по всей Магической Германии. Нет такой волшебной семьи, где бы не знали их фамилии.       Мадам Блэк распиналась в восхищении так, будто говорила о собственной семье, пусть лицо ее оставалось строгим и непроницаемым. Регулус, сцепив руки в замок, ловил каждое слово матери, ожидая основной мысли.       За все свои года он привык дожидаться удара обухом по голове. Чем сильней распинались его родственники, тем большую выгоду хотели получить. Слизеринец понял, что назад дороги уже нет, и если стоя в кабинете Дамблдора он еще смел сомневаться в существовании какого-то умысла, связанного с Ротшильд, то сейчас он был точно уверен и со страхом и нетерпением ожидал своей участи.       — Это именно та семья, через которую можно наладить связь с другой страной, и ты должен представлять, мой дорогой Регулус, как эта связь важна для Темного Лорда. Какая честь предоставлена нашей семье, тебе!       Женщина остановилась посередине коридора, схватив юношу за ледяные руки. Шелк был приятен для мозолистых от древка метлы пальцев, но страх и возмущение поглотили разум Регулуса, не позволяя думать о таких мелочах.       Вальбурга силилась улыбаться своими красивыми тонкими губами в дорогой помаде, но уголки предательски задергались, когда она увидела в глазах сына сомнение. Было понятно — ее воодушевлением молодой человек не проникся. Наоборот, поник, стал еще более задумчив и рвано дышал, пытаясь заглушить злость и разочарование.       — Но матушка! — выпалил он, не сдержавшись. Его собственные руки вцепились в тонкие запястья женщины. Обычно сдержанный и терпеливый, он не мог молчать, когда всю его судьбу перекраивали в худший из исходов. Ротшильд не может стать его супругой! Она мерзкая девчонка! Предательница крови!       — Она грязь! — шипит он, вскидывая глаза на мать, и тут же жалеет.       Лицо Вальбурги бледно, но этот взгляд — яростный, уничтожающий, ненавидящий. Она вырывает свои руки из ослабевшей хватки Регулуса. Детский страх перед гневом матушки застил глаза. Он глубоко вздохнул через нос.       — Замолчи, неблагодарный! — зашипела она ему в лицо. — Глупый мальчишка, не понимаешь, что это значит для всех нас! Или ты не хочешь процветания Темного Лорда? Отвечай!       — Хочу, матушка, — зашептал Регулус, опуская голову.       — Значит, женишься на девчонке, — сказала она, вскидывая подбородок. — Только она не нашей породы, мой дорогой сын. Начнет бунтовать, сбежит, если мы напрямую начнем писать ее прадеду, он главный в роду. Будь с ней ласков, обходителен. Обольсти ее, пока твой братец этого не сделал. Приложи все усилия, чтобы она пищала от радости, когда ты позовешь ее под венец, чтобы у нее и в мыслях не было, что она может быть счастлива без тебя. Ты понял меня, Регулус? Отвечай.       Она схватила его за подбородок длинными пальцами, заставляя смотреть в глаза. Регулус сглотнул, силясь не всхлипнуть, как дитя, от безысходности. Медленно кивнув, он произнес заученное до тошноты:       — Да, матушка.       Регулусу казалось, что этот разговор был невероятно давно, хоть и прошла только неделя. Он прокручивал его в своей голове тысячи раз, даже просыпался в холодном поту, видя во сне разъяренные глаза матери.       Он знал, что женится не по любви (по правде говоря, в эту чушь он вообще не верил), что родители приведут к нему невесту, назначенную ему еще едва ли не при рождении. Она обязана была быть красивой, воспитанной и покорной, но что досталось ему взамен?       Эта взбалмошная, чокнутая Ротшильд, у которой от манер остался кривой реверанс да умение пользоваться столовыми приборами. Ротшильд, со спины похожая на мальчишку — сухая, угловатая, словно сучок. Ротшильд, наряженная в хоть и чистые, опрятные, но до безобразия безвкусные, маггловские шмотки. Ротшильд с ее розовыми волосами, от которых даже Макгонагалл была в ужасе.

      — Что это за вид, юная мисс?! — лицо Минервы в этот момент было еще розовей фуксии, расцветшей на голове бывшей пятикурсницы, прибывшей в необычном виде в школу после Рождественских каникул.       — Со всем уважением, профессор, — тихо отвечала девушка. — Я перечитала школьный устав два раза, и, могу заверить вас, дресс-кодом ничто подобное не воспрещается.       — Со всем уважением, мисс Ротшильд, — спародировала ее профессор, выгнув бровь. — До вас еще никто не додумался до такой глупой затеи! Уберите все это, немедленно! Иначе это придется сделать мне.

      Регулус хмыкнул, припомнив эту картину. Красная, как помидор, униженная и разбитая Гвен убежала тогда к себе в слезах (Блэк уверен, что она рыдала, это же Ротшильд). Жалких попыток защищаться она больше не предпринимала, но волосы не перекрасила из принципа. Из-за этого Макгонагалл донимала ее еще несколько недель, спрашивая на каждом занятии какие-то немыслимые трансфигуративные формулы, задавая дополнительную домашнюю работу и критикуя по поводу и без.       И даже то, что девчонка вытерпела тяжелую артиллерию в виде профессора трансфигурации и даже не пискнула ни разу, смиренно уткнувшись в учебник, не возвышало ее в глазах младшего Блэка ни на дюйм.       Он не мог представить неказистую Ротшильд своей невестой даже в самой страшной фантазии, но это его обязанность, его долг. И ладно бы они встретились на самой церемонии. Регулус бы вытерпел несколько часов, даже первую брачную ночь он бы пережил с горем пополам, а потом бы приложил все усилия, чтобы избегать ее. Так нет, с ней надо возиться, лгать, притворяться заинтересованным. Надо льстить, врать и извиваться. Надо очаровать всем своим Блэковским обаянием, которое, кажется, целиком и полностью досталось старшему брату.       Все, что Регулус сейчас мог, это подчиниться приказу Темного Лорда и стараться изо всех сил не скатиться до уровня Сириуса с его пошлыми комплиментами, нахальными поступками и безобразным поведением мужлана и идиота.       Погода стояла мерзкая. Дождь лил уже второй день, не переставая, наводя на всех и каждого тоску. Тропинки на территории размыло водой, вокруг все хлюпало и булькало, будто весь Хогвартс варился в огромном котле. Туман стоял почти непроницаемый, от того Запретный Лес казался еще более зловещим. Из-за погодных условий даже уроки по уходу за магическими существами были перенесены в хоть и холодные, но сухие кабинеты. Учеников, любящих уроки на свежем воздухе, это совсем не радовало.       Казалось, вся школа окунулась в осеннюю размеренную меланхолию сезона простуды и дождей, предпочитая отсиживаться у камина в своих гостиных. Гвен же сидела на холодной каменной скамейке во внутреннем дворике школы, защищенная от холодных капель карнизным свесом окон, и читала книгу, которую дед ей советовал в последнем письме.       Иногда холодные капли попадали на пожелтевшие страницы, и Гвен испуганно поджимала губы (книга все-таки библиотечная), но с нагретого места не уходила, предпочитая прохладный свежий воздух душной комнате в когтевранской спальне, где Мартиша разлила флакон своих духов.       Регулусу было на руку то, что девчонка не пряталась в своей спальне. В коридорах сейчас не было ни души, что способствовало началу его действий. Он подошел бесшумно и сел на другой край скамейки, сложив руки в замок. Гвен испуганно на него покосилась и притворилась увлеченной чтением.       — Worum geht es in diesem Buch? (нем: О чем эта книга?), — спросил он. Из-за дождя, разбивающегося о крышу и камень дворика, слышно было плохо, но Гвен, сидевшая как на иголках с тех пор, как Блэк к ней присоединился, расслышала даже безнадежный вздох в начале. (Далее в этом эпизоде для вашего удобства слова на немецком и других языках выделены курсивом. Я решила не мучить гугл-переводчик и вас заоодно).       — Сколько языков ты знаешь? — ответила вопросом на вопрос Гвен, искренне удивленная познаниями Регулуса. Она знала, что в арсенале аристократов есть французский благодаря Сириусу, вставляющему иногда выражения на этом языке.       — Предостаточно, — ухмыльнулся слизеринец, не смотря на свою собеседницу. — А ты так и не ответила на мой вопрос. — Это Кант, — хмуро бросила Гвен. — «Критика чистого разума», если точнее. Дед посоветовал (нем).       — Маггловские философы, — хмыкнул Блэк. — Потрясающе (фр.).       Гвен нахмурилась еще сильней, обижено поджав губы. Французского она не знала, но интонация у Регулуса была издевательской. Они снова замолчали. Парень перебирал в голове возможные темы для разговора, а Гвен притворялась, что увлечена трудом великого философа, хотя чтиво было тяжеловатым для ее юного мозга.       — Знаешь, ты мог бы учиться на Когтевране, — выдает Гвен, отрываясь от пыльных страниц. Молчание давило на нее и заставляло нервно ерзать на месте. Конечно, она могла уйти, но гордость не позволяла. Показаться маленькой трусишкой перед Регулусом — слишком унизительно.       — Мне прекрасно и на моем факультете, — спокойно выдает он. Гвен, отложив книгу, поворачивается к нему боком, готовая развивать свою мысль.       — Великолепные оценки, знание нескольких языков, потрясающая эрудированность, — перечисляла она, загибая пальцы. — Не это ли черты Когтеврана?       Регулус был уверен, что она о нем такого же отвратительного мнения, как и он о ней, но Гвен его расхваливала и, кажется, была искренне восхищена его успехами. Будто была за него рада даже больше его собственной матери. Родители учили, что на приятное слово надо отвечать тем же — так уж принято в обществе. Комплимент получился смазанным, но Гвен все равно посчитала его за комплимент.       — Как по мне, так ум и образованность есть разные понятия, — он, наконец, решил посмотреть ей в глаза. — Ведь именно ум, мудрость и изобретательность черты Когтеврана, не так ли?       Гвен кивнула, слабо улыбаясь.       — Но вряд ли можно назвать необразованного человека умным. Как считаешь? — она хитро прищурилась. — К тому же, изобретательность и хитрость могут быть синонимами в том или ином контексте. Так что не такие мы и разные, Регулус.       Он усмехнулся, представив, как они поменялись местами, оказавшись на факультетах друг друга, и понял, что смотрелись бы весьма сносно. —  Возможно (фр.). — Возможно (нем.).

***

      Выручай-комнату заливал теплый желтый свет. На этот раз она приняла вид просторного, но захламленного кабинета. У стен стояли старые разномастные книжные шкафы, заваленные пыльными фолиантами. В центре стоял большой рабочий стол, на котором лежало множество инструментов и бумаг. Мягкая мебель, обитая дешевым шелком, бархатом и велюром разных цветов, была рассредоточена по всему периметру помещения и выглядела неново. Ножку одного из диванов заменяла небольшая стопочка книг.       Пристроившись на ковре с мелким ворсом, Питер переписывал домашнее задание по Зельям, взятое у Ремуса. Джеймс, развалившись на весь диван, что-то сосредоточенно выводил на пергаменте простым карандашом. Сириус разглядывал потолок и друзей, тихо подпевая скрипучему патефону.       Гвен за работой выглядела старше своих лет. Нахмуренная, ссутулившаяся и ворчащая на любого, кто посмеет ее отвлечь. Девушка неаккуратными стежками сшивала два кусочка искусственной кожи для подкладки. Ремус, вызвавшийся ей помочь, крутил в руках небольшой механизм, который ему дали с поручением подкрутить шестеренки, но неуклюжие шершавые пальцы не слушались, деталь выпадала из рук.       Гвен, фыркнув и закатив глаза, вырвала деталь из рук Люпина, поднесла ее под лупу на штативе и негромко попросила Лунатика его отрегулировать. Люпин поджал губы от легкой обиды, но виду не подал и выполнил поручение.       Так протекал их не первый вечер. В тихих разговорах, еле слышной музыке на заднем плане, задумчивых бормотаниях и уюте. Жаль, что разрушить идиллию так просто.       — Лакомка, что у тебя с моим братом? Вы таскаетесь вместе уже с месяц, — неожиданно заговорил Сириус, резко подрываясь в корпусе. Теперь поза его выглядела напряженной: локти, упертые в колени, сгорбленные плечи и сжатые в замок кулаки, подпирающие нахмуренное лицо.       Гвен раздражали подобные вопросы. Сириус задавал их почти каждый день, но каждый раз не получал однозначного ответа. Питер однажды сказал, что Блэк успокоится только тогда, когда услышит тот ответ, который его удовлетворит. Ротшильд решила обороняться до последнего, ведь ответов у нее не было вообще. К Регулусу у нее имелись смешанные чувства: что-то среднее между сестринской заботой, любопытством и неоправданно быстро растущей симпатией. — «Лакомка»…Ты ко мне обращаешься или к Сохатому? — с ухмылкой произнесла девушка, не отрываясь от работы. Бродяга закатил глаза и встал с дивана. Ему хватило пяти шагов, чтобы подобраться к рабочему столу и опереться руками об его край.       Ремус нервно поджал губы, с раздражением глядя на Сириуса. У него самого имелись подозрения о том, что младший Блэк неспроста стал мил и внимателен к их подруге. Он расстраивался, когда Гвендолин предпочитала компанию слизеринца Мародерам и ему в частности, но не кричал об этом, как его друг. Возможно, потому что боялся и стеснялся своих волнений по этому поводу.       — Сколько раз мне нужно сказать тебе, что он опасен? — не унимался Сириус, вглядываясь в лицо Гвен. Ротшильд не отводила взора от механизма, крутя его в руках, хотя все ее сознание было сосредоточенно на пропитанном яростью голосе Блэка.       — Он твой брат! — выпаливает она, поднимая голову.       — Это первая из причин! — кричит он в ответ, затем снова закатывает глаза и, сложив руки за спиной, начинает мерить комнату большими шагами.       Мародеры сидели в напряжении, поглядывая то на покрасневшую Гвен, то на непроницаемое лицо Сириуса, подбирающие правильные слова. Было понятно, что этот вопрос должен решиться сегодня, прямо сейчас, и никто не был по-настоящему готов к этому. Гвен не была готова, потому что настал момент, когда она должна была принять сторону.       — Почему ты не можешь просто поверить в него? В чистоту его слов и поступков? — она покинула свое рабочее место, подходя к Бродяге. Ей удалось успокоиться, и голос звучал твердо и убедительно. — И почему я должна верить тебе, а не ему? Ты кричишь об опасности Блэков, но в вас течет одна кровь, Сириус. В чем же вы отличны? Факультет, принципы, а может количество гребанной спеси, от которой ты никак не избавишься?!       — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — зашипел Сириус ей в лицо, больно стискивая запястье. — Ты не знаешь людей, которых Регулус считает своими идеалами. Ты не знаешь мою мать, которой он ни в чем не смеет перечить. Ты ничего не знаешь ни о нем, ни о моей семье и даже обо мне.       Гвен обидно от слов, произнесенных с такой яростью и ненавистью, что желудок сводит от этой горечи, но она лишь вырывает руку. Джеймс хотел остановить все прямо здесь и сейчас, но Ремус остановил его. Возможно, это было эгоистично с его стороны, но Гвен действительно должна была разобраться.       — Может быть, я просто-напросто нравлюсь ему, а ты раздул такую драму, — она попыталась отшутиться, утихомирить Сириуса, но он, ослепленный злостью и раздражением, даже не понял ее сарказма.       — Мерлин, солнышко мое, ты не из тех девушек, что нравятся парням в пятнадцать лет! — иронично тянет он, всплескивая руками, а Гвен давится воздухом.       Как бы не презирала она все эти попытки привлечь противоположный пол, неудобные платья и огромные жертвы ради пустого штампованного комплимента, услышать то, что она абсолютно непривлекательна было, мягко говоря, неприятно. Гвен на секунду рассердилась на саму себя за то, что ее задели эти слова, но избавиться от кома в горле не сумела. Сдерживая щипающие глаза слезы, Гвендолин отчего-то раздирает рану еще сильнее.       — И какие же девушки им нравятся? — голос у Гвен дрогнул, но Блэк будто не заметил этого и начал распинаться, расплывшись в улыбке.       Ремус возненавидел себя за то, что не остановил все раньше. Джеймс, пытающийся показать жестами Сириусу, что лучше помолчать, оказался Бродягой совершенно незамеченным. А Питер со странным упоением наслаждался ссорой приятелей, засовывая в рот шоколадный пудинг.       — Знойные, чтобы ноги от ушей и безоговорочно миловидное лицо. Умные, но не слишком. Мальцы горделивы и заносчивы, хотят постоянно чувствовать свою власть и превосходство. Игривые, живые, звонко хохочущие только над их шутками. Воспитанные и одновременно страстные, но только с ними. Жуткие собственники, знаешь ли. Грациозные и популярные, самоотверженные и активные….       Сириус продолжал говорить, а Гвен все еще не услышала ни одного качества, что было бы ей присуще. Лишь одно поняла, Сириус — точно такой же мальчишка и говорит о своих собственных предпочтениях, что в который раз подтверждает ее мнение. От Регулуса он отличается только тем, что рискнул, сбросив свои позолоченные кандалы мальчика из высшего света.       Но радоваться достоверности своей теории она не могла, обида была сильнее, поэтому быстро собрав свои вещи, пока Блэк, не переставая, болтал, она удалилась, ссылаясь на отработку у Штрасля. Сириус остановился только тогда, когда дверь хлопнула.       — Мерлин, ты такой идиот, Бродяга, — взвыл Ремус, и только из-за тона его голоса гриффиндорец понял, как омерзительно поступил.

***

      Гвен трясет. Горячие слезы она стирает жестким рукавом мантии, даже не дав им красиво покатиться по щеке, как об этом пишут в романах. Слезы Ротшильд терпеть не могла, не по ее это части — рыдать из-за глупых слов глупых мальчишек.       Головная боль, ставшая ее постоянным спутником в последнее время, усилилась в затылочной части. Гвен морщится, совершенно неженственно шмыгает носом и несется с этажа по лестнице вниз.       Топот ног сзади заставляет ее ускориться. Кто бы это ни был, выглядела она сейчас даже хуже обычного. Ремус дергает ее за руку, останавливая. «Да что у них за мерзкая привычка хватать девушек за запястья?» — думает Гвен и тут же вырывает свою руку, прижимая ее к груди.       Люпин не слепой. Красные глаза, натертые нос и щеки, а в радужках, в которых отражалось пламя факелов, плескалась горечь и боль. Больше физическая, чем душевная, но все-таки.       Спазм становится сильнее, и Гвен зажмуривается. Ремус аккуратно гладит ее по плечу, расценивая это, как попытку не заплакать перед ним.       — Он не имел это в виду, — говорит он. — Он почти не думает, когда злится. Это же Сириус, ты его знаешь. И он отлично к тебе относится, ты ведь нам как младшая сестра.       — Рем, замолчи, — цедит она сквозь сжатые зубы. Голова словно разрывалась на части, перед глазами плясали черные мушки. Звуки казались слишком громкими, свет слишком ярким. Она опирается на Лунатика, беспомощно утыкаясь лицом в его плечо, в попытке отгородить себя от внешних раздражителей, но главным раздражителем был бормочущий Ремус. Это бормотание било по перепонкам. Гвендолин тихо рыкнула, сжимая в зубах ткань чужой мантии.       — Люпин, прекрати кричать! — взывает она на всю лестницу, затыкает уши руками, жмурится и забивается в угол пролета, чувствуя на щеках горячие слезы. Но он не кричал, от этого становится еще более жутко.       Она слышит очередной топот, надрывающийся от страха голос Ремуса, а потом еще один, тоже знакомый, только немного выше, но более хриплый. Гвен подмечает еще одну схожесть братьев Блэк — к сигаретам они одинаково неравнодушны.       — Гвендолин, что происходит?! Это ты, Люпин?!       Ремус подмечает, что Регулус касается к Гвен с нежностью и заботой. Либо он такой хороший актер, либо его помыслы действительно чисты, но это гриффиндорца не успокаивает, только злит немного. Хочется оторвать Блэку руки за то, что он ее касается, за то, что касается ее так, как он никогда не осмелится.       — С каких пор ты не брезгуешь общением с полукровками, Блэк? — Ремус не узнает своего голоса. Пропитанный ядом, злостью и презрением. Регулус поднимает глаза, и все, что видит в них Люпин — это безразличие. Абсолютное равнодушие к страдающей Гвен, его острому комментарию и всей ситуации в целом. Все-таки хороший актер. Все-таки Ремус Люпин крайне умный мальчик, который очень редко ошибается.       — Я не брезгую только особенными полукровками, и ты, волчонок, не входишь в этот узкий круг, — он улыбается, чувствуя свое превосходство. Ремуса ужасает, как он похож на Сириуса, но злость от собственного бессилия перекрывает все.       Снейп не был треплом. Наоборот, умел хранить тайны лучше кого другого, но с Блэком младшим он находился в странных отношениях. Они не были друзьями, скорее союзниками. Равные в интеллекте, оба рабы собственных фамилий. Непонятые гении, юноши с большим потенциалом, который невозможно реализовать. Они временами делились полезной информацией друг с другом. Так Регулус узнал маленький секрет Люпина, а хорошая тайна — все, что нужно для грамотного манипулятора.       Гвен, съежившаяся в комок, беспомощно хныкала. Реплики парней доносились до нее словно сквозь стену, но все равно безумно раздражали чувствительные уши, от чего мозг будто взрывался в черепной коробке.       — Почему вы все просто не можете оставить меня в покое!       Гвен распахивает глаза и не видит никого вокруг. В коридоре тухнет свет. Паника накрывает ее с головой. Девушка зажмуривается и щипает себя за руку, в попытке очнуться от жуткого сна. Она открывает глаза, и видит перед собой смутного знакомого мужчину.       Она в уютной, светлой комнате залитой солнечным светом. Светло-голубая краска на стенах, морские пейзажи в лаконичных рамах. В комнате лишь диваны с кремовой обивкой и подушками с кисточками и шахматный стол, за которым Гвен сидела напротив незнакомца. На вид ему было чуть больше тридцати. Широкоплечий, с мужественной линией челюсти. Темно-русые волосы, зачесанные назад, и такая же густая борода. А еще глаза — пасмурно-голубые, такие, какие она каждый день видела в зеркале.       — Кто вы? — севшим голосом произносит она, вжимаясь в спинку стула. Ситуация была крайне пугающей, но ей почему-то было очень спокойно и уютно, как никогда еще не было.       Мужчина ей улыбнулся, тепло и беззаботно, как улыбаются маленьким шаловливым детям, в ней не было снисходительности, иронии или насмешки. Ей давно никто не улыбался так — с заботой.       — Сначала сделайте ход, — он указал рукой на шахматную доску.       Гвен пробежалась глазами по искусно вырезанным фигурам. Она играла белыми. Робко потянувшись к пешке, она сделала первый ход и тут же отдернула руку, боязливо пряча ее под столом.       — Так кто вы и где я, — более требовательно произнесла она.       — Один ход, один вопрос, — объяснил незнакомец, критично осматривая шахматное поле.       — Эти правила и на вас распространяются?       Мужчина снова улыбнулся, поднимая на нее глаза, и сделал свой ход.       — Я и так все о вас знаю, — Гвен прищурилась. — Ведь я плод вашего подсознания.       Гвендолин нахмурилась. Теперь она уверена, что это сон, а не чьи-то проделки. Неужели она вырубилась прямо в коридоре? И почему все ощущается так реально, а этот мужчина ей знаком?       — То есть сейчас я в своем подсознании? — Гвен снова ходит, даже не задумываясь сильно. Она неплохо играла, но сейчас ее мысли были заняты другим.       Незнакомец кивнул, немного нахмурившись, размышляя над ходом.       — Видите, ваш второй вопрос отпал сам собой. Вы очень сообразительны, юная мисс, — он повертел между пальцев ладью и сделал ход ею же.       — Почему ваше лицо мне знакомо? — прямой нос, тонкие губы, даже разрез глаза. А еще голос — низкий, но звонкий.       Мужчина приподнимает бровь и указывает на доску. Спохватившись, Гвен двигает пешку.       — Ваш мозг выбрал самое светлое воспоминание и воссоздал образ оттуда. Это тело принадлежит вашему отцу.       Лицо Гвен тускнеет. Она отодвигает стул и встает с места, подходя к окну. За стеклом под легкими порывами ветра покачивались ветви деревьев. Похожий пейзаж выходил из окон ее спальни дома, но такой комнаты Гвен не помнила.       Если это ее самое светлое воспоминание, то она должна его, по крайней мере, помнить, но в голове ничего не всплывало. Это бы помогло при вызове Патронуса, который Гвен так и не сдала Штраслю, схлопотав неуд.       — Вы хотели сказать, принадлежало? — обнимая себя за плечи, произносит Гвен, не отрываясь от пушистой еловой лапы.       — Вы не сделали ход.       Гвен раздраженно фыркает, достает палочку из кармана и двигает первую попавшуюся фигуру.       — В каком-то роде ваша формулировка верна, но, думаю, мы предполагаем разные вещи, — задумчиво тянет он и передвигает фигуру.       Гвен хмурится и возвращается на свое место, уставившись в приятные черты лица плода своего подсознания. Он все еще улыбается, так по-родному, что внутри расплескивается что-то теплое, но напряжение от загадки, с которой сравнятся пароли от гостиной Когтеврана, никуда не ушло.       — В каком смысле?       Мужчина виновато улыбается, указывая на доску. Гвен, закатывая глаза, хватается за второго, еще не задействованного ферзя, чтобы получить ответ, но мужчина останавливает ее мягким движением.       — Прошу прощения, но у вас мат, — он пожимает плечами и улыбается, морщинки-лучики расползаются вокруг глаз, и Гвен непроизвольно улыбается тоже. В шахматы она проигрывала только деду, тем более в маггловские, которые казались ей крайне скучными по сравнению с волшебными.       Мужчина встает с места и направляется к двери, оставляя Гвен в полном недоумении.       — Мы можем начать заново, — с надеждой в голосе окликает его она, но он лишь качает головой.       — Оставим это до следующего раза, — поймав недоуменный взгляд Гвендолин, он поспешил объясниться. — Это все-таки ваше подсознание, юная мисс, вы можете приходить сюда, когда хотите. Один из плюсов обладания Ротшильдским даром. Упс, кажется, сболтнул лишнего!       Он наигранно ужасается, прикрывая рот ладонью. Гвен от этой мини-постановки расплывается в улыбке. Мужчина закрывает за собой дверь, оставляя когтевранку в задумчивом одиночестве. Гвен вертит в руках ферзя, который стал причиной ее проигрыша, и зажимает его в ладони, устало прикрывая глаза.       Просыпается она в больничном крыле ранним утром, но на тумбочке уже стояла ваза с апельсинами и букет из 13 темно-алых роз. И все бы можно было объяснить, кроме деревянной шахматной фигуры, зажатой в пальцах.