Механизмы

      Первого ноября пошел первый снег. Температура воздуха еще была недостаточно низкой, поэтому снежинки таяли, едва достигнув земли, и размывали тропинки, образуя грязь и маленькие лужицы.       Первого ноября весь Хогвартс наблюдал, как изумрудно-серебряные флаги над слизеринским столом превратились в вырви-глаз-пурпурные, а хищный змей уступил свое место пушистой панде, жующей бамбук. Слизерин теперь был самым милым факультетом Хогвартса, с этим не спорил даже Дамблдор, посмеивающийся в бороду.       — Что ж, кто бы это ни был, — сказал он Макгонагалл за завтраком. — Его шалость удалась!       Альбус успокоил пыхтящего от злости Слизнорта, причитающего «какое безобразие», уверив, что найдет виновников и вернет эмблему факультету, а пока нужно хорошо позавтракать и дружно посмеяться над последствиями Хэллоуина.       Смеялось подавляющее большинство, другая часть восхищалась проделанной работой, а остальные (в большинстве своем слизеринцы) говорили, что розыгрыш глупый и детский, но ворчали они больше от того, что им целый день придется ходить под розовым флагом.       Помимо флага свой образ преобразили и камни в факультетских часах, измеряющие заработанные баллы. Изумруды были трансфигурированны в перламутровые стразы, поблескивающие в теплом свете канделябров.

      — Мисс Ротшильд, — строгий тон профессора трансфигурации заставляет Гвен поежиться. — Вы не осознаете серьезности ситуации. Этим камням десять веков, и они бесследно пропали.       — Они не пропали, профессор, — отзывается Ротшильд, но быстро прикусывает язык, боясь ляпнуть лишнего. — По крайней мере, мне так кажется. Будь я на месте того, кто проделал эту неуважительную к истории Хогвартса шутку, я бы просто трансфигурировала изумруды в другие камни. Чисто гипотетически, конечно.       У Макгонагалл дергается уголок губ, но всего на секунду, и ее лицо снова непроницаемо.       — Это невозможно. Слишком сильная и древняя магия.       — Нет ничего невозможного, есть только недостаточно прыткий ум, — Гвен ухмыляется, как это часто делает Сириус, ощущая свою правоту. — При всем уважении, профессор.       — Минус десять очков с Когтеврана за дерзость и ложь, — чеканит женщина. — И плюс тридцать за прыткий ум. Свободны, Ротшильд.       Гвен улыбается, пряча глаза, и вылетает из кабинета, прихватив с пола свою сумку.

      Гвен сидела с Мародерами на большом перерыве во внутреннем дворике, обдуваемая холодным ветром, под сгущающимися тучами. Сириус и Джеймс играли в «ладушки», пытаясь отогреть замерзшие ладони. Ремус и Гвен обсуждали ее разговор с Макгонагалл.       — Она знает, что это сделали мы, но ничего не предпринимает! Даже очков мне прибавила за то, что я нарушила устав школы! Да что у вас там на Гриффиндоре творится вообще? — шептала Ротшильд, чтобы лишние уши не услышали ненужную информацию. Хотя это было незачем, все и так догадывались, чьих это рук дело.       Ремус смеется над ее возмущенным тоном и забавным лицом, выражающим негодование и облегчение одновременно. Вытвори она что-то подобное в кругу Когтевранцев, их бы наказали по всей строгости. Да никто бы и не решился влезть в эту авантюру, потому что, по правде говоря, она была немного глупой и неразумно рискованной.       — Не все так прекрасно, как ты думаешь, — отвечает Люпин. — Нас наказывают время от времени, но то, что ты сотворила с этими камнями, заслуживает больше, чем тридцать очков. Откуда ты вообще знаешь это заклинание?       — Да так, — рассеяно бормочет Гвен, морщась. — В голове всплыло просто. Может, вычитала где-то давно и вспомнилось.       Ремус хмурится. Эти неожиданные «просветления» в голове у Гвендолин начинали настораживать. Знания не берутся из пустоты. Конечно, он не сомневался в том, что Ротшильд очень умная и много читает, но то, что иногда вытворял ее разум, пугало.       — Я не удивлен, что нам все сошло с рук, — подключился к разговору Джеймс. — У нас матч на носу. Накажи она меня, лишила бы команду лучшего ловца в истории Хогвартса и обрекла бы Гриффиндор на поражение.       Поттер расплывается в самоуверенной улыбке под синхронное закатывание глаз всей компании.       — Не забывай, мой сладкий, что я тоже в команде, — елейным голоском пропел Сириус. — Ты ведь хотел сказать «без нас», правда?       Блэк дует губки и хлопает ресничками, как легкомысленная девочка, глядя на Сохатого с любовью и преданностью маленького щеночка. Джим ему подыгрывает. Ласково гладит по волосам и прижимает щекой к своей груди.       — Ну конечно, любовь моя. Ну конечно.       Проходящая мимо Лили поднимает брови, взирая на этот цирк, а потом отворачивается, усмехнувшись. Гвен толкает Сохатого в плечо, кивком головы указывая на рыжеволосую красавицу, которая будто специально медленно вышагивала неподалеку, косясь на Мародеров.       Джеймс тут же отлипает от Бродяги, вызывая его недовольство и даже неплохо сыгранное рыдание, и пускается бегом за гриффиндоркой. Гвендолин провожает героя-любовника улыбкой, расслабленно кладя голову на плечо Ремуса. Тот от этого жеста немного стушевался и напрягся, переглянувшись с удивившимся Бродягой. Тот, все еще наигранно всхлипывая от «расставания» с Поттером, укладывается на второе плечо Лунатика.       — Эванс! — догнавший девушку Поттер лохматит волосы и обаятельно улыбается, поправляя сползающие очки. — Пойдешь завтра на игру?       — Конечно, я же староста, — довольно строго отвечает рыжеволосая, прижимая книги к груди. — Не боишься, что тебя не допустят до игры, когда узнают, что это вы выставили Слизерин посмешищем, нарушив кучу школьных правил?       Джеймс улыбается, заглядывая в глаза Лили. Она выглядит серьезной, но зеленые омуты смеются, ослепляя своими веселящимися искорками.       — Волнуешься за меня, Эванс? — щурится Сохатый.       — Еще чего! — фыркает девушка, взмахнув рыжей копной. — Не хочу, чтобы команда проиграла.       — Значит, признаешь, что я лучший игрок в команде и без меня у Гриффиндора нет шансов?       Девушка фыркает еще громче, пытаясь скрыть отчаяние, ведь она проигрывала в этой перепалке, выдавая себя с потрохами.       — Какой же ты… — начинает староста, топая ногой и хмуря аккуратные брови.       — Очаровательный?       — Самовлюбленный придурок! — она разворачивается, махнув волосами так, что они бьют Поттера по лицу, и стремительно уносится прочь.       Джеймс провожает ее счастливой улыбкой и самоуверенным взглядом. Лед треснул. Это очевидно и для Лили, и для Джеймса, и для Северуса, хмуро наблюдающего за всем этим издали.

***

      Гвен не любила квиддич. Наблюдение за игрой она находила скучным времяпровождением, а самой садится на метлу — верхом кретинизма. Опасно, глупо, бесполезно. На время матчей она оставалась в опустевшей гостиной, читая или работая, наслаждаясь тишиной. В этот раз все было по-другому.       Поттер обмотал ее своим шарфом, не дав ей даже выбора, за кого болеть на этом матче. Она сидела рядом с Ремусом, который, в свою очередь, занимал едва ли не центральное место в куче гриффиндорских болельщиков. Гвен многолюдность не любила, но терпела, жуя шоколадку с фундуком, которую заботливо притащил ей Лунатик.       Вскоре подошел Питер. Гвен взъерошила его светлые волосы, слабо улыбнувшись. Парень сел рядом, чуть ссутулившись. Выглядел он поникшим и чем-то озабоченным, но только Ротшильд хотела поинтересоваться его самочувствием, прозвучал свисток.       Двое игроков стремительно взмыли воздух — Джеймс и Регулус. Нехилое противостояние, которое сейчас кажется уже чем-то более личным, чем просто спортивный азарт. Поттер знал, что не упустит снитч, только не в пользу Блэка-младшего.       Стояла довольно ветреная погода, над полем скапливались тучи. Не ясно, почему Дамблдор, скорее всего осведомленный о погодных условиях, допустил проведение матча. Вот-вот обрушится гроза, но никого, кажется, это не волнует.       Гвендолин не особо разбиралась в спорте, поэтому просто бегала глазами от игрока к игроку, слушая надрывающегося комментатора. На двенадцатой минуте Гидеон Пруэтт открывает счет, гриффиндорская трибуна взрывается аплодисментами и громкими криками. Гвен тоже хлопает, чтобы не выделяться, но без особого энтузиазма, продолжая наблюдать за Джеймсом и Регулусом, кружащим высоко над полем в поисках золотого шарика.       Она чувствовала беспокойство за обоих, и это вводило ее в ступор. Она не могла выбрать сторону. Казалось, все просто. Блэк — зло, Поттер — добро. Выбирай по соображениям морали и совести. Только вот Регулус не был злом во плоти, и Гвен это знала. А у Поттера был ужасный характер, а еще предостаточно проблем с теми же моралью и совестью, раз он с такой беззаботностью мог задирать слабых. Гвен знала, что ей придется сделать выбор, но оттягивала этот момент как можно дальше, болея сейчас за обоих.       Сильный поток ветра чуть не сбивает Джеймса с метлы, когда он вдруг резко вскидывает древко, увидев снитч. Регулус пользуется заминкой соперника и первым бросается в погоню за мячом. Сохатый матерится, обхватывает древко плотнее и прибавляет скорости, намереваясь надрать зад этому змеиному недоумку. За Гриффиндор, за Гвен.       Гвендолин в это время от испуга хватает Ремуса за руку. Тот, не менее напуганный за друга, косится на ее ладонь, переплетая пальцы, и улыбается, подбадривая. У Гвен кружится голова, но она игнорирует недомогание, смаргивая заплясавшие черные мушки перед глазами.       В этот опасный момент Лили Эванс закусила свой шарф от волнения и наблюдала за Поттером, не отрывая глаз. Он слишком рискует, разгоняясь так быстро в подобных погодных условиях. Рыжая вопит «что он делает?!», хватаясь за плечи подруг, восторженно наблюдающих за смелым капитаном.       Тем временем слизеринцы сравнивают счет, и изумрудно-серебряные оживляются на своих трибунах, скандируя имя Розье, забившего мяч. Гвен оглядывается по сторонам и не находит Питера, сидящего до этого рядом. Зато на скамейке впереди сидела Стефана, размахивая растяжкой с символикой гриффиндора. В квиддиче она разбиралась даже хуже чем Гвен, но присутствие на поле Сириуса сделало ее самой преданной болельщицей.       Команды шли с приблизительно одинаковым счетом. Стоило забить одной, другая тут же отыгрывалась. Напряжение возрастало, а снитч так и не был пойман. Шарик терялся в тумане, плывя чересчур быстро прямо по направлению сильного ветра. Наверху разгоралось серьезное противостояние. Гвен злилась, не сводя глаз с ловцов, пытающихся сбить друг друга с метел. Какого черта они играют так грязно? Правилами это не запрещалось, но ведь это было безумно опасно и безрассудно.       — Почему они не могут просто искать этот чертов снитч, а не пытаться убить друг друга? — ругается Гвен, обращаясь к Люпину. Ремус взволнован поведением Сохатого не меньше, поэтому пожимает плечами, хмурясь сильнее обычного.       Ротшильд чувствует сильный спазм, бьющий по вискам. Возможно, из-за шума или нервного напряжения, но старые симптомы, которых она добивалась, отказавшись от лекарств, снова дали о себе знать. Девушка морщится, отпуская руку Лунатика.       — Все хорошо? — взволнованно спрашивает он, пытаясь заглянуть ей в глаза.       — Да-да, — быстро отзывается когтевранка. — Я отойду на секунду, ладно? Не волнуйся.       Гвен встает со скамейки, надеясь скрыться от чужих глаз и вернуться в свое подсознание без лишних свидетелей, но Люпин не дает ей это сделать, вставая с ней следом. Гвендолин смотрит на него вопросительно, игнорируя боль, перекочевавшую в затылок.       — Серьезно думаешь, что я отпущу тебя на этот раз? — звучит довольно грубо и требовательно. Ясно, что выбора у нее нет, как бы она не спорила и не протестовала, он потащится за ней. Когтевранка вздыхает и быстро покидает трибуны, извиняясь за неудобство перед болельщиками, которым она мешала наблюдать за игрой.       Голубоглазая добредает до ближайшего дерева, чувствуя тяжелый взгляд Люпина на своем затылке. Тот, засунув руки в карманы, следовал за ней шаг в шаг, иногда оборачиваясь в сторону стадиона, чтобы удостовериться в том, что игра еще не закончилась. В Поттере он уверен, а вот в Гвен не совсем.       — Ты остаешься здесь лишь при паре условий, Лунатик, — серьезно говорит Гвен, прижимаясь затылком к холодной шершавой коре. — Ты не мешаешь мне, не трогаешь, не пытаешься привести в чувство. Все, что ты можешь, это стоять, где ты стоишь сейчас, хорошо?       Ремус злится, отчасти от того, что не понимает, что происходит. Такое всегда выводит его из себя. Незнание и чувство беспомощности перед проблемой, которую он никак не может контролировать.       — Ради Мерлина, Гвен, что с тобой творится?! — кричит он, всплеснув руками.       Ротшильд морщится от резкого звука, хватается за виски и шипит, чувствуя, как ослабевают конечности.       — Я не знаю, — шипит она. — Когда выясню, обещаю, ты узнаешь первым. Но пока просто не мешай мне, Рем. Помни, стой, где стоишь!       Она смотрит на него затуманенным взглядом в последний раз, а потом скатывается вниз по стволу, как тряпичная кукла. Люпин нарушает обещание сразу же, подлетая к потерявшей сознание девушке. Аккуратно кладет ее голову себе на колени, слегка ударяя по бледным щекам, но потом бросает это занятие. Он подождет пять минут. Только пять минут, и если она не придет в себя, тут же позовет на помощь. Ремус напуган, но старается держаться. Возможно, быть оборотнем, но знать, что с тобой творится не так уж и плохо по сравнению с неизвестным состоянием, в которое впадает его подруга.       Над Гвендолин купол голубого неба. Она лежит среди полевых цветов в желтом сарафане и вдыхает аромат свободы и детства. Девушка поджимает коленки и крутит свою ладонь перед глазами, рассматривая, как ее лижут солнечные лучи. Под ухом жужжит шмель, и девушка чувствует безмятежное счастье. Гвен смеется. Звонко, чисто и искренне, как не смеялась так давно.       Девушка слышит женское пение. Тихое, но такое родное и прекрасное, что она вскакивает с места, отдергивая летний сарафанчик и бежит на звук, пробираясь сквозь заросли травы и цветов. Красивая женщина, сидящая на расстеленном покрывале и плетущая венок из охапки цветов, нарванных похоже здесь же, появляется, будто из неоткуда.       У Гвен перехватывает дыхание. Она замирает в нескольких метрах от женщины, рассматривая ее профиль. Она безукоризненно красива — шоколадные волосы, спадающие на плечи элегантными волнами, прекрасные карие глаза, миловидное лицо и пухлые алые губы.       — Дедушка говорил, что я на тебя похожа, но это совсем не так. — Гвен улыбается, встречаясь глазами с женщиной, прекратившей петь. — Здравствуй, мама.       Гвен без особой опаски опускается на покрывало рядом с ней, поджимая под себя ноги, и разглядывает лицо матери с еще большим любопытством. Она больше не чувствует страха неизвестности, как в первый раз. Она слышит голоса насекомых, песню ветра, и дышит полной грудью, наслаждаясь моментами мимолетного умиротворения.       — Ты выросла чудесной молодой девушкой, — женщина ласково берет Гвен за подбородок, улыбаясь. — Ты большая умница, Гвенни, только будь осторожна с ребятами, с которыми ты связалась.       Мариэтт хитро улыбается, чуть прищурившись, и шутливо грозит ей пальцем. Гвен смущается, опуская глаза. Мама надевает ей на голову венок.       — Этот мальчик Джеймс очень похож на твоего отца в молодости. Такой же разбойник с душой романтика, — с трепетом в голосе произносит женщина, поправляя волосы. — Не удивительно, что вы подружились. Ты очень нуждаешься в поддержке и семье, и неосознанно окружаешь себя людьми, напоминающих тебе родственников.       Гвен осознает, что говорит сейчас со своим же воображением, которое с удовольствием сыпет соль на рану, отображая людей и места из ее прошлого. Правда в том, что она игнорирует тот факт, что все это не по-настоящему. Ей очень нужно материнское тепло, кто-то, кто бы искренне заботился о ней и помогал принимать правильные решения. Она отодвигает мысль о том, что говорит сама с собой, подальше, поддаваясь играм собственного разума.       — Мама, мне страшно, — откликается девушка, сжимая руки в кулаки. — Что со мной происходит? Это дар или проклятье? Почему ты? Почему здесь?       Женщина грустно улыбается, беря дочь за руку, расправляя сжатую ладонь.       — Я не буду играть с тобой в игры, — отзывается она. — На все эти вопросы ты можешь ответить сама, ты ведь умная девочка.       — Но ведь ты — это и есть я! Так ответь же! Разве все эти штуки с подсознанием не придуманы для того, чтобы отвечать на подобные вопросы?       — Я здесь, чтобы помочь тебе разобраться в себе, — взволнованно отвечает женщина, видя, что Гвен злится.       Небо над их головами сереет, а цветы начинают закрывать свежие бутоны.       — Но ты только все усложняешь! Я только все усложняю! — не переставала кричать Гвен, вскакивая с места. Над ее головой сверкнула молния, и Ротшильд обняла себя руками в попытке защититься и успокоиться.       — Дай себе время, Гвендолин, — серьезно произносит женщина. — Просто делай то, что у тебя получается лучше всего — думай.       Пейзаж заволокло чернотой с громким раскатом грома.       Гвен открывает глаза, встречаясь с взволнованным Ремусом. Тело слабое, хочется спать, а щеки мокрые от слез. Ее немного потряхивает.       — Этот венок, — Люпин показывает пальцем на ее голову. — Он просто появился из воздуха. Я ничего не делал! Никого не было вокруг, а он просто материализовался у тебя на голове!       Гвен нащупывает дрожащими пальцами цветочный венок у себя на волосах и аккуратно снимает его, осматривая. Точно такой же, какой ей отдала иллюзия ее матери в подсознании. В первый раз это была шахматная фигура, сейчас венок. Вещи из ее подсознания материализуются в реальности без каких-либо заклятий. Но ведь, следуя законам трансфигурации, нельзя получить что-то из ничего. Тогда получается, ее подсознание преодолело магический закон?       Со стороны поля слышится финальный свисток и рев болельщиков. Джеймс Поттер поймал снитч в нелегкой борьбе с противником и непогодой. Гриффиндор победил.       — Поздравляю с победой, — хмуро говорит Гвен Люпину, все еще обдумывая свою теорию. — Я пойду в спальню, есть о чем поразмышлять. Поздравь ребят от меня, ладно?       Она оставляет Люпина у дерева в полном недоумении, удаляясь быстрым шагом в сторону Хогвартса.       — Даже не объяснишь ничего?! — кричит он ей вслед все еще потрясенный странной ситуацией.       — Потом, — отвечает она без особого энтузиазма. — Когда-нибудь. Просто доверься мне!       В последнее время «просто доверять» Гвендолин Ротшильд было почти невозможным, но он постарается, хотя бы потому, что знает, как это отличаться от других и хранить это в тайне.