Механизмы

      Гвен мечется в горячке на протяжении двух дней, бормоча что-то и дергаясь. С нее лил уже третий пот, волосы липли к лицу и шее. Помфри суетилась рядом, промачивая ее лоб пропитанной травяной настойкой марлей, вливая ей в рот зелья, понижающие жар, и причитая о том, какая она бедная девочка.       В палату успели заглянуть и Штрасль, притащивший когтевранку в замок, и Дамблдор, и Флитвик, и даже сонная Макгонагалл. Каждый сочувственно смотрел на девушку без сознания, спрашивал у колдомедика прогнозы и удалялся, тяжко вздыхая и тихо обсуждая последствия этого несчастья.       Следующим утром всей школе объявили, что Гвен заразилась какой-то неизвестной науке болезнью в Германии, и ночью с ней случился приступ. Стефана, рассказавшая Флитвику, что Ротшильд умчалась куда-то после загадочного письма, в официальную версию совсем не поверила, но высказывать негодование при своих подружках не спешила. Они могли раздуть большую сплетню по поводу Гвен, чего Моргенштерн допустить не могла, как какая-никакая подруга.       Таким образом, во всем замке людей, которые знали, что действительно произошло той ночью, было немного: небольшая часть преподавательского состава, Мародеры и Регулус, лично пославший Ротшильд в Запретный лес той ночью.       В спальне мальчиков Гриффиндора было неестественно тихо. Мародеры сидели на полу, облокотившись на свои кровати. Они думали об одном и том же, только разными путями.       Джеймс безумно боялся за Гвен, ведь, возможно, она так и не проснется, а в случившемся есть доля и его вины. Не защитили, не уберегли. Когда Штрасль уводил ее из запретного леса, казалось, что все обошлось. Все живы и относительно здоровы, а ситуацию они бы как-нибудь разрешили, объяснившись между собой. А теперь Гвен лежит в бреду и, кажется, простыми извинениями они уже не отделаются, и как раньше не будет.       Питер был в ужасе и все еще отходил от увиденного в том лесу. Он первый заметил Гвен среди деревьев и по своей глупости вместо того, чтобы увести ее подальше, привел прямо в лапы к монстру. Хвост ругает себя за то, что называет Ремуса монстром, и мысленно дает себе подзатыльник. Тот, кто напал на Гвен — не Люпин. Нет, далеко не он.       Сириус не искал виноватых, он искал решение проблемы. Понятно, что когда Гвен очнется (если она очнется), все изменится. Он не был уверен, как она будет реагировать на них. Разозлится? Испугается? Сделает вид, что ничего не было? Последнее мало вероятно, Ротшильд, конечно, достаточно хладнокровная, но не до такой степени, чтобы игнорировать факт того, что она все это время дружила с тремя анимагами и оборотнем.       — Мы не должны были ее ввязывать во все это. С самого начала. С того вечера с фиолетовым туманом, — убивая устоявшуюся тишину, произносит тихо Ремус. — Наше «партнерство», как ты это называл, Сохатый, было самым глупым решением из всех наиглупейших решений, что мы когда-либо принимали за все года в Хогвартсе. Слишком опасно, для всех нас.       — Да, это было рискованно, — соглашается Джеймс, вскидывая голову. — Но я не поверю, если ты скажешь, что жалеешь обо всем, что было, Рем. Гвен наш друг, она удивительный человек, и, если на меня с неба сейчас свалится маховик времени, я ничего не поменяю, разве что расскажу ей все раньше, чтобы она не совалась в полнолуние туда, куда не следует.       — Она возненавидит меня, — одними губами произносит Ремус, закрывая глаза и откидывая назад голову. Он слабо бьется макушкой о каретку кровати, морщится и думает-думает-думает, медленно уничтожая рассудок.       — Ты серьезно думаешь, что она отвернется? После всего дерьма, что мы вместе пережили? — восклицает Сириус. — Она приняла всю вину на себя, чтобы меня и Джима не лишили квиддича. Она прощала после всех тех раз, когда я выходил из себя и поливал ее грязью.       — Это другое, Бродяга! — перебивает его Лунатик, сжимая в руках волосы на затылке. — Я убил ее!       — Прекрати говорить о ней, как о трупе, она еще дышит! — влез в ссору Джеймс, вскочив с места.       — Я уничтожил ее будущее, если она превратится в оборотня! Теперь она станет таким же отбросом общества, как и я, монстром, которого боятся дети! Я лишил ее счастья, будущей семьи, успеха и всего, чего она могла достичь, если бы мы не впутали ее во все это!       Влетевшая в комнату Лили тяжело дышит, ее щеки пылают от бега, а прическа рассыпалась, но, тем не менее, у нее на лице сияет улыбка. Мародеры испуганно переглядываются, пытаясь понять, слышала она что-то или нет.       — Эванс? — привлекает ее внимание Джеймс, скрещивая руки на груди и хмурясь. Ситуация не позволяла включить флиртующий режим.       — Я встретила Макгонагалл в коридоре, — она переводит дух, поправляя рыжие волосы. — Гвен очнулась. Я подумала, вы захотите узнать об этом.       Джим улыбается и подрывается с места, впервые предпочитая что-то еще красавице-гриффиндорке. Сириус вылетает за ним. Бегущую цепочку замыкает Питер, который уж слишком неуклюже поднялся с пола, чуть не оторвав балдахин с кровати Блэка. Ремус присел на край своей кровати, уставившись в окно.       — А ты не пойдешь? — интересуется Эванс, присаживаясь рядом. У них с Лунатиком были очень хорошие отношения. Старосты, они были вынуждены общаться часто. Сначала Лили относилась к другу Поттера скептически, но потом осознала, что Ремус совершенно другой. Спокойный, внимательный, усердный. В этом они были схожи, поэтому и быстро поладили.       — Не думаю, что после пробуждения Гвен захочет видеть именно мое лицо, — грустно усмехается юноша, заламывая пальцы на руках.       — А я думаю, что тебя она ждет намного больше всей этой оголтелой орды хулиганов, — улыбнулась Лили. — Уверена, что Помфри выкинет их оттуда, едва они окажутся на пороге. Ее нельзя тревожить сейчас, а Поттер только это и умеет.       Люпин лишь пожал плечами, уставившись на свои ноги. Лили, не заметив со стороны парня заинтересованности в разговоре, тихо удалилась. С Ремусом было что-то не так, и гриффиндорка не будет Лили Эванс, если не разузнает, в чем дело.       В это же время, мадмуазель Помфри громко ругалась на гриффиндорцев, пытающихся прорваться в палату подруги, но колдомедик держала оборону.       — Ну пожалуйста, — лебезил перед ней Джемс, растягивая гласные и строя щенячьи глазки, хотя это бы больше подошло Сириусу. — Мы просто глянем на нее одним глазком, убедимся, что она в порядке.       Помфри вздохнула, отдернув свой накрахмаленный передник, и пропустила юношей в палату, уточнив, что у них две минуты, и, если они посмеют потревожить ее чем-либо, им самим потребуется медицинская помощь.       Гвен пока тяжело оценивала происходящее вокруг. К ней являлись преподаватели, спрашивая, что она помнит о событиях той ночи, и разъясняя ей, что по придуманной ими легенде у нее какая-то жуткая немецкая хворь, из-за которой сейчас гудит вся школа. Ротшильд была безумно слаба и очень хотела какао. Не оправданий, допросов и сочувствия. Просто какао с печеньем, шоколадная крошка которого будет таять на языке.       Девушка сидела на кровати, подложив под спину большую подушку. Больничная пижама в сине-зеленую полоску висела на ней мешком, но выбирать не приходилось. На коленях лежала книга, в которой она осилила только четыре страницы. Она была бледнее обычного, спутанные волосы были убраны в растрепанный маленький хвостик на затылке, но еще более удручающе выглядели ее глаза. Слишком грустные, задумчивые и опечаленные.       — Выглядишь отвратительно, Лопушок, — с сочувствием произносит Сириус, падая на свободный край кровати. Питер усаживается на маленький пуфик, стоящий рядом с тумбой, а Джеймс остается стоять у каретки кровати, в упор глядя на Гвен.       — Оу, мы вернулись к странным ласковым прозвищам, — слабо улыбнулась она, вскидывая глаза на Блэка. — Ну, хоть что-то в наших взаимоотношениях остается прежним.       Это предложение обозначило все настроение последующего разговора. Мадмуазель Помфри с недовольным лицом следила за каждым брошенным словом и жестом, что начало напрягать даже Гвен, у которой в этой комнате было меньше всего секретов. Решив воспользоваться своим положением больной девочки-бедняжки, она попросила колдомедика оставить их с ребятами наедине.       — У вас десять минут, молодые люди, — грозно сверкнула глазами она, обведя компанию тонким пальчиком в воздухе. — И не секундой больше!       Помфри отдернула передник в привычном жесте и мелкими, но быстрыми шагами удалилась в свой кабинет, цокая каблучками старомодных, но ухоженных туфель.       — Как долго? — спросила она, поджав губы. — Как долго вы знаете о том, что Ремус оборотень?       Парни молчали, опустив головы. Ротшильд поджала под себя ноги, обняв колени. Перед глазами плясали воспоминания прошедшей ночи. Обрывки доносили до нее пугающий вой, желтые глаза и тяжелый вес на плечах, оставивший после себя незаживающие отметины.       — Со второго курса, — бросает тихо Джеймс, берясь за протирание очков, чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелого разговора.       — Этого следовало ожидать. А когда вы стали анимагами? — не унималась девушка с вопросами, сделав при этом безумно важное лицо.       По лицам юношей промелькнуло удивление, а в следующую секунду они стали все отрицать, называя Гвен сумасшедшей, ведь как какие-то обычные мальчишки умудрились бы стать анимагами в Хогвартсе, без чьей-либо помощи, да еще и так, чтобы никто об этом не узнал. Гвен слушала этот спектакль минуты три, силясь не закатить глаза.       — Питер, — властно и строго произнесла она, уставившись на светловолосого паренька, который во время оправданий Сохатого и Бродяги только поддакивал, не в силах достоверно рассказать очередную сказку так, чтобы когтевранка поверила в ложь.       Пит бросил на нее испуганный взгляд и снова принялся ковыряться в ногтях, неловко жуя нижнюю губу. Гвендолин продолжала буравить его взглядом, и паренек сдался, всплеснув руками.       — На третьем курсе! Это ты хотела знать? Теперь знаешь! Джеймс — олень, Сириус — собака, а я -…       — Крыса, я знаю, — нахмурилась Гвен, пока Блэк и Поттер разочарованно глядели на Хвоста, неловко отвернувшегося к окну. — Это ведь невероятно… Подумать только, тринадцатилетние мальчишки превратились в анимагов. Мерлин, да вы чертовы гении!       Гвендолин одарила их обессиленной, но восхищенной улыбкой, подперев лицо ладонями. Ребята немного расслабились, понимая, что Гвен не заведет злобной тирады по поводу их безответственного поведения.       — Значит, все хорошо? — склонив голову в бок, спрашивает Джеймс. — Между всеми нами. Мы все еще друзья, ты не будешь бегать по замку, крича, что в Хогвартсе оборотень, а мы его прикрываем? Тебе ведь все равно на то, что Рем… другой? Мы все другие?       Ротшильд молчит, опуская глаза. Волосы потухшего розового цвета выпали из неаккуратного хвоста и обрамляют еще более исхудавшее точеное лицо. У нее не было слов, или, может, слова-то были, но не было правильной формулировки, которая не опустит ее в глазах этих трех. Не опустит ее в глазах главного — четвертого.       — Я не уверена, напугана ли я или просто злюсь на то, что вы молчали все это время, обижена ли на то, что вы считали меня недостойной доверия. Я не могу сказать, что я ощущаю на данный момент. Ремус даже не пришел сейчас! — восклицает она, всплеснув руками, а потом прячет лицо в ладонях, не показывая увлажнившихся глаз. Ну, конечно, Ротшильд, еще и разрыдайся перед ними, как будто выглядишь недостаточно жалко в этой пижаме.       — Он не хотел тебя напугать, — осторожно отвечает Питер, пытаясь дотронуться до ее руки, но отдергивает ладонь, когда Гвен резко поднимает на него серьезное, даже немного озлобленное лицо.       — Поздно, я уже напугана, — чеканит она ледяным голосом. — Он чуть не убил меня той ночью!       — Не он, а монстр, в которого он вынужден превращаться, — перебивает ее Сириус суровым тоном, сощурив глаза. — Соберись, наконец, Ротшильд, подумай и сделай выбор. Либо ты принимаешь Рема с его «пушистой проблемой», либо навсегда вычеркиваешь его из своей жизни, чтобы не причинить еще больше боли. Парень и так за свою жизнь настрадался вдоволь, не хватает еще получить под дых от девчонки вроде тебя. Но учти, если ты отказываешься от Лунатика, ты отказываешься от всех нас и нашего покровительства.       Девушка смотрит на него круглыми глазами, вслушиваясь в приглушенный, но жесткий тон, который бьет по ее перепонкам, как длинный кожаный хлыст. Гвен умела делать выбор, только когда дело касалось теста. В межличностных отношениях она была полным профаном, боящимся сказать что-то не то и потерять весь интерес к себе со стороны собеседника. Она боялась остаться одна, снова. Вряд ли она сможет мириться со всем вытекающим из ее раздора с Мародерами с прежним каменным лицом. Они сделали ее слабее, но человечнее, проще, веселее.       — Ваше время вышло, — строго говорит Помфри, вылезая из своей каморки. Гриффиндорцы послушно покидают лечебное крыло, бросая на Гвен тяжелые взгляды через плечо. — Все в порядке, Гвендолин?       — Да, мадмуазель Помфри, все просто чудесно, — тихо отзывается когтевранка, снова берясь за книгу. Глаза бегают по строчкам без вникания в смысл. Ей казалось, что она, наконец, решила все свои проблемы, как перед ней снова появилась целая тележка, требующая незамедлительного разгребания.

***

      Гвен пролежала в больничном крыле уже три дня. Мародеры больше не появлялись. На самом деле, мало кто вообще появлялся. Приходила Доркас, которая, развалившись рядом с ней на кровати, рассказывала обо всем, что творится в замке, включая слухи о ее резком заболевании. Но у капитана сборной Когтеврана не так много свободного времени, особенно перед надвигающимся матчем с Гриффиндором. Медоуз удалилась спустя час веселой болтовни и больше не появлялась.       К вечеру третьего дня, который должен был быть последним в длинной неделе госпитализации, в палате появилась Стефана в короткой юбочке-трапеции, теплых колготках и белом свитере с синей полосой на груди. Девушка приветливо улыбнулась Гвен, которая не сразу обратила внимание на ее появление, и засеменила к койке. Присев на самый край, Моргенштерн сложила руки на коленках и поджала губы.       Такое поведение брюнетки отличалось от ее обычного. Не было пафосного закидывания ноги на ногу, пышных кудрей темных волос и насмешливых взоров из-под ресниц. Стеф была чем-то серьезно обеспокоена и вела себя очень сдержанно.       — Стеф, что стряслось? — подозрительно спросила Гвен, откладывая книжку на прикроватную тумбу.       Брюнетка метнула на нее короткий взор и снова уставилась на носки своих туфель. Стефана обычно заносила домашку и задерживалась максимум на пятнадцать минут, потому что очень торопилась уладить все свои дела старосты, но сейчас тянула время.       — Ты читала сегодняшний «Пророк»? — ответила вопросом на вопрос когтевранка.       — Помфри запрещает, говорит, мне нельзя сильно волноваться, чтобы не вернуть прежнюю симптоматику, — отрицательно помахала головой Гвен, закатив глаза. — Чушь полная, но она выбрасывает все газеты, которые приносят совы.       Стефана коротко кивнула и снова отвела глаза, закусив верхнюю губу. За годы, проведенные в одной комнате, Гвендолин изучила повадки и привычки этой девицы: прикусывает нижнюю — кокетничает, прикусывает верхнюю — волнуется или боится.       — На моего отца совершили покушение Пожиратели прошлой ночью, — отрезала Стеф тихим голосом, в котором чувствовалась накатывающая истерика.       — Что? — давиться воздухом Гвен. — Как? Почему?       Стефана была из чистокровной семьи, а ее отец был достаточно уважаемым человеком в магическом мире. Сотрудник Министерства, прекрасный семьянин и, в целом, весьма приятный человек.       — Он не согласился сотрудничать, сказал, что выдаст их мракоборцам, — шепчет девушка, глотая комок в горле. — Он чудом спасся, но мы уверены, что они нападут снова. Пожиратели такого не прощают, они не оставят его в покое, пока он не перестанет дышать.       Гвен пододвинулась ближе, приобнимая однокурсницу за плечи и поглаживая по спине. Стеф беззвучно плакала, размазывая тушь для ресниц по щекам.       — Мракоборцы обеспечат ему охрану, все будет хорошо, Стеф, — убаюкивающим голосом говорит Гвен, пытаясь успокоить.       — Да, Министерство пообещало полную безопасность. Сказали, что нам нечего опасаться, что все под контролем. Ага, конечно, заметно, — фыркнула Моргенштерн, совершенно неженственно утирая нос тыльной стороной ладони. — Магглы и магглорожденные умирают каждый день в зверском количестве, Темный Лорд набирает популярность, а правительство делает вид, что это временные трудности, которые их великий аврорат, в котором работают одни алчные жулики с завышенным чувством собственной важности, сможет победить.       — Ты права, но пока это единственный вариант для твоей семьи, — отвечает Ротшильд.       — Мы уезжаем, — резко произносит Стефана, поворачивая голову к подруге. — Переезжаем в Америку, я перевожусь в Ильверморни, отправляюсь на станцию в Хогсмид буквально через час. Пришла попрощаться. Надеюсь, эти ублюдки не найдут нас за океаном.       Гвен замирает на секунду, не веря своим ушам. Да, она предполагала, что многие покинут Англию на время войны, но что кто-нибудь из ее друзей будет трусливо покидать Британию? Конечно, это решение родителей Стеф, и оно довольно рационально, но Ротшильд чувствует, будто ее предали. Потом она простит ее, поймет, почему так случилось, и никогда не осудит за такое поведение, но сейчас кривит губы в сочувствующей улыбке и коротко хлопает ее по плечу.       — Удачи вам, — произносит сухо. — Я, правда, буду скучать.       — Я знаю, как по мне можно не скучать, Гвенни? — на минуту в голосе Стеф проблескивает игривый тон, а в глазах вспыхивают угольки веселья.       Ротшильд ухмыляется, разглядывая заплаканное лицо подруги.       — И еще, насчет поста старосты, — вдруг припомнила Моргенштерн, начав стучать себя по карманам юбки. — Флитвик сказал мне самой назначить кандидатуру, и я выбрала тебя.       Гвен глупо хлопает глазами.       — Нет-нет-нет, — бормочет розововолосая, демонстративно отодвигаясь от однокурсницы. — Я безответственная! И никто не будет меня слушать, и у меня совсем нет времени на это! Шарлотта мечтала об этом с третьего курса, отдай значок ей!       Стефана закатывает глаза, втискивая в ладонь Гвендолин маленький серебряно-синий значок с надписью «Староста». Ротшильд недовольно рассматривает предмет на своей ладони, а потом бросает его на тумбочку.       — Поосторожнее, милочка! Быть старостой — это вообще-то большая честь! — взвизгнула Стеф, недовольно хмурясь. — И я все еще волнуюсь об успехе и благополучии своего факультета, поэтому не отдам такой титул этой дуре Лотти. Она же будет злоупотреблять властью и вместо дежурства таскаться с парнями по углам.       — Будто ты не делала этого с Сириусом, — закатила глаза Гвен, скрещивая руки на груди.       Стефана покраснела и отвела глаза.       — Это не так важно. Главное, ты этого делать не будешь, — она строго глянула на Ротшильд, все еще скептически настроенную на это нелепое назначение. — Все инструкции тебе даст Кэролайн — староста седьмого курса, знаешь ее?       Гвен устало кивнула, снова беря с тумбы значок, рассматривая плавные переходы щитообразной формы. Он был достаточно красивым, подходил к форме и отличал ее, как выдающегося ученика. Впервые она будет выделяться из всех в положительном ключе.       — Ладно, мне пора, — слабо улыбнулась Стефана, а потом резко подалась и крепко обняла Гвендолин, целуя ту в бледную щеку. — Ты была моим единственным адекватным другом здесь, Гвенни, и я очень-очень благодарна за все, что ты сделала. Писать часто не получится, мы же все-таки скрываемся, но я обязательно пришлю тебе весточку. Не забывай меня, чудачка-Гвенни!       Девушка подмигнула ей, вскакивая с койки, и пошла в сторону выхода спиной вперед, размахивая ладошкой на прощанье.       — Такую забудешь, — хмыкнула Гвен, улыбнувшись. — Я тоже буду скучать, стерва-Стеффи.       Стефана еще раз подмигнула, широко улыбнувшись, и скрылась за дверью.       Стефана Моргенштерн и Гвендолин Ротшильд виделись этим вечером последний в их жизни раз.

***

      Гвендолин покидает больничное крыло рано утром, еще до рассвета. Она пробирается в башню Когтеврана, чтобы переодеться в свежую школьную форму (она была вынуждена приобрести новую мантию, потому что старая была безнадежно испорчена чужими когтями и грязью). Девушка аккуратно прикрепляет значок старосты на отливающий синим атлас, отдернув рукава, и смотрит на себя в большое зеркало в спальне девочек, погруженную на половину во мрак. Свита отбывшей Стефаны еще сладко посапывала в своих кроватях под бархатными балдахинами с парочкой заглушающих чар, чтобы ничто не смогло побеспокоить спящих красавиц.       Собрав нужные учебники в сумку и завязав волосы в хвост белой лентой (они слишком сильно отросли, чтобы носить их распущенными без риска получить выговор от преподавателей), Гвен поняла, что самое главное — волшебная палочка — осталась в кабинете у Помфри. Медик запрещала ей колдовать, чтобы не нагружать организм. Пару раз ругнувшись, Гвен повторила длинный путь по винтовой лестнице до первого этажа, а затем еще более длинный в другой конец замка до места обитания местного целителя.       В дверь она не стучала, так как уже считалась неизменным постояльцем больничной палаты. Рывком дернула на себя ручку и уверенно зашла в помещение, где уже горели керосиновые лампы на тумбах, хотя Гвен не зажигала свет, когда уходила.       Внимательный взгляд натыкается на фигуру, сидевшую на одной из коек спиной к двери. Свет был достаточно тусклым, но это не помешало Гвен лицезреть множество шрамов и синяков на голой спине незнакомца. Начавшая сереть синева расползалась вдоль позвоночника, а розоватые рубцы шрамов перекрывали ушиб хаотичными полосками-мазками. Не нужно иметь ротшильдский дар, чтобы понять, кто перед ней сидел.       Девушка подошла беззвучно, но все равно оказалась замеченной, только Ремус не подал виду, надеясь, что она уйдет, как только увидит его. Но Гвен осталась, аккуратно присела на его койку и молча уставилась на худощавую спину, похожую на шедевр экспрессионизма.       Вскоре Люпин почувствовал холодное прикосновение в районе лопаток. Гвен провела пальцем вдоль его позвоночника, очерчивая синяк, а затем обвела каждый шрам, родинку и веснушку. Ремус затаил дыхание, кажется, даже сердце перестало биться, чтобы не спугнуть девушку за его спиной, выводящую только ей понятные узоры.       Сама же Гвендолин смущалась от своих необъяснимых порывов прикоснуться. Сердце стучало, как сумасшедшее, но при этом она ощущала странное умиротворение, будто все так и должно быть, будто все на своих местах.       — Это тебя так Штрасль об дерево? — спрашивает она шепотом, едва ощутимо проведя ладонью по позвонкам.       — Если бы он этого не сделал, я бы тебя убил, — голос у Ремуса севший, очень хочется прочистить горло, но этим резким звуком он бы разрушил всю воцарившуюся идиллию.       — Не ты, а монстр, в которого ты вынужден превращаться, — цитирует Гвен, утыкаясь лбом в его плечо.       Лунатик едва поворачивает голову и вдыхает аромат ее волос — мелисса и мята. Его удивила ее прическа, с собранными волосами она выглядела невероятно женственно и притягательно. А еще она была рядом, слишком близко, непозволительно близко для его совести, поэтому он отодвигается, хмурясь, и быстро накидывает на себя свитер.       — Не надо разделять меня на часть, которая тебе нравится, и часть, которая тебя пугает, Гвен! Ты не можешь строить из себя моего друга до полнолуния, а во время него трястись от страха и называть меня монстром. Я и без тебя знаю, кто я такой, — грубо бросает он, подбирая с пола свои вещи. Он пришел на осмотр к волнующейся Помфри, которая очень переживала о том, что гематома слишком долго заживает, а нарвался на неприятный разговор.       — Я не считаю тебя монстром, — отвечает девушка, вскакивая с кровати следом. — Я хочу помочь.       — А следовало бы считать! — кричит Люпин, сжимая кулаки. — Ротшильд, просто держись от меня подальше! Я не нуждаюсь в жалости! Найди себе другую лабораторную крысу!       Лунатик не хотел распаляться, он вообще из них двоих был зол лишь на себя, но все, что он хотел — это избавить ее от страданий. Не понятно, что сложнее, быть оборотнем или быть близким для оборотня человеком. Он не хотел, чтобы ей было больно, когда он сам ощущал агонию превращения.       — Почему ты кричишь?! — повышает голос сама Гвен, недоуменно хмурясь. Она почувствовала злость только сейчас. Не когда находилась на волоске от смерти, не когда поняла, как долго от нее скрывали такую важную информацию. Только сейчас, когда осознала, что он отталкивает ее. Почему? Неужели, боится? Значит, не все гриффиндорцы смелые.       Ремус ухмыляется как-то дико, Гвен никогда не видела на его лице подобной гримасы. Он подходит ближе, всматриваясь своими чистыми голубыми глазами в ее лицо. Гвендолин смотрит, вскинув подбородок, прямо, смело, не показывая страх или слабость.       — Потому что ты меня раздражаешь,Пиноккио, — тянет он ей в лицо, ненавидя себя за эти слова. Мерлин, как же трудно не прижать ее к себе и не зашептать извинения, как же трудно ее оттолкнуть, пока она рвется навстречу.       — Знаешь, когда Джеймс, Сириус и Пит начнут называть меня эгоистичной, трусливой, когда скажут, что разочаровались во мне, можешь поддакивать, не признаваться им, что это ты разобрал нашу дружбу на кирпичики, — говорит она уверено, смотря ему в лицо, чувствуя комок в горле. — Но знай, что я пыталась; что я сама пришла просить прощение за то, что это вы вчетвером были гребанными эгоистами, которые молчали все это время. Я хотела быть другом Ремуса Люпина, кем бы он ни был, но его монстр меня оттолкнул.       Гвен невесело усмехается и обходит юношу, направляясь к кабинету Помфри. Самой медсестры не было, как и ожидалось. Она отправилась в лес, чтобы собрать ингредиенты для лекарств, еще ночью, надеясь отыскать растения, цветущие только при лунном свете.       В верхнем шкафчике письменного стола Гвен нашла свою палочку и засунула ее в карман мантии, стараясь дышать ровно, чтобы не разрыдаться от досады. Когда она вернулась в палату, Ремуса уже не было, а о его присутствии напоминало только смятое покрывало на койке и ее ноющее сердце.