Механизмы

      Раздевалка стала местом сбора так называемой «Команды по спасению Гвен». Питер рисовал незатейливые узоры мелом на доске в ожидании опаздывающей Доркас. Джеймс игрался с подаренным Гвен снитчем. В последнее время он берется за него все чаще, тоскуя по прежнему времени. Сириуса не было вовсе, он отказался появляться на подобных сборищах, не веря в то, что Гвен могла лишиться памяти.       Ремус же лежал на длинной скамье, заложив под голову руку и согнув одну ногу в колене, а другую свесив. Он смотрел в пустой потолок, выворачивая наизнанку собственную память в поисках чего-то, что смогло бы вернуть Гвендолин. Ничего в голову не шло, казалось слишком незначительным для проблемы такого масштаба. Напоминать ей о прошлом полнолунии было страшно и невыносимо больно, но как он не старался, его мысли возвращались к той ночи. Неужели между ними не было ничего хорошего? И с чего он тогда решил, что сможет помочь?       Медоуз вошла в помещение с крайне задумчивым выражением лица, кивнула в знак приветствия и опустилась на скамейку, поджав под себя ногу и положив на нее подбородок. На ней было черное пальто прямого кроя и не завязанный, а просто висящий на шее факультетский шарф.       — Где Блэк? — спросила она, переводя взгляд с парня на парня, чуть нахмурив прямые густые брови.       — Сказал, что у него есть дела поважнее, — буркнул Джеймс. — Как у нас все продвигается?       — Она напугана, но осознает, что не помнит чего-то. Ты поспособствовал, Поттер, со своими ужимками в библиотеке, — Доркас хмыкнула, вздернув брови.       Ремус резко поднялся в корпусе, недоуменно глядя на Джеймса с блестящими, довольными собой глазами, и ощутил странную злобу и раздражение по отношению к ловцу, ведь ему об ужимках в библиотеке никто ничего не рассказывал.       — Что ты сделал? — довольно резко поинтересовался Люпин, от тона которого Джеймс удивленно вскинул брови и нагло ухмыльнулся.       — Ревновать будешь Макдональд, которая на тебя уже месяц вешается, а для Гвен мы все равны, — едко поддел его темноволосый. — К тому же, она что-то осознала, только когда я упомянул снежные шары, которые вы вместе мастерили.       Доркас нахмурилась, вскакивая с места. Подлетела к доске, стерла ладонью рисунки Питера и схематично нарисовала снежный шар.       — Такой стоял у нее на тумбочке весь ноябрь и декабрь, — она ткнула в изображение игрушки. — А потом просто исчез. У нее еще висели фотографии над кроватью с вами, они тоже куда-то делись, хотя я не видела, чтобы она снимала их.       — Такое случается при заклинании забвения, стирается все вокруг, что могло бы напоминать о том, что ты пытаешься забыть, — заключил Люпин. — У кого-то еще остались сомнения в том, что она под чарами?       Ремус обвел всех взглядом, команда отрицательно покачала головами.       — Осталось только донести это до Блэка, который все еще делает вид, что проблемы не существует, — фыркнула Доркас, складывая руки в замок.       — Он никогда особо и не был близок с ней, чтобы сейчас расстраиваться. Понятное дело, он не волнуется, потому что она ему никто, — заключил Питер, пожимая плечами.       Питер Петтигрю очень редко делает верные заключения.

***

      Сириус бросает недокуренную сигарету из окна шестого этажа одной из башен замка, сидя на продуваемом февральским ветром подоконнике. Уши и нос безумно замерзли, но Блэк не подавал виду, продолжая терпеливо ждать.       Наконец за его спиной раздались уверенные шаги, эхо от которых в пустом коридоре было достаточно громким, чтобы сотворить напряженную атмосферу. Подошедший остановился в трех шагах от Сириуса, который, хоть и чувствовал тяжелый взгляд на затылке, не сводил глаз с горизонта, где пылал закат.       — Ты позвал меня, чтобы мы красиво помолчали у окна, как в бульварных романах? — разнесся по коридору меланхоличный глубокий голос.       Саркастичное замечание вызывает у Сириуса улыбку: совсем недавно он сказал что-то очень похожее долго молчавшей Доркас. Надо же, как они все-таки похожи, даже в подборе едких комментариев.       — Я позвал, чтобы задать тебе пару вопросов, — развернулся наконец Сириус, ловко спрыгнув с подоконника. Мантия красиво разлетелась при небольшом прыжке, словно он какая-то летучая мышь или маггловский супергерой с нелепым плащом за спиной.       — С чего ты решил, что я захочу на них отвечать? — отзывается собеседник, складывая руки за спиной.       — Ненавижу этот твой излюбленный жест, — фыркает Сириус. — Не стоит перенимать у отца все подряд, ты выглядишь нелепо, пытаясь подражать ему. Ты не обязан быть, как он, Регулус.       — А я ненавижу, как ты вечно переводишь тему, братец, — закатил глаза Рег, но все-таки расцепил руки. — Говори, что тебе нужно, я тороплюсь.       Сириус знал, что никуда его младший брат не торопится, просто пытается придать себе важности. Хочет показать ему, какой он ответственный, занятой, знающий свое место, хотя потерян в этом мире даже больше, чем сам Сириус.       — В последнее время наши диалоги провоцирует лишь один человек, и этот раз не исключение.       Регулус напрягся, поняв несложный намек. С Гвендолин он не общался с той самой ночи и перепалки на башне, куда явился, чтобы искренне попросить еще один шанс, чтобы все исправить. Помолвка сорвалась, ему сильно досталось от матери и отца, Темный Лорд потерял к нему былой интерес, получение метки откладывалось на неопределенный срок.       Переживая ненависть, раздражение, равнодушие, он понимал, что ему очень нужен кто-то, кто поможет это пережить, перетерпеть, и что в его жизни попросту нет такого человека. Гвен бы могла помочь, может, не очень успешно, но она хотя бы попыталась бы понять его, но теперь Ротшильд его ненавидит, и это ударило по нему еще сильнее.       — Она в порядке? — пытаясь придать тону равнодушия, спросил он. — Или ты хочешь спросить, какие ее любимые цветы?       — Я хочу спросить, причастен ли ты к тому, что ей отшибло память. Может, решил получить второй шанс, чтобы встать на одно колено?       Регулус опешил, нервно сглотнул и нахмурился так, что его лицо выглядело жутко в полумраке коридора. У Сириуса раздувались ноздри, насколько он был зол сейчас, так как опять-таки считал причиной всех бед собственного брата.       — Она совсем ничего не помнит?       — Часть со мной, Люпином, Поттером и Петтигрю точно нет, а вот помнит ли она все, что натворил ты — пока загадка. Будешь строить из себя невиновного или покаешься и скажешь, как все исправить?       Регулус опустил глаза в пол, обдумывая что-то пару секунд, а потом вскинул серьезный взор на брата, готового броситься на него в любой момент, едва почуяв опасность.       — Серьезно думаешь, что я бы смог поступить так? — разочарованно спрашивает он. — Да каким ублюдком ты меня считаешь, Сириус?!       — Если ты способен стать Пожирателем и убивать без разбору на хороших и плохих тех, кто не подходит под твои стандарты, то почему бы не стереть память девчонке, которая не побоялась восстать против вас всех? — холодно отзывается он. — Волан-де-Морту нужна поддержка других стран…       — Не смей называть его имя! — шипит Регулус, молниеносно вскидывая на родную кровь палочку.       Сириус рефлекторно попятился назад и уперся в холодный камень, хмыкнув. В глазах не было испуга, только азарт и злоба. Гриффиндорское сердце лишает инстинкта самосохранения.       — Ну, давай же, прикончи меня прямо здесь, — зашипел Сириус. — Я же такой непутевый Блэк, не уважающий чистокровные традиции. Тот, кто увел девчонку прямо у тебя из-под носа. Представляю, как ты был зол, когда я выкрал ее со свадьбы Цисси. Прямо вижу, как ты рвал на себе волосы, представляя, чем мы с ней занимаемся в пустом особняке наедине.       Регулус резко охладел, убрал палочку в карман и сделал несколько шагов назад. Сириус расслабил плечи, уверенно вскинув подбородок.       — Я не опущусь так низко, чтобы лишать ее памяти. А вот ты уже довольно глубоко в трясине, раз придумываешь то, чего не было. Она не позволит тебе и пальцем к себе прикоснуться, потому что нет человека более раздражающего и разочаровывающего ее, чем ты. Ты никогда не был ее другом, просто балластом к компании, с которой ей нравилось проводить время. А теперь, когда я понял, что она все-таки тебе дорога, ты представить себе не можешь, как я счастлив, что единственная девушка, которая тебе по-настоящему необходима, никогда не будет твоей.       — Рег, ты с детства любил придумывать сказки, раздувать трагедию на пустом месте. Ротшильд просто проблема, которая повисла на моей шее, потому что Сохатый в ней почему-то души не чает. В тебе говорит слепая ревность, братик, и злость от того, что она отшила тебя и крутится около меня, — равнодушно откликнулся Сириус, заново запрыгивая на подоконник.       — Раз так, то почему сейчас именно ты просишь у меня помощи? Уверен, твои приятели не знают, где ты сейчас. Ты в отчаянии, братик, и очень хочешь, чтобы Гвендолин помнила о тебе, — черноволосый усмехается своим мыслям и снова убирает руки за спину. — Я поговорю с ней, если выдастся случай. Доброй ночи, Сириус.       Регулус уходит, оставляя брата одного. Тот решает посидеть на подоконнике еще немного, чтобы до конца отморозить себе лицо, и достает новую сигарету, пытаясь успокоить расшалившиеся нервы. Но злоба не позволяет спокойно докурить, он безжалостно сминает пальцами папиросу и выбрасывает ее из окна. Спрыгивает с подоконника и ударяет ногой каменную стену, матерясь на чистом маггловском английском без примеси волшебных выражений.

***

      Самым любимым пунктом в обязанностях старосты у Гвен были, как ни странно, вечерние дежурства. Ей нравились пустынные коридоры, одиночество и мерцание звезд в оконных пролетах. Где-то в затылке ее щекотал страх, навеянный расплывчатыми воспоминаниями о поздней прогулке по замку и волшебной дуэли, из которой она вышла проигравшей, но Ротшильд списывала это на разболевшуюся фантазию или давний сон, мелькающий перед глазами, как дежавю.       Совершая очередной обход по своему участку, Гвен внимательно разглядывала картины на стенах, словно какая-то первокурсница, иногда заводя с ними разговор. Сонные нарисованные люди в основном осыпали ее ругательствами из-за своего нежелательного пробуждения. Тогда Гвен убегала, хихикая себе под нос, как маленькая девочка, творящая шалости, оставшись без присмотра родителей.       Унося ноги от очередной разгневанной мадам, над чьей шляпкой остроумно пошутила Когтевранка, Гвен забегает за угол, прикусывая нижнюю губу, чтобы не рассмеяться непозволительно громко для позднего часа. Она прижимается спиной к прохладной стене, закидывая голову назад, и широко улыбается, чувствуя какое-то странное тепло в области диафрагмы, будто что-то подобное уже случалось, но в прошлый раз она была не одна. Переведя дух и успокоившись, Гвен отпрянула от стены, резко открыв глаза, и тут же вздрогнула, увидев смотрящего на нее заинтересованно, с полупрозрачной улыбкой на устах Люпина.       — Что ты здесь делаешь? — тихо спрашивает она, чувствуя стыд за то, что ее, такую серьезную и ответственную старосту, застали за глупыми проделками.       — То же, что и ты, — пожал плечами Ремус.       Он был одновременно рад и расстроен тому факту, что Гвен не смотрела на него враждебно. Это значило, что она все еще не помнит их совместных приключений, но при этом не видит в нем угрозу, как в Сириусе или Джеймсе.       — Бегаешь от портретов, лишенных чувства юмора? — наигранно удивленно приподняла брови Гвендолин, заставив Рема широко улыбнуться.       Он и правда очень скучал.       — Каюсь, пойман с поличным, — состроив сожалеющую мину и сделав нелепый до безобразия поклон, ответил юноша.       Гвен засмеялась. И, Мерлинова борода, как же он скучал по этому смеху. Это не был воспеваемый поэтами «перелив колокольчиков», когда главная героиня робко прикрывает лицо ладонью, ведет плечом и машет идеальными пушистыми ресницами (серьезно, из всей литературы, прочитанной Люпином, еще ни одна изображенная словом девушка не имела среднестатистических ресниц).       Гвен смеялась громко и заразительно, щуря глаза так, что, по словам Стефаны, она уже годам к тридцати обзаведется кучей мимических морщин. В ее смехе не было притворства и жеманства или той излюбленной поэтами женственной кротости. Ее смех был живым, и это была одна из любимых Ремусом деталей в Ротшильд.       Гвен сама не понимала, почему глупая мелочь вроде маленького представления их театра двух плохих актеров ее так рассмешила, но было в Люпине что-то располагающее к хорошему настроению и комфорту, что подействовало на нее таким образом. Слегка успокоившись, но все еще не убрав с лица доброжелательной улыбки, она продолжила свой обход, идя чуть медленнее обычного, тем самым намекая Ремусу следовать за ней. Гриффиндорца не нужно было просить дважды.       — А если серьезно, твой пост почти в другом конце замка, что ты делаешь здесь? — нахмурилась Гвендолин, чуть повернув голову к собеседнику.       Ремус помедлил с ответом, глубоко вздохнув и подняв брови, а потом повернулся к девушке с неловкой улыбкой и пожал плечами. Лицо Когтевранки тут же приняло укоризненный вид, а в глазах заплескались нотки сарказма, которые Гвен уж очень хотелось выпустить наружу вместе со словами, но она удержалась, потому что Люпину хватило и ее взгляда, чтобы сдаться.       — Искал с тобой встречи, — пробурчал он себе под нос, вызывая удивление Гвен. — Нам следует поговорить, думаю, после беседы с Джеймсом ты в смятении.       Настроение Гвен тут же скатилось до минусовой отметки. Светловолосая поджала губы, отвернув голову, словно ее очень заинтересовал висящий факел. Теплый оранжевый свет красиво поблескивал на медовых волосах. Цвет, конечно, не настолько подходящий изобретательнице, как розовый, по скромному мнению Ремуса, но тоже очень красивый, делающий ее немного взрослее в хорошем смысле.       У Ротшильд вдруг начала болеть голова, в висках и над бровями. Девушка потерла переносицу, поморщившись, узнавая старые симптомы. Давно она не чувствовала чего-то подобного. К слову, Помфри осматривала ее каждую неделю, а последнее время даже чаще, постоянно спрашивая о ее самочувствии. Такая заинтересованность была связана с приближающимся полнолунием, но Гвен списывала все на свой в последнее время болезненный вид от очевидной переработки.       — Это опять твой дар? — заботливо поинтересовался парень, заметив скривившееся лицо и скованные жесты. Он остановил бывшую подругу, встав перед ней, и аккуратно дотронулся прохладной рукой до ее лба.       Для Ротшильд контраст температур был просто необходим, чтобы хоть немного облегчить мигрень. Она положила свои ладони поверх руки Ремуса, тем самым требуя не отпускать, и тяжело вздохнула, прикрыв глаза.       — Откуда ты знаешь про дар? — тихо спросила она, не меняя позы. Реакции Люпина она видеть не могла, как и его горящих щек от такой близости, которую он никак не мог позволить себе в последнее время.       — Однажды ты позволила мне посмотреть, как все это происходит. Во время матча Гриффиндор-Слизерин, — тем же тоном отвечает староста, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить момент.       Гвен криво ухмыляется уголком губ, чувствуя металлический привкус во рту и ломоту в позвоночнике, но стараясь игнорировать это.       — Что еще я тебе позволяла, Люпин, о чем сейчас ничего не помню?       Голос звучит с нотками обессиленного, защитного сарказма. Она сейчас такая слабая, но пытается делать вид, что у нее все под контролем. Настолько, что она даже может пошловато шутить. Ремус также криво ухмыляется в ответ, поджав губы, пока в мыслях всплывает лишь одно, компрометирующее его слово: «Недостаточно».       Гвен самостоятельно убирает чужую руку со своего лба, открывая глаза и поднимая их на Люпина. Они кажутся темно-серыми в мрачном коридоре, контрастируя с бледной кожей и золотом волос. Ремус чуть наклоняет голову в бок, рассматривая, нахмурившись, тонкие потрескавшиеся губы однокурсницы.       Ротшильд смотрит в упор, чувствуя смущение, но не показывая его. Смотрит и ждет хоть чего-то, какого-то знака или первого шага. Светлым разумом, лишенным ненужных воспоминаний, она понимает, что вся эта ситуация абсурдна и неправильна. Они никогда ведь не были близки, Люпин и парни вроде него ее никогда не интересовали во всем этом ванильном романтическом плане. Почему же тогда так хочется стать еще ближе, чем на данный момент? Сделать еще один маленький шажок в пропасть?       Шаг все-таки был произведен, вот только в обратную сторону и Люпином, который, нервно растирая шею, отлетел от Гвен, как ошпаренный. Он поднял на Когтевранку нервный короткий взгляд, но Ротшильд уже на него не смотрела: отвернулась, неловко заправив волосы за уши, рассматривая кирпичи на стене.       — Тебе лучше? — аккуратно спрашивает Ремус, не зная, куда деться от напряженного воздуха между ними, от всей этой нелепой ситуации, в которой он почти поддался своим самым потаенным мечтам и желаниям.       — Да, я в порядке. Можешь возвращаться на свой пост, — сухо отвечает она. — И впредь, Ремус, не нужно больше искать со мной подобных встреч, хорошо?       Она многозначительно оглядывает его лицо, разворачивается на каблуках и спасается бегством. Потому что все эти необъяснимые чувства слишком иррациональны для живущей по схемам и планам Гвендолин. Потому что ей совсем не нравится быть «девушкой в беде», которую пытаются вызволить четверо рыцарей под предводительством Доркас. И наконец, потому что Ротшильд ненавидит чувствовать себя глупее всех остальных. Она умная девочка, разберется со своей пустотой внутри самостоятельно.       Ремус Люпин бормочет себе под нос, какой он идиот, хмурясь и временами нецензурно выражаясь. Все-таки все Гриффиндорцы одной породы — что оборотни, что аристократы.