Механизмы

      Был вечер четырнадцатого февраля, когда Гвен, разлегшись поперек кровати Доркас, поедала шоколадные котелки, печенье с арахисовой пастой и глазированные орешки, которые надарили капитану многочисленные воздыхатели. Сама же семикурсница от сладостей отказалась, оправдывая это тем, что хочет оставаться в форме, чтобы надрать зад Гриффиндору на своем последнем матче, отыгранном в стенах Хогвартса.       Шла девичья трескотня ни о чем, сопровождающаяся саркастичными комментариями Ротшильд по поводу глупых комплиментов и попыток флирта в валентинках, которые Доркас стопками вытаскивала из своих карманов.       — «Твои волосы, как прекрасный плющ — блестят и вьются», — с выражением зачитала Гвен, сдерживая смех. — Этот парень следующий Байрон. Уверена, через десять лет его поэзия разлетится на цитаты.       Доркас фыркнула, вырвав розовую картонку из рук подруги, и быстро пробежалась взглядом по тексту. Глухо засмеявшись себе под нос, она положила открытку в коробку из-под туфель, где уже покоилось около десятка ее собратьев.       — Неужели все твои «валентины» блещут талантом к стихосложению? — скептически подняла бровь мулатка, падая на соседнюю кровать, принадлежащую ее соседке, которая умчалась на свидание в столь праздничный день.       Гвендолин закинула в рот очередную шоколадную конфету с орехами, и, ощущая, как тает молочный шоколад на языке, довольно зажмурилась. Она решила сделать себе небольшой выходной сегодня: не думать, не заморачиваться, не переживать. Она выспалась, плотно поужинала и теперь отдыхала в приятной компании. Вот только о полученных за завтраком и обедом открытках говорить не хотелось. «Слышал, ты страдаешь провалами в памяти, моя дорогая Гвендолин. Надеюсь, ты не забыла о прекрасном времени, что мы провели вместе. С днем Святого Валентина. P.S. Нужно поговорить. Дай знать, когда будешь готова. Р.А.Б.»       Блэк отличился даже в такой банальной вещи, как валентинка, и дело даже не в подписи. Утром ей с совой пришел небольшой конверт, в котором лежал черный прямоугольник с выведенными на нем белыми чернилами острыми буквами. В конверте также лежал цветок белого засушенного анемона.       Об этом цветке есть очень красивая легенда, в которой анемоны проросли из слез Афродиты, скорбящей по своему умершему возлюбленному. Растроганный Зевс приказал Аиду отпустить убитого Адониса на полгода из Царства Мертвых. Так Адонис возвращался на землю в самом начале весны, когда и начинают распускаться анемоны. В языке цветов же белый анемон означает искренность и прямоту.       Узнала это все Гвен из толстого фолианта, взятого в библиотеке, ведь была прекрасно осведомлена о любви Регулуса к разного рода символам, ребусам и прочему. Она часто подмечала в нем эту черту и во многом именно из-за этого была уверена в том, что шляпа ошиблась в выборе факультета для него. Или просто не хотела верить в то, что в Регулус имеет отношение к той дурной славе, которая ходит о змеином факультете.       За обедом же пришла вторая, совершенно неожиданная валентинка. Это была плитка шоколада с фундуком — ее любимая, под обертку которой была засунута маленькая светло-зеленая карточка. «С днем Святого Валентина! Сириус и Джеймс решили устроить вечеринку по поводу праздника сегодня вечером в гостиной Гриффиндора. Будет здорово увидеть тебя там. Приводи друзей. Пароль от гостиной: Очи Горгоны».       Именно эту карточку и показала Гвен Доркас, когда та поинтересовалась присланными Ротшильд валентинками. Медоуз пробежалась по строчкам с хитрой улыбкой и вскинула блестящие темные глаза на подругу, смотрящую в темноту за окном.       — И почему же мы все еще торчим в этой башне в полном одиночестве? — поинтересовалась семикурсница, растягивая гласные.       — Я не люблю вечеринки, не люблю гриффиндорцев, не люблю этот глупый праздник, придуманный производителями открыток, — пояснила Гвендолин, загибая пальцы. — Мне просто не хочется появляться там и портить всем настроение своими недовольными бурчаниями и капризами. Ты можешь пойти без меня, я не обижусь.       — Ну уж нет. Оставишь тебя одну — ты умрешь от передозировки шоколадом. Какой я буду подругой, если допущу это? — наигранно ужаснулась Доркас. — К тому же, разве это не отличная возможность попробовать вернуть твои воспоминания? Старые друзья, знакомая обстановка. Поттер сказал мне, что ты бывала у них в гостиной и была приятно удивлена. Может, сработает, если ты еще раз заглянешь в гости?       Ротшильд нахмурилась, поднимаясь в корпусе и складывая свои ноги по-турецки. В последнее время она много думала по поводу утерянных воспоминаний и смогла только прийти к выводу, что их точно не стерли против ее воли. Она помнит желание что-то забыть, довольно сильное, подпитываемое злостью и страхом. Это было ее решение, вот только кто привел его в исполнение?       — Может мне не стоит все это вспоминать? — буркнула себе под нос Гвен, но Доркас услышала и недоуменно вскинула брови. — Я имею в виду, если я хотела забыть что-то и выкинула эти события из головы так скоро, даже не задумываясь, может, там было что-то действительно ужасное, что мне не стоит знать? Если я пошла на этот шаг, значит, он был необходим. Не предам ли я свои собственные убеждения, если решу сейчас все вернуть?       — Гвен, эти полгода и все утерянные тобой воспоминания — это ты. Ты настоящая. Знаешь, почему весь Хогвартс вдруг резко потеплел по отношению к тебе за это время? Потому что ты изменилась, точнее раскрылась. К тебе относились как к изгою, потому что ты даже не попыталась доказать обратное. С самого первого года здесь ты закрылась в своей раковине, ожидая ножей в спину и яда в лицо. И ты получала то, что ожидала. Своей враждебностью и пассивной агрессией ты навлекла все то же самое на себя саму. А потом у тебя появились люди, которые могли бы защитить тебя и оказать поддержку, которым ты доверилась, с которыми не боялась раскрыться. Ты стала смелее, Гвенни, счастливее. А сейчас ты просто выкинула это из своей головы, как бесполезный мусор, и даже не пытаешься вернуть все назад, исправить эту ошибку! Ты вроде не глупая девочка, Ротшильд, но иногда ведешь себя как последняя идиотка!       Гвен по-настоящему злится. Как будто она стала другим человеком после этого (очевидно неправдоподобного) полугода с Мародерами, будто бы шайка юнцов с шилом в заднице могла бы изменить ее! Звучит так, будто все вдруг заобожали какую-то придуманную, фальшивую Гвенни Ротшильд, которую вылепила небезызвестная компания гриффиндорцев. Будто без них она уже никому не нужна.       — Почему ты вообще об этом так печешься?! Какая разница, что я помню, а что нет?! — повышает голос Гвендолин, вскакивая с кровати, с которой от такого резкого движения даже слезает покрывало.       — Потому что я обещала Стеф о тебе позаботиться! — тем же тоном отвечает Доркас и тут же поджимает губы, отчего-то стыдливо отводя глаза в угол комнаты, где стояла стопка книг и сумка с формой для квиддича.       — Насколько я помню, вы друг друга не переваривали. Что изменилось? — бурчит Гвен, складывая руки на груди и задиристо вскидывая голову вверх.       — Многое!       Медоуз жует губу, не поднимая глаз на подругу, нервно трет запястья, а потом тяжело выдыхает, падая на кровать. Девушка запускает руки в пышные кудри, стучит стопой в полосатом носке по полу спальни, но все еще молчит.       — Доркас? — осторожно зовет ее Гвен, понимая, что что-то сильно тревожит капитаншу. — Эй, все в порядке? Прости, что накричала…       Гвендолин кладет ей руку на плечо, присаживаясь рядом, и пытается заглянуть девушке в лицо. Та зажмурилась и потерла переносицу двумя пальцами.       — Ничего страшного, — отмахивается темноволосая. — Я в порядке.       Медоуз поднимает голову и бросает короткий взгляд на нахмурившуюся собеседницу. Гвен ей не верит, в карих глазах девушки напротив плескалась какая-то до этого незнакомая печаль, никак не состыковавшаяся с образом дерзкой и независимой Доркас Медоуз, которую все знали. Ротшильд терпеть не могла недомолвки, но сейчас решила не пытать подругу, а пустить все на самотек, как и планировалось в самом начале дня.       — Гвен, мы просто все очень волнуемся за тебя и хотим, чтобы ты была счастлива, — Доркас дернула уголками губ, кладя ладонь на плечо старосты. — А ты была очень счастлива с ними.       Поджав губы, Ротшильд утыкается взором в пушистый сиреневый ковер под кроватью соседки Доркас и напрягает извилины в попытке вспомнить хоть что-то из той, казалось, прошлой жизни, которой у нее никогда и не было вроде, что бы не утверждали другие. Но в голове по-прежнему ничего толкового, поэтому она пожимает плечами и выдает весьма безрассудное:       — Мы можем пойти на вечеринку. Думаю, мне это никак не навредит.       Доркас радостно воскликнула, вскидывая руки вверх в жесте победителя, и полетела к шкафу искать себе подобающий наряд, тем самым заставив Гвен звонко рассмеяться, уронив голову на бархатную подушку. Между Доркас и Стефаной что-то произошло и произошло явно за спиной обычно весьма наблюдательной Гвендолин. Возможно, когда-нибудь они втроем соберутся в Трех Метлах за кружкой сливочного пива и обсудят все, как полагается друзьям. Только у войны были другие планы.

*

      Как только когтевранки переступили порог чужой гостиной, Доркас умчалась к своим сокомандникам, собравшимся у стола за игрой в карты, а Гвен лишь растерянно встала у входа, переминаясь с ноги на ногу.       У камина стояла Лили, которая улыбнулась ей и снова обратила все свое внимание на рассказывающую что-то Алису. Среди ее знакомых она заметила Гарри — старосту мальчиков Когтеврана. В центре под какую-то бодрую песню скакала Мэри Макдональд, пытаясь расшевелить неловко мнущегося Ремуса. Облокотившись на дальнюю стену у самых лестниц, стоял Сириус, не сводящий с нее прищуренного взгляда. У Гвен от такого внимания по рукам пробежали недобрые мурашки. Поняв, что Блэк сдвинулся с места и направлялся прямо на нее, Гвен заспешила в сторону второго старосты Когтеврана, выбирая из двух зол меньшее.       — Ротшильд? Не думал, что ты придешь, — усмехается Гарри, делая глоток из красного пластикового стаканчика. — Не боишься слететь с должности, едва ее получив?       — Не боишься, что я пришла сюда только для того, чтобы собрать компромат, а потом сдать тебя, чтобы ты не мозолил мне глаза на собраниях?       Гарри усмехнулся, отвернулся к столику, где стояли такие же стаканчики, как и у него в руках, и всучил ей один.       — Не обещаю, что я его не отравил, — подмигнул юноша. И только Гвен хотела ответить очередной колкостью в ответ, как кто-то взял ее за локоть и уверенно потянул в сторону. Гвендолин недовольно вглядывается в спину наглеца, даже не пытаясь вырваться. В этой хватке было что-то знакомое, девушка не чувствовала опасности, но все равно плелась с неохотой.       Сириус же наконец остановился. Пройдя почти через всю гостиную, молодые люди оказались на лестнице, ведущей в спальню мальчиков. Гвен прислонилась спиной к стене, вопросительно вскинув бровь на Блэка, который принял точно такое положение у стены напротив. Между ними было две ступеньки, около метра расстояния и пласт искрящегося напряжения.       — Ради Мерлина, Блэк, что тебе от меня нужно? — Гвен скрестила руки на груди и согнула ногу в колене, прислоняя подошву сапог Доркас к стене. Попытки выглядеть дерзко и угрожающе выглядели жалко, даже учитывая рокерскую косуху на ее тощих плечах.       — Все уже успели поговорить с тобой по поводу твоей утерянной памяти, кроме меня. А эта куртка, — он ткнул пальцем в ее плечо, слегка усмехнувшись. — Прямо как призыв к действию. Думаю, я заслужил небольшой разговор, раз уж ты сегодня в моем подарке.       Гвендолин нахмурилась, оглядывая предмет ее гардероба, появление которого в своем шкафу она не могла объяснить несколькими минутами ранее. Тем не менее, благодаря уговорам Доркас, куртка была накинута поверх клетчатого сарафана.       — С чего бы ты так расщедрился мне на подарок? — язвит Гвендолин, сдерживая себя, чтобы не сорвать эту чертову куртку и не бросить Сириусу в лицо.       — Мы были друзьями, Печенюшка, вот почему. Сколько тебе еще нужно доказательств, чтобы ты перестала препираться?       — Как будто ты сам веришь в чушь про стирание памяти на сто процентов! — прошипела девушка, закатив глаза. — Наши с вами взаимоотношения все те пять лет, что мы здесь проучились, никак не похожи на что-то, что бы поспособствовало нежной дружбе. В особенности из-за твоего поведения все эти годы. Знаешь, я даже могу поверить в то, что я дружила, чисто гипотетически, с Петтигрю, Люпином и даже Поттером, но никак не с тобой. Только из-за тебя вся эта ситуация походит на чертовски хорошо продуманный, но глупый розыгрыш!       Лицо Сириуса за время затянувшегося монолога не изменяло холодного, отчасти даже равнодушного вида. Ему пришлось собрать всю свою аристократичную надменность в кулак, чтобы не показать того, что слова Гвен, если не ранили его, то хотя бы поцарапали. Так, слегка поскрябали где-то в районе левого желудочка.       — Пойдем, — без особых эмоций говорит он, вновь хватая ее за руку.       Гвендолин чертыхается себе под нос, но послушно поднимается вверх по лестнице. Пара достигает двери в спальню шестикурсников, и Сириус агрессивно толкает ее от себя, влетая в небольшое, но светлое помещение.       Ротшильд оглядела приятный глазу беспорядок, который дарил ощущение домашнего уюта из-за множества мелочей там и тут. Фотографии, постеры, флажки и растяжки, странные безделушки на столах, смятые покрывала, небрежно скинутая на стул школьная форма, приоткрытая дверца поцарапанного шкафа, с которой свисало два гриффиндорских галстука и чей-то ремень. Все Гвен казалось близким и знакомым, будто она провела в этих стенах достаточное количество времени, чтобы привыкнуть и полюбить каждую деталь. Ей даже показалось, что она знает историю происхождения большого темного пятна на ковре. Но лишь на мгновение.       Девушка с интересом еще раз оглядела комнату, а потом, поддавшись странному рефлексу, будто на автомате, плюхнулась на кровать у окна, будто делала это множество раз до этого. Таким же выработанным до автоматизма движением она сложила ноги по-турецки и прислонилась спиной к стене, где висела большая звездная карта, плакат с Элвисом Пресли и одна колдография.       — Снова забралась с обувью, — хмыкнул Сириус, усаживаясь на кровать напротив. — Лунатик всегда ругал тебя за эту привычку, наверное, это единственное, что его в тебе раздражает. Но он очень дорожит этим покрывалом.       Гвен провела рукой по вязаному желто-красному покрывалу, сделанному, вероятнее всего, вручную, и улыбнулась, сама не поняла чему.       — Работа его бабушки, — прошептала она, а потом сама смутилась от того, что знает такой странный факт, о котором не должна была быть осведомлена. — Это просто догадка! Ничего не доказывает.       Но Сириус уже заулыбался в предвкушении своей победы над затуманенным разумом Гвендолин Ротшильд, чья память начала восстанавливаться после долгого застоя. То, как она вошла сюда, как прыгнула на кровать Люпина и уселась в своей излюбленной манере — все, что раньше казалось Сириусу обыденным и даже слегка раздражающим, теперь радовало его.       — Обернись, — тихо произнес он, прикладывая указательные пальцы сложенных рук к губам, все еще растянутым в улыбке.       Гвен нахмурилась, резко развернув голову, но, как и ожидалось, не увидела ничего, кроме стены. На звездной карте золотистым выделялось созвездие Девы с маленькой подписью, сделанной, очевидно, женской рукой.

«Какая-то сумасшедшая женщина без головы, несущаяся куда-то, размахивая руками. G.R.»

      Гвен узнает свой почерк и свои же инициалы, проведя по ним кончиками пальцев. Встав на колени и развернувшись к стене корпусом, она подробно изучает каждую деталь карты, но больше не замечает ничего особо примечательного. Плакат, с которого улыбался Пресли, тоже был совершенно обычным (не в обиду легендарному исполнителю), но на фото, прикрепленном в самом низу, Гвендолин остановила свой взгляд.       Девушка на нем смеялась, размахивая копной грязно-розовых волос, пытаясь высвободиться из хватки юноши, который, обхватив незнакомку за талию сзади, приподнял ее над землей. Молодые люди смеялись, Гвен почти слышала смех в своей голове, такой знакомый и одновременно далекий. Свой и Люпина.       — Этого все еще недостаточно? — иронично протянул Блэк, оказавшись неожиданно рядом. Парень ухмылялся, краем глаза поглядывая за смешанными эмоциями на лице подруги, которая осторожно протянула руку к фотографии. Почему они раньше не догадались показать ей снимки?       У Гвен защемило сердце, резко закружилась голова и во рту пересохло. Перед глазами запрыгали расплывчатые картинки, а в ушах зазвенели какие-то неразборчивые голоса. Она зажмурилась и потрясла головой. Наваждение, которое Ротшильд списала на невовремя проявившуюся симптоматику дара, быстро прошло.       Сириус прищурился, заметив перемену настроения на более серьезное и подозрительное. Она еще раз внимательно оглядела снимок, но уже без какой-то теплой ностальгии в темных расширенных зрачках.       — Почему я все еще вижу скепсис на твоем лице, Пирожок? — лелейно поинтересовался Блэк, сложив губы бантиком.       — Потому что это вполне может оказаться фальшивкой, как и ваши фотографии слизеринцев в начале года по всей школе, — буркнула Гвен, слезая с кровати.       — Ты хотела сказать наши, не так ли? — снова хитрая улыбка и блестящие глаза. Сириус подбирался к ней ближе, как хищник, специально смущая и выводя, надеясь этим спровоцировать эмоциональный всплеск. — Это ведь была твоя идея, и ты же занималась основной работой. Классика розыгрышей, Грибочек, никогда не устаревающая классика!       — Прекрати называть меня этими дурацкими прозвищами! — воскликнула Ротшильд.       Она запуталась. В голове было слишком много мыслей, в которых она не могла разобраться. Она чувствовала себя беспомощной, глупой. А это два чувства, которые Гвендолин Ротшильд всегда ненавидела и презирала, с памятью или без.       — Они и раньше тебе не особо нравились, — поморщился Сириус с наигранной обидой в голосе. — А я ведь каждый раз стараюсь придумать новое, чтобы каждая наша вместе проведенная минута была уникальной!       — Прекрати этот цирк и скажи, что тебе нужно, — серьезно перебила его Гвен, сложив руки на груди. — Я считаю до трех и ухожу. Один-два…       — Я хочу, чтобы ты вернулась. Мы хотим. Много дерьма произошло, но мы прошли через это все вместе. И если раньше мы боялись принять всю ответственность, все последствия, то сейчас, без тебя, как винтика этого гребанного механизма, о котором ты постоянно бормотала, осознали, что те наши страхи были ничем по сравнению со страхом потерять тебя навсегда.       — Все вместе речь писали? Или Люпин как всегда сделал за вас всю домашку? — хмыкнула девушка, и этот сарказм не понравился Сириусу, говорящему от чистого сердца, от себя лично. — Конкретнее, Бродяга, что требуется от меня?       Она давно не называла его по прозвищу. Из ее уст оно звучало так естественно, так логично, что Сириусу вдруг очень захотелось ее обнять. Глупый порыв, ничего под собой не имеющий. Порыв, который он стоически выдерживает, боясь спугнуть, продолжая свою мысль.       — Доверься нам, прекрати ставить наши мотивы под сомнение, думать, что мы хотим тебя разыграть. Просто позволь помочь. Заключим сделку о взаимопомощи, Ротшильд? — он протянул вперед ладонь. — Как в старые добрые?       Гвен косится на протянутую руку с подозрением, но пожимает ее, прикусив нижнюю губу.       — Я пожалею об этом, — выдыхает она полушепотом, чуть встряхнув головой. — Как в старые добрые, пускай я понятия не имею, что это значит.       — Вот и славно, а теперь нам пора обратно на вечеринку, — Сириус снова нацепил маску самоуверенного ловеласа. — Мы пропускаем все веселье, Пушинка.       — Что я говорила тебе насчет прозвищ, Блэк? — щурится она, шипя вслед заторопившемуся к выходу юноше.       — Многое, но ничего из этого я, конечно же, не приму к сведению, радость моя! — он подмигивает и салютует двумя пальцами, скрываясь за дверью. Гвен улыбается уголком губ и выходит следом.       Стоит Гвен преодолеть последнюю ступеньку на пути к гостиной, она слышит улюлюканье со стороны собравшихся подростков и аплодисменты. Сначала ей показалось, что ребята что-то напридумывали себе о ней и Сириусе и реагируют таким образом на их «пропажу» и одновременное появление. Когтевранка уже хотела было начать оправдываться, но заметила, что дело тут далеко не в ней, а в Мэри Макдональд и Люпине, которые целовались рядом с зажженным камином.       Руки Ремуса были на талии у девушки, в левой ладони был зажат красный стаканчик. Мэри же прижималась к однокурснику так сильно, будто свалится на пол, если не будет крепко держаться. Когда улюлюканье стало громче и появились первые насмешливые замечания, Ремус отстранился, смущенно посмеиваясь из-за всеобщего внимания и опустив глаза куда-то вниз. Мэри захихикала, улыбаясь публике, а потом уткнулась молодому человеку в плечо, снова прижимаясь к нему. Лунатик оглядел народ, припав к стаканчику со спиртным, как к спасательному кругу от неловкости. Алкоголь прибавлял смелости и чувства абсолютного равнодушия к чужому мнению.       Ремусу впервые за долгое время было хорошо и легко. Мэри была теплой, улыбчивой, умела слушать и пахла хоть и приторно, но как-то по-домашнему, комфортно. С ней было приятно находиться рядом, обнимать ее за тонкую талию, пускай и смущаясь, как ребенок. А уж как приятно было целовать ее мягкие губы.       Гвен прочитала достаточно романов, чтобы узнать чувство, разливающееся внутри раскаленным железом. Нутро жгло, дышать стало трудно, а сердце плюхнулось куда-то к пяткам, думая, что теперь ему там самое место, внизу, будучи растоптанным. Это была ревность, которая заставила Гвендолин возмутиться собственным чувствам. Она не должна ощущать ничего подобного, это неправильно. Вероятно, Сириус навязал ей чувство близости с Люпином этими слащавыми фотографиями и подписями на карте.       Гвен делает глубокий вдох, стараясь очистить мысли и прогнать слезы, навернувшиеся на глаза. Все хорошо, ничего не случилось. Она находит взглядом Гарри, все еще стоявшего у стола с напитками, и быстро пробирается к нему сквозь толпу. Берет со столика загадочный стаканчик, выпивая содержимое залпом. Алкоголь, смешанный с какой-то газировкой — горло жжет, а на языке сладость. Ротшильд улыбается от нестандартных, новых ощущений, и хватает Гарри, наблюдающего за ней с недоумением, за руку.       — Потанцуешь со мной? — просит она, улыбаясь даже не натянуто. Надо же, как быстро она опьянела.       Староста улыбается, посмеиваясь над ней, и принимает приглашение, крепко вцепляясь в ее ладонь и ведя покачивающуюся из стороны в сторону в такт музыке девушку в центр гостиной. Гвен кружится-кружится-кружится, обнимается с Гарфилдом, смеется, запрокидывая голову, и совсем не думает о Люпине, который, как она думала, все еще продолжал лобызаться со своей новой подружкой.       Гвендолин впервые за долгое время было хорошо и легко.       А Ремусу резко перестало.