Механизмы

      Проснувшись утром в своей кровати, но во вчерашней одежде, Гвен не ощущала особых последствий прошедшего вечера. Кроме сухости во рту и легкой головной боли, к которой Гвен уже привыкла из-за своих вычурных ротшильдских генов, не было никаких симптомов похмелья. Гвен даже ясно помнила, как добиралась по секретным ходам замка с Доркас, конечно, не без помощи провожающего их Сириуса.       На часах-будильнике была половина седьмого утра, за окном еще было достаточно темно. Взяв чистую одежду, девушка проскользнула в душ. Она смывала с себя все неприятные эмоции вместе с каким-то сладковатым запахом, которым пропахли ее вещи.       Осмысливая еще раз все, что случилось вчера вечером, Гвен корила себя за легкомысленность, с которой просто так обнималась с кем попало и глупость, из-за которой согласилась на предложение Сириуса. Она не верила его словам, не верила в то, что Мародеры могли о ней так сильно волноваться, но врагов, как известно, нужно держать даже ближе, чем друзей. И если эта шайка что-то задумала, Гвен быстро об этом узнает, ошиваясь поблизости.       В дверь душевой забарабанили, и Ротшильд пришлось покрутить вентиль, чтобы расслышать недовольный возглас Гарри.       — Поторапливайтесь! — кричал он, стучась руками и ногами. — Это не президентский номер отеля, где можно лить воду часами!       — О Мерлин, Гарфилд, там еще три свободные душевые, почему ты так упорно рвешься именно сюда? — вздохнула Гвен, прижимаясь спиной к кафелю и прикрывая рукой оголенные участки тела. Дверь была плотно закрыта, и Гарри бы совесть не позволила воспользоваться чарами, чтобы открыть ее, прекрасно зная, что здесь уже кто-то есть, но все равно было неловко стоять обнаженной, разговаривая с кем-то вроде Гарфилда через дверь.       — Только в этой горячая вода работает без перебоя, — ответил юноша.        — Ничего с тобой не случится, если ты хоть раз примешь контрастный душ, — выплюнула Гвен на очередную партию громкого стука в дверь.       — У тебя есть две минуты, чтобы выйти, Гвен!       Чертыхнувшись и поняв, что спорить с этим павлином себе дороже, Гвен быстро переоделась в чистую пижаму, убрала волосы под полотенце и выскользнула из-за двери, грозно сверкнув взглядом.       — Merci, — ядовито улыбнулся Гарфилд и хлопнул перед лицом однокурсницы дверью.       У них были странные отношения, состоящие из постоянных поддеваний друг друга без особого повода. Это не была ненависть или дружба, лишь немного соперничества и уважения. Из этой маленькой сцены, напоминающей глупые маггловские комедии, Гвендолин выяснила, что Гарри выбрал тактику полного отрицания, делая вид, что ничего не было. Хотя ничего особенного и не случилось. Просто для обычно зажатой Гвен подобное «раскрепощение» казалось чем-то из ряда вон.       В гостиную потихоньку спускались ученики, собиралась очередь к ванной комнате. Одним из минусов школ-интернатов были именно эти столпотворения по утрам и вечерам, которые часто портили настроение. Хрустнув шеей, отчего неприятно поморщившись, Ротшильд пошла по направлению к спальне, здороваясь с другими Когтевранцами.       В комнате Шарлотта недовольно косилась на похрапывающую Доркас, которая заночевала в комнате шестикурсниц на кровати Стефаны. Закатив глаза на такое беспардонное поведение, девушка продолжила красить ресницы. Ясмин заплетала волосы в косы, повторяя историю магии. Книга левитировала перед ее лицом, а сама девушка хмурилась, прыгая от строчки к строчке темными глазами.       В гостиной, как в маленьком улье, бурлила спокойная, размеренная жизнь, которая вот-вот должна была пойти по швам и разрушиться вовсе.

***

      Гвен неслась по коридору замка так, что полы мантии развивались за ней наподобие плаща, в руках была стопка бумажек и учебников, которые девушка перебирала на ходу в попытке найти необходимое. Светлые волосы выбились из хвоста, у рубашки была небрежно расстегнута верхняя пуговица. Гвендолин окунулась в учебу, работая изо всех сил, поэтому не обращала особого внимания на то, что сейчас ее вид отличался от обычно каноничного, застегнутого наглухо на все пуговки и аккуратно причесанного. И если еще в начале года Гвен бы чувствовала себя крайне некомфортно в подобном слегка неряшливом образе, то сейчас, сама не понимая почему, вполне уверенно передвигалась по школе, отвечая короткими улыбками на приветствия.       Нырнув в левый коридор, Ротшильд была вынуждена остановиться, потому что ее окликнули. Прижав к себе книжки, Гвен развернулась на пятках и выжидающе уставилась на Гриффиндорцев, перешедших на легкий бег, чтобы догнать ее.       — Утро доброе, Пташка, — улыбнулся Джеймс. — Как ты себя чувствуешь? Голова не болит? От еды не мутит? Кости не ломит? Нет болезненной реакции на свет и запахи?       Гвен нахмурилась, сделав непроизвольный шаг назад от такого напора. Потом как-то неловко улыбнулась, поправив волосы.       — Я не беременна, Поттер, — игривый изгиб бровей отражал ее приподнятое настроение. На лицах Гриффиндорцев появились ухмылки.       Гвен мельком оглядела всех, пытаясь понять причину такого беспокойства. Джеймс стоял ближе всех, как всегда взъерошенный, словно воробей, с расслабленным галстуком и блестящими темными глазами. Рядом, убрав руки в карманы, стоял Питер с какой-то виноватой улыбкой на губах. Сириус разглядывал ее с внимательным прищуром, сложив руки на груди, будто пытаясь разузнать тайны, о существовании которых даже сама Гвен не догадывается. Ремус же облокотился спиной о стену и опустил голову. Выглядел он крайне устало и болезненно. «Неужели Макдональд не давала покоя?» — хочется едко подметить девушке, но она придерживает язык за зубами.       — Так откуда столько волнения? — спросила она, поджимая губы.       — Хотели убедиться, что тебя не мучает похмелье после вчерашнего. Рады, что с тобой все хорошо, — улыбнулся уголком губ Сириус и уже хотел сказать еще что-то, как из-за его спины вышел торопливым шагом Гарфилд и подлетел к Гвен, аккуратно взяв ее за локоть, чтобы привлечь к себе внимание. Гвен нахмурилась и дернула рукой, на что Гарри закатил глаза, позволяя высвободиться.       — Флитвик попросил собрать всех в гостиной через десять минут. Не знаю, что произошло, но вид у него был крайне встревоженный. Забери второй курс с третьего этажа, хорошо? Я возьму первый. По дороге сообщи, если встретишь кого.       — Поняла, — кивнула Гвен уверенно, ведь к своим обязанностям она относилась ответственно. Виновато улыбнувшись Мародерам, она полетела выполнять распоряжение декана.       Сириус поморщился, провожая взглядом Гарфилда, который даже не удосужился поздороваться.       — Не нравится мне этот парень, — сказал он, щелкнув костяшками пальцев на левой руке.       — Полностью согласен, но давай сегодня без приключений, — отозвался Ремус, отлипнув наконец от стены. — Я хочу дожить до полнолуния без травм, полученных в очередной затеянной тобой драке.       Голос у него был уставший и блеклый, эмоциональное состояние примерно такое же. Он обидел с утра Мэри, которая поприветствовала его сегодня в гостиной объятиями и влажными поцелуями. Без пьяной дымки в мозгу и из-за влияния луны все это раздражало, поэтому он лишь «оттянул» от себя девушку, пообещав, что они поговорят чуть позже. За все это блеклое серое утро его порадовало только отсутствие у Гвен симптомов перед полнолунием. С большой вероятностью, Ротшильд пережила тот инцидент в лесу, умудрившись не заразиться от царапин. Только вот без последствий то происшествие все равно не осталось, учитывая амнезию Когтевранки и их подорвавшиеся взаимоотношения.       — Я не собираюсь драться с этим чудиком, — хмыкнул Сириус. — По крайней мере, пока он не даст мне стоящий повод.       Джеймс и Питер недоуменно переглянулись, не понимая такой реакции на весьма безобидного Гарфилда, который был достаточно веселым и харизматичным парнем, пускай и с тщеславными заскоками и комплексом Бога.       Забрав стайку второкурсников, которые засеменили за Гвен, словно птенчики за мамой-уткой, девушка заторопилась в гостиную, где к тому времени уже собрался весь факультет благодаря труду старост и сарафанному радио.       Заведя детей в гостиную, ответив на довольно простую загадку, Гвендолин встала у кованой лесенки, облокотившись на перила. В центре гостиной, забравшись на кофейный столик, стоял Флитвик, с беспокойством оглядывая учащихся. Гвен также заметила сидящую в другом конце гостиной Доркас в форме для квиддича — у них была назначена тренировка до обеда. Девушка махнула ей рукой, слабо улыбнувшись, и перевела взгляд на Флитвика, который прочистил горло, привлекая к себе внимание.       — Мы с вами большая семья, и потому утрата кого-либо трогает нас, как потеря родственника. Лучшие уходят первыми, — Флитвик сжал челюсти, замолчав на секунду. В гостиной воцарилось молчание, даже не замолкающий никогда Локхарт вдруг закрыл рот и поднял круглые глаза на декана.       — Этим утром Александру и Фадеуса Моргенштерн нашли мертвыми на заднем дворе их дома. Через несколько кварталов обнаружили тело Стефаны Моргенштерн. По рапорту авроров, вся семья была подвергнута непростительному заклинанию, — мужчина вытащил платок из кармана брюк и утер им слезящиеся глаза, силясь взять себя в руки. — Сегодня после ужина в Большом зале пройдет церемония, на которой вы сможете почтить память погибших и сказать несколько слов.       Декан поспешно слез со столика и, прощаясь с учениками кивками и поддерживающими хлопками по плечам, вышел из гостиной. В помещении воцарилась тишина. Пять секунд, десять, а потом ее разрушил громкий всхлип Шарлотты, которая, прижимая руки ко рту, разразилась рыданиями. К ее плачу вскоре присоединилась и хлюпающая носом Ясмин, которая принялась обнимать подругу, первокурсники, которым Стефана помогала на протяжении всего того времени, что была старостой. Гвен осмотрелась в поисках Доркас, пытаясь найти опору и поддержку хоть в ком-то, но девушки уже нигде не было.       На ватных ногах Ротшильд добирается до спальни и захлопывает за собой дверь, прижимаясь затылком к дереву. Ее больше нет. Не существует. Есть только тело, которое вскоре сожрут черви. Ее красивое тело и лицо.       Тело. Через два квартала. Непростительное заклинание. Непростительное. Авада Кедавра.       Отголоски речи Флитвика заполняют ее голову. Гвен кажется, что зеленая вспышка ослепляет и ее. Дышать становится трудно, но она делает глубокий вдох и чувствует, как горечь выходит из сердца вместе с первыми слезинками. Осознание приходило медленно, вместе с ним тело наливалось тяжестью. Гвен села на пол, утыкаясь лбом в свои колени, ее трясло. После боли потери пришел чисто человеческий страх.

Кто будет следующим?

***

Flashback

      Это был прекрасный вечер перед самым Рождеством. Кружился снег, падая на землю крупными хлопьями. Смеялись дети, улыбались взрослые. Доркас выбралась в центр Лондона поглазеть на большую елку и на гирлянды-фонарики и купить что-нибудь горячее в маленьком ларьке.       Доркас стояла в очереди за горячим шоколадом, втягивая голову в воротник темного пальто и дыша на замерзающие пальцы. На одной из скамеек рядом с импровизированным катком сидела знакомая фигура. Заказав две чашки шоколада и получив напитки, Доркас направилась прямо к одиноко сидящей Стефане, рассматривающей округу своими большими серыми глазами.       Медоуз небрежно подсаживается, протягивая стаканчик с шоколадом, который Стеф принимает с недоуменной полуулыбкой.       — Странно видеть королеву улья на подобном сборище, да еще и без сопровождения, — ухмыляется Доркас. — Где потеряла своего возлюбленного?       Стефана закатывает глаза и молчит, ей стыдно признаться Доркас, что у Сириуса вдруг могли появиться дела поважнее, чем встреча с ней.       — Ты подсела позлорадствовать? Будь так добра, иди, куда шла, не до твоих глупых шуток, — морщит нос Моргентшерн и отпивает из своего стакана. — Но за шоколад спасибо.       — С Рождеством, Стеф, — улыбается уголком губ Доркас, вытягивая свои длинные ноги.       — С Рождеством, Дори.       Странно, что они потом спокойно общаются еще около двух часов, пока окончательно не замерзают. Странно, что еще пересекаются пару раз на зимних каникулах, обсуждая любимых художников и планы на будущее. Они ведь враждуют, сколько себя помнят, но совершенно забывают об этом, находясь рядом. Соперничеству между ними больше не имело смысла быть.       Стефана громко расстается с Сириусом в первый же день их возвращения и видит улыбку Доркас, которую та даже не пытается скрыть. Моргенштерн пытается найти поддержку в толпе собравшихся зевак и видит темные волосы, бронзовую кожу, будто сияющую изнутри, и эти глаза. Черт бы их побрал эти глаза….       Им без признаний все было понятно. В каждом взгляде и касании было все меньше дружеского. А Гвен, лежащая в горячке в больничном крыле, объединила их еще больше, ничего об этом даже не подозревая. Они договорились хранить секрет. Ведь в этом таинстве была магия их взаимоотношений.       Прежде чем Стефана уезжает, они целуются, закрывшись в когтевранской ванной. От опасений, что кто-то может потревожить их в любой момент, бурлила кровь, но лишнего себе никто не позволил.       Вместо «Люблю тебя»:       — Ты и так знаешь, — шепот в чужие губы и невинное соприкосновение носами.       — Знаю. В этом знании наша сила, а знаем мы одно и то же, — в ответ, и блестящие от слез расставания серые глаза.       Говорить загадками — их фишка, шифры в письмах — почерк, а переплетенные мизинцы — символ чистой любви. Их потрепало на любовном фронте, но в друг друге они нашли покой.       Стефана скучала по медовым глазам и гладкой бронзовой коже, она строчила письмо шариковой ручкой, не найдя в захудалом американском маггловском городишке хороших чернил. В ее комнату влетела мама, тяжело дыша, она сказала ей бежать без оглядки прямо сейчас. И Стеф срывается с места, вылезая из окна своей комнаты на первом этаже. Домашние носки пропитываются грязной водой, она подскальзывается на газоне соседей, но продолжает бежать.       Когда силы были уже на исходе, она прячется у небольшого продуктового магазинчика за мусорными баками. Сжимается в комок, понимая, что даже не схватила волшебную палочку. Она решает отсидеться здесь около минуты, перевести дух, а потом рвануть снова. Зайди она в магазин, могли бы пострадать магглы.       Стеф вспоминает Гвен и их философские разговоры, улыбку Сириуса, родителей и темные глаза Доркас. Вскакивает с места, решив, что хотя бы ради них умирать еще рано, но за спиной слышится громогласное «Авада Кедавра», и на последней секунде жизни Стефана Моргенштерн видит зеленую вспышку и темные глаза в прорези маски, которые так похожи на глаза ее последней любви.       Доркас в Хогвартсе крушит раздевалку у поля для квиддича. Она плачет, кричит, рвет на себе волосы, даже не пробуя успокоиться. У Доркас сердце жжет, плавится и черствеет. Она лежит, уставившись в потолок, среди обломков деревяшек, что некогда были скамейками.       — Ты и так знаешь, — улыбается она слабо, шепча неизвестно куда. — Но я тебя никогда не забуду.

***

      В Большом зале не горели парящие свечи. Лишь старомодные подсвечники на дубовых столах освещали ученикам свободные места, которые они торопливо занимали в полном молчании или горьком перешептывании. Преподаватели не заняли свое привычное место, а сели среди детей, пытаясь поддержать и успокоить ребят, которые восприняли смерть Стефаны как личную утрату.       На небольшом возвышении, где стоял учительский стол, также освещенный лишь несколькими подсвечниками, стояла мраморная трибуна. Воск со свечей, стоящих на ней, заливал поверхность и стойку, капал на пол и обжигал пальцы держащейся за нее, как за единственную опору, Гвен, но она лишь сжимала зубы покрепче, силясь не разрыдаться перед этой толпой.       Она была назначена руководить небольшим вечером памяти, как староста и близкая подруга. Старосты седьмого курса стояли с детьми, чтобы контролировать дисциплину и поддержать их, если малыши снова начнут горько плакать, тем самым вызывая слезы у всех вокруг. Рядом с Гвен стоял Гарри, перебирающий бумаги со списками тех, кто хотел бы сказать слово. Их оказалось достаточно, но всех выслушать просто не могли, поэтому оставили лишь самых приближенных к погибшим учеников, директора и декана. Ротшильд поднимает глаза на зал, где восседает почти вся школа в траурных одеждах.       Гвен ищет Доркас среди Когтевранцев, которых без синих галстуков можно было опознать по потухшим глазам, но не находит среди собравшихся капитана. Зато видит Мародеров в неполном составе — Люпина среди Гриффиндорцев почему-то не наблюдалось, хотя его блондинистая подружка строила из себя бесконечно скорбящую, вытирая сухие щеки шелковым платком с кружевными оборками. Они со Стеф ведь даже не были толком знакомы! Гвен хочется, чтобы этот платочек загорелся в теплых розовых ладошках Макдональд синим пламенем, но она с усилием отводит глаза.       Сириус устремил свой взгляд в темное дерево, запустив пальцы в волосы. В голове не укладывалось, что Стефаны больше нет, что эта заноза в заднице, к которой он успел привязаться, просто так позволила убить себя каким-то Пожирателям. Это было не в духе Моргенштерн. Блэк, пытаясь успокоиться, почти убедил себя в том, что ее семья фальсифицировала свою гибель, чтобы скрыться от своих врагов и британского Министерства, но конспирология совсем не помогала переживать потерю, а ему еще выступать перед всей школой.       Джеймс о чем-то говорил с потрясенной Лили, держа ее за ладонь, но вдруг вскинул взгляд на Ротшильд, искавшую в собравшихся хоть какую-то поддержку, чтобы банально начать собрание. «Все будет хорошо» — читает она по губам Поттера и не верит. Нет, Джеймс, не будет. Механизм запущен, смерть неизбежно доберется до всех нас, и мало кто будет встречать ее, как старого друга, даже с наличием мантии-невидимки.       — Гвен, — шепнул ей Гарри, кладя бумаги с порядком выступающих и некоторыми подсказками на трибуну. — Пора начинать. Может, я?       Он видел ее состояние: трясущиеся руки, ватные ноги, влажные от невыплаканных слез глаза. За последние несколько часов она не сказала ни слова. Ей нужно было выиграть максимальное количество времени, чтобы прийти в себя, чтобы сказать хоть слово. В списке она стояла последней, сразу после Сириуса, который вызвался говорить от своего факультета.       Гвен кивает и послушно отходит в сторону, складывая руки на груди в попытке защитить себя от чужих взглядов, которые пожирали бедную печальную девушку. Неприятно признавать, но печаль была ей к лицу, подчеркивая ее аристократичные черты. Пасмурные глаза вдруг просветлели, будто Гвен выплакала из них всю черноту, и стали призрачно-голубыми и какими-то пустыми, напуганными.       Гвен не слушает, что говорит Гарри, распинающийся о лучших качествах Стеф и о том, какими прекрасными компаньонами они стали, когда их вместе назначили на пост старост. Она прослушивает и слова директора, который от сочувственных речей перешел к философии, начиная говорить загадками, и даже слова Флитвика Гвен пропускает мимо ушей. Еще говорила девочка с Пуффендуя, тоже староста, очень славная и чувствительная, она расплакалась посреди очень честной и трогательной речи. Вместе с ней плакали многие в зале, а потом вышел Сириус, и Гвен, с ужасом ожидающая своей очереди, подвинулась чуть ближе, поравнявшись с Гарри, который стоял прямо за плечом говорящего на протяжении всего вечера.       Сириус быстро пересек расстояние между своим столом и трибуной, кивнул Гарри и прочистил горло. Он упер руки в стенки трибуны и оглядел учащихся и учителей за столами. У Блэка блестели глаза, и Гвен была готова поклясться, что в первый раз видит его растерянным настолько, что он не может подобрать слов.       — За всю свою жизнь я был знаком со множеством женщин, — наконец заговорил он, но его тут же перебил Гарфилд.       — Мы здесь, чтобы почтить память Стефаны, а не хвалиться успехами в койке! — прошептал он ему на ухо с укором, но Гвен услышала. Именно в этот момент стадия отрицания перешла в стадию гнева.       — Дай ему закончить! — слишком громко зашипела Гвен, не сдержав в себе агрессивный порыв. Гарри опешил, а Блэк как-то благодарно улыбнулся уголком губ и продолжил.       — Но только четырьмя был искренне восхищен. Это моя кузина Андромеда, не побоявшаяся бросить вызов устоям, предрассудкам, традициям и собственной фамилии ради любви. Профессор Макгонагалл, как самая мудрая, справедливая и рассудительная женщина, не растерявшая за годы работы с недоумками вроде меня любви к детям и чувства юмора.       Если бы не трагичный повод собрания, Гриффиндор бы подлетел со своих мест, аплодируя и радостно улюлюкая, даря всю свою любовь декану. Это было единство, это была семья. Но ученики лишь перекинулись грустными улыбками и кивками.       — Это Гвендолин Ротшильд, — он повернулся к ней на мгновение, слегка кивнув, а Гвен удивленно вскинула брови, не ожидая услышать себя в этом списке. — Как пример гибкого ума, безукоризненного таланта и трудолюбия. И это Стефана Моргенштерн, за ее силу, волю и целеустремленность. За ее красоту, от которой сносило голову многим. Я никогда не был глубоко влюблен в нее, но я искренне ей восхищался, по-настоящему ее уважал и считал ее своим другом, оттого мне так трудно сейчас сказать такое элементарное «прощай». И вряд ли я когда-нибудь хоть с кем-то смогу распрощаться при подобных обстоятельствах, поэтому просто скажу спасибо Стеф за то, что она была ярким пятном в наших жизнях, и вам за то, что выслушали этот порядком затянувшийся монолог.       Сириус коротко кивнул, опуская глаза. В уголках собиралась влага, и он мысленно отчитал себя за то, что практически разрыдался. Но каждое его слово было правдой, он решил хотя бы сегодня снять маску самоуверенного ловеласа. Кажется, девчонки, пищащие в подушку от его брутальности и крутости, сегодня вечером будут пищать еще громче, восхищаясь его «ранимой стороной».       Гвен тем временем вцепилась в края трибуны, надеясь, что холодок мрамора отрезвит ее мысли хоть немного, но все слова, придуманные ранее, улетучились из ее головы. Гарри поддерживающе сжал ее плечо и кивнул на уже написанную речь, которую он приготовил на подобный случай. Чтобы не выглядеть еще более жалко, Гвен начала читать по бумажке, с трудом разбирая убористый почерк старосты.       — «Невозможно словами передать всю ту боль потери, которую переживает каждый из нас. Стефана Моргенштерн была прекрасной молодой девушкой, у которой еще все было впереди. Она была примером для всех нас. Гордостью школы, радостью родителей. У Стефаны не было врагов, потому что она была добрым, отзывчивым человеком».       Гвен вскинула голову и увидела в полумраке у самого входа Доркас, выглядящую так, будто непростительным в том переулке задело и ее. Ротшильд больше не могла читать пустую, ничего не значащую для нее или кого-либо, кроме Гарри (который, по правде говоря, и сам понимал, что текст плох), писанину. Не после того, как увидела сгорбленную фигуру никогда не унывающей подруги.       — Такое мог бы сказать тот, кто совершенно не знал Стеф Моргенштерн. Именно Стеф, потому что она не любила свое полное имя, а эта форма, лаконично кокетливая, прекрасно подходила ей. Здесь много говорилось о боли, о том, что эта потеря оставит огромный рубец на наших сердцах, о том, каким прекрасным человеком она была, и с этим нельзя поспорить. Она была разной для каждого из нас, открывалась медленно, как малахитовая музыкальная шкатулка, в которой кроется множество секретов. И любили мы ее все по-разному, но, бесспорно, любили. Я была одинока, никем не понята в этой школе, пока из-за дурацкого случая не связалась с Моргенштерн, и это именно то, за что я так и не успела ей отплатить, но очень постараюсь в будущем. И я хочу, чтобы вы все вспомнили что-то хорошее, что вам сделала Стеф, и почувствовали укор совести за неоплаченный должок. И когда долг позовет, когда перед вами встанет выбор: идти сражаться или переждать шторм — вспоминайте, что вы должны павшей слишком рано Стефане, и смело идите мстить за всех, кто погиб и еще погибнет в этой бесполезной войне, — Гвен решительно сжала челюсти, оглядывая учащихся, пытаясь вселить свой боевой дух в каждого. — За Стеф. Палочки вверх, Хогвартс!       В мрачном Большом зале один за другим зажигались маленькие огоньки, поднятые над головами. Весь Хогвартс встал со своих мест, думая о тех, за кого они готовы броситься в бой прямо сейчас. Школа погрузилась в полную тишину. Гвен больше ничего не боялась.

***

      Когда ученики стали расходиться, Гвен все еще стояла у трибуны, провожая взглядами переговаривающихся учеников. Гарри собрал свои бумаги и вернул трибуну на свое законное место при помощи магии. К Ротшильд неожиданно подошел профессор Штрасль, мягко взял ее за локоть и отвел чуть поодаль от преподавателей и закопошившихся на своих местах учеников.       — У тебя могут быть серьезные проблемы. Профессор Флитвик разве не предупреждал о том, что можно говорить, а что нет?       — Какая вообще может быть цензура, когда мы говорим о практически литургии по погибшей подруге? Думаете, я серьезно должна была прочитать заготовленный текст? Да вы хоть понимаете, как бы я себя потом чувствовала?!       Обычно Гвендолин держалась сдержаннее, особенно с преподавателями, но сейчас все вокруг ее безумно злило и раздражало, и каждое брошенное в ее сторону слово могло отпустить спусковой крючок и послужить причиной превратившегося в щепки Хогвартса.       — Успокойся, Гвен! Я понимаю тебя и готов подписаться под каждым сказанным тобой словом, но ты ведь прекрасно знаешь, как может отреагировать пытающееся все замять Министерство, если этот инцидент покинет стены школы, а он обязательно покинет! Ты открыто провела военную агитацию в школе перед всеми учениками и преподавателями. Знаешь, как такая дерзость может отразиться на Хогвартсе, директоре, тебе и твоей семье?!       Гвен потупила взгляд в пол, начиная осознавать свою ошибку. Девушка нервно заламывала пальцы, бросая взгляды на учителей, поглядывающих в ее сторону неодобрительно.       — И что мне делать? — обессиленно спрашивает она, поднимая глаза на напряженное лицо профессора.       — Выключи свой бунтарский режим женщины-воителя и вспомни о рассудительности, которой славится ваш факультет. Возможно, этот случай как-нибудь замнет Дамблдор, можно списать все на то, что ты была на эмоциях, но никогда этого больше не повторяй. Несовершеннолетняя волшебница, буквально запертая в школе без каких-либо связей, что ты можешь пока сделать? Так или иначе, горячими речами точно не сократишь количество жертв. Гвен, мы еще поборемся, успеем надрать зад этим пожирателям, но сейчас побеспокойся о том, чтобы не заработать излишний интерес Министерства к своей персоне.       Гвендолин кивнула, поправила черное платье и направилась к женскому туалету, желая охладиться и переосмыслить все, что произошло за последние сутки.       До уборной на этаже она добирается быстро. Осматривает бледное лицо в немного мутном старинном зеркале, поворачивает вентель и промывает водой покрасневшие глаза. Очень хотелось пить, но проточная вода в Хогвартсе для употребления внутрь была непригодна, несмотря на концентрацию волшебников на один квадратный метр. Гвен набирает невкусной воды в рот, ополаскивает полость и сплевывает, придерживая волосы, чтобы не намочить. Когда она вскидывает голову обратно, в зеркале отражается силуэт Регулуса, прислонившегося к деревянной балке.       — Это женский туалет, я имею полное право тебя оштрафовать за нарушение порядка, — голос у Гвен железный, но внутри бушует пламя негодования.       Для человека свойственно искать виновных, и, если таковых не находится, у людей также есть привычка сваливать все хоть на кого-то. Гвен не знала имени убийцы или убийц, не имела ни одной зацепки, чтобы хоть как-то посодействовать следствию. У нее было лишь знание, что дорогого ей человека больше нет, и единственный, кто хоть как-то, может даже очень отдаленно, причастен к этому, стоял напротив.       — Я просто хотел сказать, что мне жаль и что я рядом, ты можешь ко мне обратиться за любой помощью.       Регулус делает несколько шагов вперед и кладет ей ладонь на плечо, слегка сжимая. Девушка смотрит на руку пару секунд, а потом переводит раздраженный и озлобленный взгляд на Блэка.       — Ох, Регулус, пожалуйста, не ври хотя бы сейчас. Уверена, Пожиратели в восторге от удачно прошедшей за рубежом миссии. Может, даже праздничный ужин устроят. Ты приглашен?       Гвен сбрасывает его руку и делает несколько шагов назад. Какая-то часть ее мозга понимает, что она просто сыплет пустые обвинения человеку, который пытается ее поддержать, но другая, агрессивно настроенная против каждого, была уверена, что Регулус был осведомлен об убийстве Стеф и едва ли не принимал в этом активное участие.       Юноша закатывает глаза, потирая переносицу средним пальцем, на котором красуется массивный перстень, который Гвен не видела ранее.       — Я понимаю, что ты зла сейчас и это нормально, но я уверяю тебя, что не был в курсе. Гвен, я искренне волнуюсь за тебя, слышишь? Ты мне как старшая сестра, и мне неприятно видеть тебя в таком состоянии, даже после всего, что произошло между нами.       Ротшильд насупилась, как ребенок, сжавшись в один комок. Она упорно молчала, даже не глядя на Регулуса, понимая, что ведет себя и правда очень глупо.       — Гвендолин, скажи хоть что-нибудь, — устало тянет Регулус, которого уже начинала раздражать эта ситуация. Он буквально унижался перед какой-то сопливой девчонкой, которая думает, что весь мир в ее руках.       — Если я тебе и правда так дорога, — тихо говорит девушка, смело вскидывая взгляд. — Скажи мне имена. Скажи мне, кто убил Стефану Моргенштерн и ее родителей.       Регулус молчит, поджимает обескровленные красиво очерченные губы, убирает руки в карманы идеально выглаженных брюк и практически не шевелится, представляя собой будто бы каменное изваяние именитого художника.       — Я не знаю, — коротко и хлестко. Гвен от жесткого тона пробирает дрожь.       Она на грани истерики. Храня внутри себя слишком много эмоций уже долгое время, она начинает сходить с ума. Одна мысль бьется о другую, сознание путается и начинает болеть голова, словно она на пороге очередного приступа, но это просто слезы, застрявшие в глотке и не дающие нормально вздохнуть. А еще безмерная злость и расширяющаяся пустота, возникшая еще с заклинания, примененного Дамблдором на ее рассудок.       — Скажи мне эти гребанные имена! — кричит она, вскидывая палочку, кончик которой уперся в острый кадык Блэка. Регулус только на секунду выглядит растерянным, а потом его лицо принимает привычный бесстрастный вид.       Из глаз у Гвен хлынули неконтролируемые слезы, заливающие щеки. Она не всхлипывала, только тяжело выдыхала. Грудь вздымалась часто-часто, дрожали руки. Регулус почувствовал самое ненавидимое им чувство. Жалость, которая сейчас смешалась с раздражением, брезгливостью и разочарованием. «Она такая же, как и все. Она слабая и глупая» — проносится у него в мыслях, и он хмыкает, установив зрительный контакт. Раз так, то он растопчет ее до конца.       — И что ты будешь делать с ними? Станешь мстительницей, оставляющей за собой кровавые следы? Убьешь их, убьешь сейчас меня? — он игриво наклоняет голову в бок, изображая заинтересованность. Гвен опускает глаза в пол, теряя прежний запал. — Так я и думал. Ты маленькая, слабая, трусливая девочка, которая способна только декларировать пафосные пустые речи и грозить всем своей палочкой, будто ты можешь сотворить с ней что-то, кроме красивой укладки. Хотя, как я заметил, ты и на это не способна. Ты думаешь о себе слишком много, Гвенни, но не представляешь собой ничего особенного. Поэтому прекрати этот цирк, он мне наскучил. Ты слишком труслива, даже для того, чтобы поранить меня.       Гвен прерывисто дышит. Сглатывает, не поднимая глаз на Блэка, убирает палочку от его горла и отходит назад, разворачиваясь к юноше спиной. Упирается ладонями в холодную раковину, сильно моргает, пытаясь прогнать слезы и панику. Ее немного потряхивает, но грубость Регулуса вернула ее в строй. Разгоряченное волнениями сердце вновь покрывается коркой льда, она успокаивается. Гвен думает, что слизеринец ушел так же бесшумно, как и появился. Поднимает глаза на зеркало и все еще видит его в отражении у той же балки. А чуть левее, благодаря игре ее воображения, стояла Ульрика с уверенной ухмылкой, скрестив руки на груди.

«Серьезно позволишь этому ублюдку просто так уйти после всего, что он сказал? Ты же Ротшильд, Гвендолин. Так докажи ему свою исключительность».

      Через мгновение Гвен делает резкое движение кистью, с зажатой в руке палочкой. Лицо Регулуса дергается влево, и на правой щеке теперь красуется длинная глубокая царапина, из которой тонкой струйкой потекла кровь, пачкая воротник кристально-белой рубашки.       — Не испытывай мое терпение, Регулус, если не хочешь испортить свое идеальное личико.       За Гвендолин Ротшильд захлопывается дверь. Пришла ее новая эра.