Механизмы

      Спальню девочек Когтеврана освещал только диск полной луны. Гвен задумчиво разглядывала светило через толстое оконное стекло. Где-то там, в глубине Запретного леса, ее лучшие друзья резвились с чудовищем, разбившим ее сердце.       В Хогвартсе редко происходило что-то интересное, поэтому новые скандалы и сплетни разлетались быстро. Мэри самолично шепнула на ушко почти каждому в замке, как, а точнее с кем, она провела холодную Хэллоуинскую ночь.       — Похоже, я снова выбилась в лидеры, Гвенни, — хитрая улыбка украсила юное лицо.       — Я понятия не имею, во что ты играешь, Мэри, — Гвен даже не подняла на нее глаза от свежего выпуска «Хогвартс-сегодня».       — Ну конечно, — ухмыльнулась Макдональд, вырвав из рук Гвен газету. — Хорошего тебе дня! Гвен разочаровывалась так много раз, что это даже особо не выбило ее из колеи. К тому же, все ее мысли были посвящены семейным вопросам и учебе. Она ведь пообещала себе больше не забивать голову глупыми парнями, от которых одни неприятности. Тем не менее, глубокой ночью она смотрела на луну, даже не пытаясь бороться с бессонницей.       Люпин ненавидел то, что делало с ним полнолуние. Безумно болезненные превращения больше не казались самой ужасной частью. За несколько суток до обращения его человеческая форма начинала сходить с ума.       Слабость, усталость, сонливость, ломоту во всем теле — еще можно было терпеть, а вот изменения в поведении приносили много проблем. Привыкшие к тому, что перед полной луной Люпин раздражительнее обычного, Мародеры спустя годы даже прекратили обижаться на его неожиданные всплески агрессии. Чувства Ремуса в этот период обострялись, и до поры до времени единственными зашкалившими эмоциями были злоба и страх — обычные животные инстинкты. Люпин не мог ожидать от себя того, что в один прекрасный Хэллоуинский день в нем проснется еще одно присущее животным чувство — похоть.       Мэри просто оказалась не в том месте, не в то время, подвернулась под руку и сама делала все, чтобы его спровоцировать. Закатила сцену ревности в магазине, зная, что он не терпит публичных разборок и обязательно уведет ее в уединенное место, а потом подключила все свое женское обаяние, и как бы Ремус не боролся с первобытными желаниями, усилившимися в преддверие полнолуния, справиться он не смог. За это ненавидел себя вплоть до момента, пока не превратился в монстра.       — Гвен возненавидит меня, — бормотал Люпин, расхаживая по комнате.       — Да брось, она поймет. Объяснишь ей, что тебя опьянила луна. Кому как не ей знать о причинах и следствиях перепихона по пьяни, — сказал Сириус, вальяжно развалившись на кровати.       Ярость, помноженная на сотню, захватила его с головой. Руки сжались в кулаки, и он был готов превратить лицо Блэка в кровавое месиво. Заметивший это Джеймс вовремя подоспел для спасения дружбы.       — Эй-эй, боец, это была очень глупая шутка, за которую Бродяга сердечно извиняется! Правда, Бродяга? — Поттер возник перед Ремусом, аккуратно держа его за плечи на безопасном расстоянии.       — Прости, Луни, не подумал, — виновато улыбнулся Сириус, поднимая ладони вверх в оборонительном жесте.       — Перед Гвен извиняться будешь, — хрипло ответил оборотень и завалился на свою постель.       Гвендолин, которую душила обида и беспокойства, быстро оделась, взяла палочку и покинула башню, воровато озираясь по сторонам и опасаясь попасться. Ротшильд нырнула в один из тайных ходов, уже исследованных ею вместе с Мародерами, и оказалась недалеко от своего излюбленного подоконника с шикарным видом, где она раньше проводила много времени, скрываясь от многочисленных обидчиков.       Девушка забралась на подоконник, подтянула колени к груди и прислонилась лбом к холодному стеклу. Старые окна пропускали холодный ноябрьский ветер. Гвен стало зябко, но она не собиралась покидать пристанище своего одиночества. Что-то в этом месте успокаивало ее, убаюкивало, возвращало во времена, когда все было немного проще.       У нее не было друзей, которые могли подвести ее или обидеть, не было парня, которого бы она ревновала, пусть даже они и не были в отношениях, не было огромного количества родственников, которые чего-то от нее ожидали. Она была одна, а значит, никто не мог ударить со спины, воткнув в сердце кинжал по самую рукоять во время объятий.       — Что ты здесь делаешь? — вывел Гвен из транса голос.       Ротшильд дернулась и мигом слетела с нагретого подоконника, прижавшись к нему спиной. Перед ней стояла Лили Эванс в школьной мантии, надетой поверх светло-зеленой пижамы.       — Встречный вопрос, что тут делаешь ты? — лучшая защита — это нападение.       — У меня патруль, — твердо сказала Эванс, вскинув острый подбородок.       — Сейчас половина первого ночи, патрули старост заканчиваются в одиннадцать, поэтому я могу с уверенностью сказать, что ты лжешь, а могу притвориться, что верю, и ответить тебе, что я на патруле тоже. Договорились, Эванс?       Лили вздохнула, поджав губы, а потом неуверенно подошла к подоконнику, приказав Гвен подвинуться. Они сели вместе, друг напротив друга, рассматривая холодную луну вдалеке.       — Тоже волнуешься? — тихо спросила рыжеволосая, неловко поглядывая на собеседницу.       Гвен нахмурилась, пытаясь осознать новую информацию. Лили знает о Ремусе, поэтому сейчас дрожит, как осиновый лист, всматриваясь в темноту Запретного леса и волнуясь о своем новоиспеченном бойфренде.       — Как давно ты знаешь? — спросила Гвен, закусывая нижнюю губу.       — Чуть меньше месяца. Джеймс не смог ничего от меня утаить, — мягко улыбнулась Лили, заправив за ухо волосы. — А вообще, я уже давно подозревала, что что-то не так. Все эти пропажи из спален, резкие «отъезды» Рема посреди учебной недели. А сейчас будто нашелся последний кусочек пазла.       Гвендолин невесело хмыкнула. Ее водили за нос полгода. Молчали, утаивали, прикрывались больными тетушками Эдмуртиями, а Лили просто взяли и рассказали. Что было такого в Эванс, чего не было в ней? Почему какой-то рыжей девице, которая отшивала Поттера шесть лет, можно так легко доверить тайну, а ей пришлось получить шрамы, чтобы, наконец, узнать заветный секрет?        — Ты так легко об этом говоришь. Неужели в твоей голове все не перевернулось вверх тормашками от такой информации, не появилось никаких страхов и опасений? Ты просто приняла это как должное по щелчку пальцев?       Гвен почему-то разозлилась на Лили. Это не Мэри выбилась в лидеры, это Эванс всегда была на вершине. Она была чертовым идеалом доброты, любви и добропорядочности, которого Гвендолин никогда не достичь. Ротшильд даже удивилась, что в святую Эванс влюблен только Поттер, а не все Мародеры разом. Хотя, кто их знает, может, молчат о своих симпатиях, чтобы не нарваться на ревность Сохатого.       — Послушай, Гвен, — мягко заговорила Лили, неуверенно беря когтевранку за холодную ладонь. — Если бы я узнала обо всем так же, как и ты, я бы боялась, отрицала и избегала их всех четверых. Мне легко было это принять, потому что я не сталкивалась со страхом лицом к лицу. Я знаю только одну сторону Ремуса, а вторую приняла как неотъемлемую часть, с которой лучше быть осторожной. Абсолютно нормально, что ты сомневалась и боялась.       У Лили успокаивающий, почти материнский тон, под который хотелось засопеть в подушку, пока тонкие пальцы перебирают твои волосы. Ротшильд убирает чужую руку, поджимает губы и молча переводит взгляд обратно на лес. Лили понимающе улыбается уголками и тоже поворачивает лицо к окну. Они сидят в тишине и темноте. Между ними протягивались тонкие невидимые нити взаимопонимания.       — Ты спросила, волнуюсь ли я, — прервала молчание Гвен. — Нет, не волнуюсь. Я представляю, как на опушке под серебряным лунным светом резвятся благородный олень, огромный черный пес, волк с душой доброй овечки и шустрая крыса. Они прекрасно проводят время, Лили, намного лучше, чем мы с тобой.       Эванс улыбнулась.       — Да уж, сидим здесь, как две одинокие гусыни, ждущие своих индюков с мальчишника! — сказала Эванс, заставив Гвен засмеяться и на мгновение позабыть об удручающих мыслях. — Предлагаю повеселиться!       — Одна староста предложила другой старосте нарушить школьные правила. Звучит как дурной анекдот, — ответила Гвен. — Но я в деле. Какие предложения, подруга по неприятностям?       — Как насчет опустошить запасы сладостей на кухне? — хитро прищурилась рыжая. — Джеймс говорил мне что-то про какой-то тайный проход, но вот где он…       — Соседний коридор, нужно будет поднять забрало у рыцарских доспехов, — подмигнула Гвен. — Может, тебе и быстрее раскрывают секреты, но я быстрее их запоминаю и использую в своих целях.       Какого же было удивление Мародеров, когда на следующий день перед их общей с Когтевраном парой по Заклинаниям Гвен сначала поприветствовала Лили, приобняв ее за плечи и назвав «закадычной подружкой», а только потом поздоровалась с ребятами.       — Что произошло между вами за эту ночь? — с подозрением спросил Сириус.       — Мне начинать ревновать? — наигранно возмутился Джеймс.       Изможденный после тяжелой ночи Ремус и сонный Питер вопросов не задавали, но тоже смотрели на разворачивающуюся перед ними сцену между двумя старостами с удивлением.       — Мы поиграли в гусынь, — хитро улыбнулась Лили, на что Гвен уверенно кивнула, пытаясь состроить серьезное лицо.       — Попрошу запротоколировать, что из всех ваших девушек, Эванс пока что моя самая любимая, — неплохо сыгранным серьезным голосом какого-нибудь министра подметила Ротшильд.       — А кто на последнем? — поинтересовался Питер, пытаясь хоть как-то поучаствовать в разговоре, где его никто не замечал.       Гвен перевела взгляд на Ремуса, прислонившегося к стене. Он все это время внимательно рассматривал ее, пытаясь понять, знает ли она обо всем и что она об этом думает. Девушка хмыкнула, чуть склонив голову в бок.       — Разве это не очевидно? — ответила она, с вызовом глядя Люпину в глаза.       — Гвен, — протянул он, желая объясниться прямо здесь и сейчас. Ему уже надоела вся эта драма между ними, непрекращающаяся уже второй год из-за его трусости и ее глупости.       — Избавь меня от подробностей, только держи Макдональд при себе, пожалуйста, можешь на цепь посадить, а то рычит, кусается и метит территорию, — перебила его Ротшильд.       Прозвенел колокол, и Лили поторопила всех зайти в класс. Драма продолжала полыхать, Люпин продолжал самобичевание, а Гвен продолжала делать вид, что она выше всего этого.

***

      Гвен прекратила прогуливать ЗОТИ. Уроки давались ей с трудом не из-за сложности материала, а из-за цепких карих глаз, преследующих ее на протяжении всего занятия. Ротшильд осталась сидеть на первой парте, потому что Штрасль пресек ее попытку занять место сзади на первом же занятии, на которое она явилась. Гарри продолжал позволять ей списывать проходные контрольные и тесты, а профессор, хоть и замечал это, не обращал внимания, улыбаясь каждый раз, когда Гвен подходила к его столу, чтобы сдать работу.       Гвен после каждого урока готова была бросаться тяжелыми вещами и плеваться ядом. Штрасль раздражал ее даже больше, чем не прекращающая выводить ее из себя Макдональд. Присутствие в одном помещении и профессора, и кучерявой гриффиндорки было для Гвен просто невыносимым испытанием, и она держалась изо всех сил, чтобы не запустить в них обоих по парочке непростительных, желательно тех, что с летальным исходом.       На одном из таких занятий Штрасль засыпал ее вопросами, на которые Гвен не знала ответа, а Мэри подкидывала Люпину зачарованные записочки, которые уставший от навязчивой поклонницы Рем, уже не пытаясь строить из себя джентльмена, поджигал прямо в воздухе. Гвен уныло смотрела в окно, где над замком сгущались тучи, ожидая, когда ЗОТИ благополучно подойдет к концу, и она отправится на обед заедать стресс.       — Мисс Ротшильд, останьтесь, пожалуйста, после урока, — объявил Штрасль, прервав ради этого лекцию о горгульях.       Гвен не решилась устроить сцену посреди учебного процесса, лишь кивнула, сжав зубы, разочаровавшись из-за того, что с обедом придется повременить. После звонка колокола ученики быстро покинули кабинет, оставив наедине отца и дочь.       — Как продвигается мое увольнение? — ухмыльнулся Штрасль.       Он облокотился на стол, скрестив руки на широкой груди. Гвен скопировала его позу, прислонившись к парте. Из-за оборотного зелья в их внешности не было сходств, но их роднили жесты и повадки.       — Не волнуйтесь, полным ходом, — заверила его Гвендолин, натянуто улыбнувшись. — Собираю доказательства, чтобы не показаться Дамблдору голословной. Можешь начинать паковать чемоданы, недолго тебе осталось занимать преподавательский пост.       Гвен скакала от «вы» к «ты», особо не волнуясь о формальности. Она находила в этих маленьких, пока ничего не значащих угрозах свою отдушину. Строила себе иллюзии, что имеет хоть какую-то власть и хоть какой-то план действий. Пока Штрасль обыгрывал ее в этой партии так же, как и отец в ее самом первом видении.       — Так значит, с сэром Олливандером ты встречалась ради поиска доказательств? И как? Узнала что-то новое?       — Откуда вы знаете, что я с ним встречалась? — уверенность Гвен рушилась, как песочный замок во время прилива.       — Ты, безусловно, умна, Гвен, но не забывай, чей ум тебе достался, — ухмыльнулся мужчина, обойдя свой стол и усевшись в кресло. — Так что? Достаточно ли компромата нашла для моего разоблачения перед Дамблдором?       — Я в процессе, — процедила Ротшильд. Нужно быть аккуратнее, ведь теперь стало ясно, что Штрасль за ней следит.       — А что насчет Ульрики? Ты ведь отправляла ей письмо. Дражайшая тетушка так и не ответила? Какая жалость. Знаешь, у нее всегда был скверный характер, а после смерти Дарьи она совсем тронулась рассудком.       Гвен не знала, кто такая Дарья, и почему профессор отзывается о ее тете в негативном ключе. Она также не понимала, как Штрасль узнал о письме, ведь единственный, кто ее видел у совятни — это Регулус, которого она в содержимое конвертов не посвящала. Хотя он даже и не видел писем, спрятанных у нее в сумке, поэтому не мог доложить об их количестве.       — Кто вас информирует? Завели шпионов в замке? Разве отцы так поступают? — на повышенных тонах выпалила Гвендолин, сжимая в ладони ремешок кожаной сумки.       — Отцы, заботящиеся о своем чаде, конечно! — улыбнулся Штрасль. Гвен не поверила его улыбке.       — Знаете, раньше у вас получалось играть лучше, — скривилась девушка.       — Когда я спасал тебя от отчисления, а затем от смерти в Запретном лесу от твоего дружка оборотня, я не играл, Гвен. Я и сейчас не играю. Почему ты пытаешься найти во всем загадку или проблему? Просто прими тот факт, что я жив и желаю тебе исключительно добра, и давай, наконец, станем настоящей семьей!       Гвен хмыкнула, прикусив нижнюю губу, чтобы истерически не засмеяться.       — Я не верю, потому что вы злорадствуете. Даже сейчас оставили меня после занятий, чтобы посмеяться над моими неудачами. Вы хотите, чтобы я проиграла и смирилась, сделала вид, что мы семья. Если это действительно то, чего ты хочешь, то почему молчал все это время?       — Я боялся тебя спугнуть.       — А я думаю, вы ждали, когда я впаду в отчаяние или снова облажаюсь, а вы подставите плечо, чтобы я окончательно вам доверилась и беспрекословно делала все, что вы скажете. Только вот, зачем это все? Кто вы такой?       — Ну вот, опять ты пытаешься начать расследование на пустом месте! — всплеснул руками мужчина, повысив голос. Гвен почувствовала, что он нервничает, хоть и хорошо это скрывает. Значит, она на верном пути.       — Судя по вашим рассказам, у нас это семейное, но, как мы оба знаем, ваша история фальшивка, так же, как и ваша личность и ваши намеренья.       — Смотри не нарвись на еще большие неприятности, Шерлок, — процедил сквозь зубы Штрасль, отвернувшись к окну.       — Не беспокойтесь, профессор, ваше дело мне по силам. Если это все, что вы хотели мне сказать, я, пожалуй, пойду на обед.       — Приятного аппетита, дочка, — слащаво улыбнулся мужчина, обернувшись к ней, чтобы проводить взглядом до выхода.       За девушкой хлопнула дверь, профессор поджал губы, массируя переносицу.       — Не подавись, солнышко, — выплюнул он, неуклюже падая в свое кресло.

***

      Дни Рождения Сириуса гремели на весь Хогвартс с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Первые несколько лет профессора пытались предотвратить несанкционированное веселье, но вскоре бросили даже пытаться, убедившись, что Блэк вместе со своими дружками выберется из любой передряги. Казалось, Бродяга смог бы закатить грандиозную вечеринку даже будучи заключенным в Азкабане.       В этот раз местом проведения праздника была выбрана спортивная раздевалка. Конечно же, соответственно украшенная и расширенная заклинаниями для вмещения восьмидесяти приглашенных.       Сириус расхаживал между гостями в пластиковой короне и красном боа, обмотанном вокруг шеи. В одной руке он держал бокал с огневиски, в другой талии прекрасных дам, присутствующих на этом празднике жизни.       Уже в самом начале вечеринки Блэк был ужасно пьян, но, тем не менее, прекрасно координировал свои движения в экспрессивных танцах под панк-рок и весьма складно нашептывал девушкам на ухо комплименты.       Гвен появилась под конец, отдежурив свой патруль по замку и расправившись с эссе по травологии. Расхаживать в одиночестве по территории школы под покровом ночи было страшно, но захватывающе. На ясном небе рассыпались бриллиантовые звезды, убывающий диск луны отражался на глади Черного Озера — зрелище было завораживающим, подходившим для какой-нибудь романтической прогулки, но Гвендолин шла одна, гордо приподняв от ветра воротник темно-синего пальто.       Стоило Ротшильд зайти в помещение, как ее тут же окутало тепло и запах жженой карамели. В раздевалке стоял полумрак, над потолком парили лишь парочка зачарованных свечей, освещающих зоны с едой и напитками, а также дверь в уборную, около которой собралась немаленькая очередь. Было шумно и людно — именно так, как нравилось Сириусу.       Гвен крутила головой, пытаясь найти источник музыки, но ничего даже отдаленно похожего на магнитофон, патефон или живых музыкантов она не нашла, зато увидела виновника торжества, игриво размахивающего алым боа в воздухе. Гвен закатила глаза, удостоверилась в том, что подарок все еще лежит во внутреннем кармане ее пальто и двинулась к гриффиндорцу, стараясь не прикасаться к пьяным ученикам, зажатым на произвольном танцполе, как рыбины в банке.       — Посмотрите, кто соблаговолил явиться на наше скромное торжество! — нараспев протянул Блэк пьяным голосом с широкой улыбкой на лице. — Я уже успел соскучиться, белочка! Сириус громко чмокнул ее в разрумяненную от духоты щеку и обнял, притянув за шею. От Бродяги несло спиртным, потом и терпким одеколоном. Интересно, амортенция скольких десятков девочек в Хогвартсе пахла так же?       — Я принесла тебе подарок, — сказала Гвен, с трудом отстранившись, и протянула небольшой презент, обернутый в блестящую упаковку с красивым бантом. Сириус неуклюжими пальцами потянул за концы атласной ленты и высвободил из бумажного плена маленький томик стихов Эмили Диккинсон. Парень покрутил книжку в руках, нахмурившись и ничего не понимая.       Они с парнями всегда гадали, что им преподнесет на те или иные праздники Гвендолин, и никогда не попадали в точку, настолько непредсказуемыми были ее презенты. Обычно она дарила свои новые изобретения, некоторые из которых создавала специально для них. А сейчас Бродяга смотрел на обычный сборник стихов за авторством известной поэтессы и не мог понять, когда он успел так насолить Ротшильд, чтобы получить в подарок это.       — Спасибо, персик, книга — лучший подарок, — натянуто улыбнулся явно разочарованный Блэк.       — Что, даже не откроешь? — хитро прищурилась Гвендолин. — Это правда очень хорошие стихи.       — Бессмертие — лишь слово — Мы им не дорожим, Но, из виду вдруг упустив, Стремимся к встрече с ним, — прочитал наизусть Сириус.       Гвендолин улыбнулась, удивленная познаниями гриффиндорца в поэзии. Как бы не стремился он отречься от своей голубой крови, воспитанный по всем традициям аристократии, он не мог навсегда позабыть французский, игру на фортепиано и классическую литературу.       Иногда отголоски старой жизни проявлялись в его поведении непроизвольно, и Сириус даже смущался, когда замечал, что в очередном своем гневном порыве переходил на французский язык. У него была статная осанка и походка, словно у представителя королевских кровей. Его жесты, мимика, повадки — все это было пропитано духом аристократических домов. Это одновременно настораживало и привлекало. То же самое волнение Гвен чувствовала перед всей четой Ротшильд, живущей по этим традициям, и Регулусом, что конечно же не хотела признавать.       — Тем не менее, настоятельно рекомендую открыть, а то мне слишком неприятно видеть очевидное разочарование на твоем лице, — улыбнулась Гвендолин. Сириус раскрыл книгу на середине, даже не представляя, что могло таиться внутри. Оказалось, это была не книга вовсе, а маленькая шкатулка, поблескивающая внутри золотистым металлом, в которой лежали четыре пухлые кубинские сигары.       — Я против твоей вредной привычки, но была просто обязана отплатить за клубнику чем-то равноценным. А тайник в книге — лучшее средство безопасности от Джеймса, он к ним никогда не притрагивается.       — Я говорил тебе, что ты лучшая, лисенок?       Глаза у Сириуса светились изнутри, когда он смотрел на удовлетворенную физиономию девушки, стоящей напротив. Она знала, что угодила ему, и ни на йоту не сомневалась в выборе подарка, пускай и уговорить тройняшек достать ей сигары было очень трудно.       — Уже тысячу раз, но можешь сказать еще раз, — непринужденно бросила Гвен, пожав плечами. Сириус снова обнял ее, прижавшись щекой к девичьему виску.       — Ты что? Волосы накрутила? — удивленно фыркнул юноша, зажав в пальцах локон. — Пытаешься косить под Макдональд, чтобы понравиться Луни?       Гвен закатила глаза, ударив друга в плечо, но машинально обвела толпу взглядом, разыскивая среди них Люпина. Он не обнаружился, зато Мэри сидела с обиженным лицом в полном одиночестве, потягивая шампанское из пластикового фужера.       — Ясмин ставила эксперименты, а я против собственной воли стала ее подопытным кроликом, — вздохнула Гвен, заправив слегка завитые волосы за уши. — Она хочет открыть свой волшебный салон красоты, сейчас работает над какой-то супер-краской для волос, которая автоматически закрашивает отросшие корни.       — Оформи предзаказ. Думаю, если ты продолжишь общаться с нами, тебе понадобится что-нибудь для закрашивания седины, — хмыкнул парень, допив содержимое своего стакана. — Я пойду, обновлю. Хочешь чего-нибудь?       — Апельсиновый сок? — с сомнением поинтересовалась Гвен, ведь вряд ли у Блэка в запасе есть что-то безалкогольное.       — Только если я добавлю в него водку. Сойдет?       — В таком случае, обойдусь, — подняла руки Гвен в капитулирующем жесте. — Я выйду, подышу, здесь очень душно.       — Бросишь именинника одного? — наигранно накуксился юноша.       В этот момент его талию сзади обвила Каролина Паркинсон, положив подбородок ему на плечо. Гвен удивилась присутствию на вечеринке слизеринцев, но ничего не сказала и сбежала, пользуясь недоумением Сириуса.       — Мамочка не учила тебя держаться подальше от предателей крови? — сквозь зубы произнес Сириус, с отвращением на лице отрывая от себя руки Каролины.       — Брось, Сири, неужели забыл главное правило? — лукаво улыбнулась она, надув губы в темной помаде. — Трахайся с кем хочешь, выходи замуж за чистокровного миллионера.       Сириус фыркнул. Каролина была слегка пьяна и невероятно красива (по крайней мере, для пьяного в хлам Блэка). А у Блэка был день рождения, и он очень хотел в этот день заполучить весь спектр эмоций, пускай для этого придется переступить через собственные принципы.       — Полагаю, от меня ты хочешь первого, — Бродяга прищурился, выдавая лучшую из своих ухмылок.       Каролина соблазнительно улыбнулась, подходя ближе и, обняв его за шею, забирая красное боа.       — Обожаю сообразительных мужчин. Есть в этой дыре место, где мы сможем остаться тет-а-тет?       Сириус обернулся, смотря в сторону, куда ушла Гвендолин. Девушку уже не было видно на горизонте. Из-за чего-то Бродяга почувствовал себя крайне паршиво, но настойчивые поглаживания Паркинсон в области бляшки его ремня вполне могли рассеять хмурое настроение.       — Есть, но найди себе другого сообразительного мужчину, — Сириус убрал руки девушки от себя и удалился к столу с алкоголем, слегка пошатываясь и удивляясь самому себе.       Ротшильд в это время стояла у самого входа в раздевалку, облокотившись на кирпичную стену. Эта небольшая постройка появилась намного позже самого замка, поэтому мало сочеталась с ним архитектурой.       Гвен смотрела на высокие трибуны, кольца, возвышающиеся пугающими тенями. В голове было пусто. Уходя, она захватила со стола банку газировки и теперь медленно попивала сахарную воду, щекочущую пузырьками нос.       Откуда-то сбоку послышалось сдавленное ругательство и копошение. Гвендолин быстро свернула направо и перед ней, сидящий на каких-то ящиках, оказался Ремус, дующий на ладонь.       — Эй, ты в порядке? — спросила она, неуверенно подходя ближе. Были подозрения, что Люпин ожидал здесь кого-то, и вряд ли ее саму. К тому же, они нормально не говорили с Хэллоуина, и все это время Гвендолин проявляла лишь пассивную агрессию или равнодушие, в то время как Люпин отчаянно пытался объясниться и помириться.       — Оу, привет, — неловко улыбнулся он. — Все хорошо, я порезался бумагой.       Лунатик помахал в воздухе Картой Мародеров, о которую умудрился пораниться, и потупил взгляд в землю, слегка покраснев. Гвен растянула губы в умиленной улыбке. На Люпина тяжело было долго злиться.       — Не понимаю, как кто-то вроде Мэри Макдональд с ее армией поклонников может виться вокруг парня, который режется бумагой, сортирует носки по цветам и носит исключительно свитеры.       — Неправда, у меня в гардеробе есть не только свитеры, — обиженно буркнул Ремус, болтая ногой в воздухе.       — Серьезно? — иронично протянула Гвен, ткнув пальцем в светло-серую вязку поверх клетчатой рубашки.       Люпин тихо засмеялся, запрокидывая голову назад, а затем, наконец, повернул лицо к Гвен, внимательно ее рассматривая.       — Ты завила волосы? — прищурился он, словно угадывая, почему Гвен не выглядит как всегда. — Очень красиво.       Ротшильд фыркнула, скрестив руки на груди, и тоже забралась на соседний ящик, чтобы поравняться с собеседником.       — Я уже заметила, что кудрявые в твоем вкусе.       — Может, перестанем говорить о Мэри, — с упреком перебил ее парень. — Точнее, разреши, наконец, мне прояснить ситуацию.       Вся поза Гвен выдавала ее зажатость и неготовность услышать правду — скрещенные руки, ноги, сгорбленная спина, поджатые губы и взгляд куда угодно, но не на Люпина, рассматривающего ее профиль.       — Валяй, — тихо отозвалась девушка, напрягшись.       — Не хочу сваливать вину за свои ошибки на обстоятельства, но если ты помнишь, в тот день было полнолуние, — теперь пришло время напрячься Ремусу, потому что он понятия не имел, как объяснить пережитые эмоции Гвен. — За несколько дней до него все мои чувства обостряются, иногда я даже становлюсь уверенным. Мы ведь болтали с тобой тогда днем, и ты могла заметить, что я был более…раскованным что ли.       Люпин замолчал, подбирая слова, Гвен начинала раздражаться из-за неловкого молчания, потому что понятия не имела, как реагировать и что ответить, но она была уверена, что он не врет. Ротшильд действительно подметила тогда его игривое настроение, а так же несвойственную обычно агрессивность по отношению к Филчу с его высказываниями.       — Гвен, я мужчина! — наконец-то произнес Ремус даже слишком громко и с отчаянной экспрессией на лице.       — Я заметила, — вырвался у Гвен смешок. На такую реакцию Лунатик закатил глаза и стушевался, продолжая уже более спокойным тоном.       — Мэри провокатор и манипулятор. Ее слова и действия пошатнули мой контроль над собой. Я, правда, пытался бороться, но все получилось на уровне какого-то инстинкта!       Гвен видела, что он жалеет о том, что сделал. Это, наверное, первый семнадцатилетний парень в истории, который так сожалеет о том, что переспал со своей бывшей девушкой. Возможно, он мучился из-за совести, ведь своим поступком дал Макдональд надежду на возвращение их отношений. А может, ему было жаль, что он снова подвел Гвендолин.       — Прости, что вынудила тебе объясняться. Вся эта ситуация очень некомфортна для нас обоих, поверь мне, — девушка поерзала на холодном ящике, надеясь не зацепиться дорогим пальто за торчащие гвозди. — Ты вправе делать, что хочешь, и спать с теми, кого считаешь достойным своего внимания. Не нужно отчитываться, мы ведь всего лишь друзья. Ты же не спрашиваешь разрешение у Бродяги или у Сохатого.       Ремус молчал. Он уперся локтями в колени и нервно потирал лицо холодными ладонями. Сейчас было самое правильное время и просто прекрасное место, чтобы расставить все точки над «и», но он как всегда медлил, а Гвен и так слишком много раз делала первый шаг, чтобы позориться в очередной раз.       — Не думай, что подвел меня, раз сошелся с моим «врагом». На самом деле, у меня полно проблем и без твоей ревнивой кучеряшки. Мне уже абсолютно плевать, вместе вы или нет. Пусть только не плюет мне в кофе и не дергает за косички, остальное переживу.       — Не хочешь поделиться? — спросил Ремус, на что девушка вопросительно вскинула брови. — Своими проблемами. Кажется, мы пообещали, что больше не будем ничего таить друг от друга, но чувствую, ты что-то опять темнишь без нашего участия.       — По правде говоря, я сама пока ничего не знаю и мало что понимаю. Я расскажу, как только разберусь.       — Ну, нет! Я не куплюсь на это снова. Я все еще не знаю, с чем связаны твои прошлогодние обмороки, хотя ты обещала мне все рассказать. Так что перестань увиливать и выкладывай. Я же рассказал тебе про свое похотливое альтер-эго.        Гвен молчала около минуты, взвешивая и рассуждая, какую информацию можно разгласить, а о какой лучше умолчать, но золотой середины так и не нашла. Мысли, пожирающие ее все это время, вдруг захотели выйти наружу.       — Я в таком дерьме, что даже не знаю, с чего начать, — с ее уст вырвался нервный смешок. — Обмороки были акклиматизацией во мне ротшильдского дара, я вроде как могу «выносить» вещи из своего подсознания. Представляю что-то, и оно перекочевывает из любой точки на планете туда, куда я хочу. Например, твой зеленый свитер. Прости, что так и не вернула. Ремус растеряно вглядывался в лицо собеседницы, пытаясь поверить в то, что слова Гвен не шутка. Его свитер и правда пропал, он сбился с ног в его поисках, ведь он приносил удачу.       — Оставь себе, — пробормотал парень, «загружая» в мозг новую информацию. — Продемонстрируешь?       — Это не всегда получается. В основном, если я сильно зла или расстроена, — Ротшильд было неловко признавать свое несовершенство, поэтому она решила попробовать. — Чего тебе сейчас хочется?       — Не знаю. Шоколадку? — Люпин мило почесал затылок. Гвен улыбнулась, попросив его вытянуть руки и закрыть глаза.       Гвен во всех деталях представила, как на ладонях Ремуса появляется плитка молочного шоколада с миндалем и вафельной крошкой в яркой красной обертке. Такая лежала у нее в тумбочке на случай особо грустного настроения, и Ротшильд надеялась, что она материализуется именно оттуда, а не из рук какого-нибудь ребенка, которому Гвен испортит весь день своей неумышленной кражей.       Когда Лунатик почувствовал небольшой вес у себя на руках, он открыл глаза и восхищенно уставился на Гвен, а потом почему-то хитро улыбнулся.       — Знаешь, ты ведь могла ее просто из кармана достать. Давай еще одну, чтобы убедиться.       — Ты наглая обжора, Люпин! — Гвен стукнула его кулаком в плечо, и Ремус хрипло засмеялся. — Я не буду растрачивать свои способности на такую глупость.       — Хорошо-хорошо, оставим вторую шоколадку на случай апокалипсиса, я понял! — Люпин поднял руки в сдающемся жесте и открыл шоколад, протянув его девушке. — Но ведь это не все, да?       Ротшильд снова напряглась. Она поджала под себя одну ногу, положив подбородок на колено и уставившись на звезды. Ноябрьскими ночами было ужасно холодно, казалось, из-за морозного воздуха легче думалось.       — У меня семейные проблемы, которые я предпочитаю обсуждать с семьей. Прости, — отрезала она, даже не поднимая на Ремуса глаза.       Он не хотел ее заставлять говорить о том, о чем она не хочет, но еще он всем сердцем желал помочь. С чего он мог начать, даже если не знал в чем дело?       — Разве мы не семья? — серьезно сказал Люпин. Гвен вскинула бровь, хмыкнув.       — Только не нужно сейчас говорить, что я тебе как сестра, пожалуйста, — Ротшильд поморщилась от собственных слов. К нему она испытывала далеко не братские чувства. — Это могло сработать, будь ты Джеймсом или даже Сириусом, если закрыть глаза на некоторые обстоятельства. Но между нами огромная пропасть, Ремус.       — Я всего лишь хотел сказать, что ты сейчас, возможно, разговариваешь со своим будущим мужем, потому что несколько бокалов дешевого вина сделали меня мастером ужасного флирта, но спасибо, что отрезвила.       Люпин спрыгнул со своего места, сделал несколько шагов вперед, словно собирался уйти, обидевшись на резкое высказывание подруги, но все-таки решил остаться. Они смотрят друг на друга молча некоторое время, не зная, что сказать.       — Если это было предложение руки и сердца, я, пожалуй, предпочту умереть в одиночестве, — фыркнула Гвендолин. — Я пропускала занятия Штрасля, потому что, оказалось, что он мой отец.       Гвен захотелось запечатлеть лицо Люпина на века, она пожалела, что у нее нет под рукой фотоаппарата. Весь спектр его эмоций было трудно передать словами, ведь они менялись ежесекундно.       — То есть ты Штрасль, а не Ротшильд?!       — Нет, мой дорогой «будущий муж», все намного сложнее. Наш профессор утверждает, что он Томас Ротшильд, который не умер четырнадцать лет назад, а покинул страну, чтобы найти убийцу своей жены и моей матери. Сейчас, по его словам, он вернулся, чтобы снова стать семьей.       — Вау, — вздохнул Ремус. — Ты, очевидно, не рада такому событию. Почему?        — Я не верю ни единому его слову, — серьезно сказала Гвен, спрыгнув с ящиков. — Он не мой отец. У меня пока нет доказательств, но я уверена, что он лжет, и что никакой он не профессор Штрасль. Я хочу добиться его увольнения, и, желательно, его заключения в Азкабан.       — Думаешь, он натворил что-то похуже вранья о собственной личности? — скептически сказал Люпин. — И какой у него может быть мотив?       — Это мне и предстоит узнать, и, раз ты теперь в курсе, предлагаю занять должность помощника детектива. Есть идеи, Ватсон?       — Только если один неоспоримый источник информации, — уверенно кивнул Люпин и достал из кармана пальто Карту Мародеров.       Гвен разозлилась на саму себя. Как она могла так долго гадать над личностью Штрасля, когда под носом постоянно была чудесная карта! Почувствовав себя полной идиоткой, она подняла палочку над пергаментом, произнося заветное: «Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость!».       Подростки сразу взглянули на коридор со спальнями преподавателей. Комната Штрасля была пуста, поэтому задача усложнялась. Конечно, они могли потерпеть до урока ЗОТИ и посмотреть, чье незнакомое имя парит среди имен сокурсников, но разгадка тайны казалась такой заманчиво близкой, что Гвен не могла оторвать взгляда от карты.       — Ты знаешь, кто такой Джонатан Хилл? — спросил Ремус, ткнув указательным пальцем в карту.       Некий Джонатан стоял в одном из западных коридоров, беседуя ни с кем иным, как с Регулусом Блэком. Гвен напряглась и занервничала. Ремус сверлил оба имени тяжелым взглядом. Регулус все еще приносил проблемы. Когда это прекратится?       — Это может быть просто какой-нибудь заблудившийся первокурсник, которого Регулус поймал во время патруля, — в очередной раз попыталась оправдать Блэка Гвендолин.       — Дежурство старост заканчивается в одиннадцать, а сейчас час ночи, Гвен! — саркастично возразил Ремус, очевидно ревнуя девушку из-за ее порывов защитить слизеринца.       — Он трудоголик! — недовольно буркнула Гвен, понимая, что Люпин прав. — Нужно проверить. Дай мне карту. Туннель через морской пейзаж ведь самый короткий путь до западного крыла, да? Прикрой меня перед остальными ребятами, если спросят, где я.       — Я иду с тобой, — твердо сказал Люпин.       — Нет, я иду одна, — не менее твердо ответила Гвендолин.       — Я и так отступал слишком много раз, — почти прошептал Люпин, уменьшая расстояния между их лицами. — В этот раз я не намерен сидеть и ждать, Пташка.       Гвендолин готова была броситься с головой в омут от этого уверенного шепота. Видимо, Люпин научился включать свое уверенное альтер-эго даже без полной луны. Вместо ожидаемых Гвен нежностей, ради которых она отключила совесть, разум и здравый смысл, Ремус схватил ее за руку, и они понеслись в сторону замка.       Холодный ветер, бьющий в лицо, прочищал опьяненную чувствами голову. Нет, Гвен не пойдет у них на поводу. Она решит вопрос со Штраслем, а затем возьмется за учебу. Никаких оборотней, режущихся бумагой, никаких плэйбоев алкоголиков с двойными стандартами и уж тем более никаких врагов и преступников, пытающихся казаться пушистыми овечками. Никаких парней, только она сама и ее собственные приоритеты.

А почему так хорошо от переплетенных пальцев и одного приключения на двоих?