Механизмы

Июнь 1978, Школа чародейства и волшебства Хогвартс

      В один из солнечных июньских дней Гвен проснулась со смешанными чувствами. В ней боролись восторг, предвкушение, страх и печаль. Это был день выпускного.       Для прилежных студенток вроде нее, подобная смесь эмоций вполне оправдана — вся ее жизнь была сконцентрирована в школе. Ее мечтой было найти хорошую работу, а для этого нужно было посвящать себя всю занятиям, от того и самыми главными ее интересами были учеба и экзамены. Все ее друзья и знакомые были исключительно студентами Хогвартса, она не имела никаких связей за пределами замка помимо семьи. По сути, все, что формировало ее как члена общества, находилось в стенах Хогвартса, и она понятия не имела, что делать дальше.       С другой стороны, школа была безопасным местом, огораживающим юных магов от ужасов разгорающейся войны. В этом противостоянии гибли волшебники и невинные магглы, попадающие под горячую руку монстров с черепом и змеей на предплечье.       Сколько бы яростных монологов в поддержку противостояния не декларировала Гвен другим студентам или собственной семье, ей было страшно. Покидать Хогвартс, значит прыгнуть в очаг пожара, особенно если твои друзья — гриффиндорцы с горячей кровью, жаждущие помахать не только палочками, но и кулаками. Ведь, если они пойдут в бой, она пойдет вместе с ними, плюнув на расчет и холодный рассудок, и моментально погибнет, будучи абсолютно бесполезной в боевых действиях.       Как бы то ни было, сегодня Гвен думала не о войне. Сегодня она поддалась той авантюрно-романтичной части своей натуры, надеясь насладиться последним днем. Отодвинув полог кровати, она сначала посмотрела на сопящих однокурсниц, затем на нарядное платье, висящее на дверце шкафа, и парадную выпускную мантию ультрамаринового цвета. Гвен задумчиво погладила бронзовый атлас на лацканах, слегка улыбнулась и ускользнула в ванную, надеясь хотя бы в последний день избежать двухчасовой очереди в душевую.       После утренних водных процедур Гвен вышла в общую гостиную, где на бархатной софе восседал главный староста этого года — Гарри Гарфилд. Он читал свежий выпуск «Ежедневного Пророка», хмуря темные брови и задумчиво потирая подбородок.       — Что пишут? — поинтересовалась Ротшильд, даже не ожидая хороших новостей.       — Боюсь, это испортит тебе аппетит и настроение, — не отрывая глаз от колдографии с Министром Магии на первой полосе, ответил Гарри. — Одевайся быстрее, пойдем на наш последний завтрак в качестве студентов.       Гвен послушно пошла в комнату, чтобы сменить пижаму и халат на что-то достойное. Они оба никогда не спрашивали друг друга об их планах или желаниях, оба никогда не предлагали друг другу свое общество, а ставили перед фактом. Оппонент мог выразить безмолвное согласие или послать, не стесняясь в выражениях, в зависимости от своего настроения. Это было основой когтевранского товарищества, или просто Гвен и Гарри были слишком похожи и понимали, что пустые разговоры и неуместная вежливость и приветливость не для них.       Когда Гвендолин выходила из комнаты, полностью собранная и облаченная в очередной «наряд отличницы», как это называл Сириус, Шарлотта и Ясмин только просыпались.       — С каких пор ты ранняя пташка, Ротшильд? — просипела Лотти, пытаясь расчесать пятерней запутанные волосы. Ясмин зевнула, кутаясь в одеяло, несмотря на жаркую летнюю погоду. «Она всегда была мерзлячкой», — подумала Гвендолин.       Глядя на эту картину, Гвен невольно улыбнулась уголком губ, грустно и меланхолично. Она будет чертовски скучать по этому, даже несмотря на то, что первые пять лет учебы ненавидела общие спальни и своих соседок. Они оказались весьма неплохими, стоило только Гвендолин сделать шаг навстречу. В этот момент Гвен ощутила острую нехватку Стеф в этой комнате. Вина, сожаление и печаль кольнули в сердце, но Ротшильд не подала виду.       — Хотела напоследок запечатлеть, как вы пускаете слюни на подушку и спите, оттопырив задницу к потолку, — игриво ухмыльнулась Гвен. — Сохраню эти снимки до конца своих дней и буду шантажировать, что покажу их вашим мужьям.       В Ротшильд полетела подушка, но она уже захлопнула дверь спальни с обратной стороны. «Не верится, что это последнее утро…», — подумала Гвен. Завтра, в это же время, они будут сидеть на чемоданах на станции в Хогсмиде и слезно прощаться.       Гарри уже дочитал газету и теперь обмахивался ей как веером, восседая на той же софе в позе мыслителя. Гвендолин еле удержалась от едкой фразы. Заприметив подругу у лестницы, Гарфилд молча встал и направился к выходу. Это подразумевало то, что Ротшильд следовало прибавить шагу и догнать его, что Гвен и сделала.       — Помнишь сегодняшнее расписание и свои обязанности? — Гарри Гарфилд не будет Гарри Гарфилдом, если не будет уверен, что все под контролем.       — Ужин в пять часов вечера, после этого проводить младшие курсы до гостиной и настоятельно рекомендовать не покидать ее до завтрашнего утра. Старосты пятого и шестого курсов будут дежурить в коридорах и отлавливать нарушителей. В семь начало церемонии вручения дипломов, на ней разрешается присутствовать преподавателям, выпускникам, приглашенным гостям и друзьям с других курсов. В девять начало бала, он закончится примерно в полночь, после этого нужно будет убедиться, что все разошлись по кроватям и завтра в девять утра будут готовы к отъезду.       — Отлично, не отдави мне ноги на вальсе, ладно? Я отвалил безумные деньги за туфли из драконьей кожи, — иронично протянул Гарри, и Гвен даже не обиделась. Они оба знали, что она танцует прекрасно (однако Регулус, которому однажды все-таки отдавили ноги, поспорил бы с этим утверждением).       — Ради такого случая надену каблуки поострее, — парировала Гвен.       В традиционном вальсе участвовало четыре пары — два старосты от каждого факультета. Ротшильд нормально отнеслась к тому, что ей предстоит танцевать с Гарри, но почему-то ужасно ревновала Ремуса и Лили, мило хихикающих во время репетиций.       Их же Ротшильд увидела, когда зашла в Большой Зал. Лили и Ремус что-то обсуждали, с деловым видом наслаждаясь утренним кофе. Рядом не было ни шумного и беспочвенно ревнивого Джеймса, который не позволял даже дышать в сторону его Лили-душечки, ни слишком задумчивого в последнее время Сириуса, ни Питера, который поддерживал переживания Гвен по поводу их будущего — он тоже понимал, что в бою не жилец.       — Думаешь, Эванс уведет твоего дружка? — хмыкнул Гарри, уже около минуты наблюдавший за оцепенением Гвен. — Думаю, Люпин слишком дорожит своими конечностями и не только, чтобы устраивать свидание с Лили у всех на виду.       — Да уж, Джеймс церемониться не будет, если дело касается его дамы сердца, — кивнула Гвен, не сводя напряженного взгляда с пары гриффиндорцев.       — Вообще-то, я намекал на тебя. В гневе ты неконтролируемая фурия, кто знает, на какие изощренные пытки можешь пойти, — игриво прошептал ей Гарри на ухо.       — Узнаешь, если сейчас же не отодвинешься от меня на полтора метра, — прошипела Гвендолин, и Гарфилд вскинул руки в капитулирующем жесте и пошел к когтевранскому столу и своим приятелям из команды по квиддичу, среди которых была и его возлюбленная.       Ротшильд же поправила коричневую клетчатую юбку, заправила овсяной локон за ухо и бодрой походкой направилась к друзьям. Первой ее заметила Лили, но Гвендолин жестом показала ей не выдавать свое приближение, чтобы напугать ничего не подозревающего Люпина, эмоционально рассказывающего что-то про смеркутов.       Гвендолин мягко обняла его за шею, умостив подбородок на его макушку. Ремус даже не вздрогнул, положил свои ладони на ее сцепленные руки и продолжил рассказ. Гвен могла бы и обидеться на подобное равнодушное поведение, но стоило парню закончить, как он поднялся с места, ласково поцеловал Гвен в лоб и усадил рядом с собой.       — Я почувствовал твой прожигающий взгляд, стоило тебе перейти порог с Гарфилдом, — улыбнулся Ремус, глядя на сконфуженное лицо когтевранки. — И позволь спросить, какого Мерлина ты пришла сюда с ним под ручку?       — Ровно на тех же основаниях, на которых вы здесь воркуете наедине с Лили, — пожала плечами Гвендолин. — Обсуждали дела старост.       — Закончим на этом этот бесполезный эпизод ревности? — с видом ведущего новостей спросил Люпин.       — Безусловно, — кивнула Гвендолин.       Эванс на это прыснула, чуть не подавившись кофе. Отношения этих двоих в корне отличались от их отношений с Джеймсом. По крайней мере, они вели себя абсолютно противоположно, когда дело касалось ревности. Лили и Джеймс оба имели гриффиндорский взрывной характер (Поттер, конечно, в большей степени), а еще были ужасными собственниками. Помножьте это на всю ту бесконечную любовь между этими двумя, и вы получите невероятный коктейль из яростных ссор и пылких примирений.       Ротшильд же предпочитала пассивную агрессию, а недовольство выражала сарказмом и равнодушием. Поэтому Ремус и Гвен никогда не ссорились, они просто приводили друг другу аргументы, почему партнер не прав, молча злились, игнорировали друг друга, а потом начинали скучать и приходили к компромиссу.       Гвендолин было странно находиться в отношениях, скорее всего, потому что до этого она никогда в них не была, да и примера у нее не было — родителей она не помнит, Альберт так и не нашел никого после смерти супруги. Гвен понимала, как работают самые сложные механизмы, но не имела понятия, как должна работать любовь в романтическом ее проявлении.       Будучи прилежной ученицей, Гвен училась с того самого момента, как в марте, во время очередной несанкционированной вылазки Мародеров в Хогсмид, Ремус вдруг заговорил о том, что им нельзя оставаться одним, что необходимо держаться друг за друга, оберегать, защищать. Мародеры выпили за это по кружке сливочного пива, потом немного прогулялись по узким улочкам, играя в снежки последним серым мокрым снегом, а затем нечаянно (или намеренно) разделились — Джеймс ушел с Лили, Сириус начал шуточную драку в сугробе с Питером, и они отстали от Ремуса и Гвен, решивших вернуться в замок.       Тогда Люпин повторил свою речь о единстве, а потом заговорил о чувстве вины и еще куче других чувств, готовых взорваться в его душе от очевидного переизбытка. Он сказал, что хочет распутать хотя бы один клубок страхов, переживаний и желаний, а потом вдруг поцеловал ее с опаской, готовый получить проклятье или хотя бы пощечину в любой момент. У Гвен своих клубков мыслей и чувств хватит на сотни свитеров и шарфов, и она тоже не прочь избавиться хотя бы от одного, получив при этом возлюбленного в качестве награды. Так и получилось, что Мародеры теперь состояли из двух влюбленных пар и одной парочки, брезгливо морщившейся на любые «сопливые» действа, в лице Хвоста и Бродяги.       — Где остальные? — поинтересовалась Гвендолин, хватая с тарелки еще теплую булочку с джемом и благодарно улыбаясь Рему, наливающему ей кофе.       — Спят, — ответил Ремус. — Джим и Сириус решили напоследок погонять наперегонки на метлах.       — Почему-то посреди ночи, — добавила Лили, закатив глаза. — Надеюсь, они хотя бы проснутся к обеду, у нас после него генеральная репетиция.       — Почему они просто не могут раздать нам дипломы без этих глупых традиций, особенно во время сложившейся обстановки? — вздохнул Ремус. — Мы бы уже могли быть в Ордене Феникса и заниматься по-настоящему полезными вещами, если бы не эта «традиционная» неделя репетиций.       — Это не только неделя репетиций, но и неделя прихода результатов ЖАБА, — сказала Лили, бросая взволнованный взгляд на дернувшуюся при словосочетании «Орден Феникса» Гвен. — Ты получил табель практически самым первым, а я была в напряжении вплоть до вчерашнего утра!       — Разве ожидание не стоило всех тех «Превосходно», что ты получила? — улыбнулась Гвен. Она сама получила результаты в середине недели, а до этого ходила вся на иголках. Гвен была амбициозной максималисткой, поэтому те 11 из 12 баллов, что она набрала, не вызвали ожидаемой радости. Что ж, ей никогда не везло с ЗОТИ, а еще больше с преподавателями…       Лили и Гвен умело увели Ремуса от темы об Ордене и надвигающейся взрослой жизни, начав обсуждать прошедшие экзамены. При всем при этом, Эванс мысленно поставила себе галочку поговорить с Гвен о ее реакции. Они не раз обсуждали в компании деятельность Ордена и планы вступить туда сразу после окончания школы. Гвен в этих разговорах не участвовала, предпочитала молчать, кивать и временами поддакивать, словно пытаясь убедить всех, что она все еще с ними, а не глубоко в своих мыслях.       После завтрака они разошлись. Лили нужно было собрать чемоданы, а Ремус и Гвен решили прогуляться вдоль Черного Озера. Июнь был невероятно жаркий, Гвендолин тысячу раз пожалела о тонком коричнево-бежевом джемпере, что выбрала утром. Девушка закатила рукава и завязала волосы. Ремус прошелся взглядом по длинной тонкой шее, которая ему так нравилась, улыбнулся и взял свою девушку за руку, переплетая пальцы.       — Твои родители сегодня приедут? — поинтересовалась Ротшильд, скосив на молодого человека зажмуренные из-за солнца глаза.       — Ага, маме не терпится с тобой познакомиться, — с улыбкой произнес Люпин.       — Ты рассказал обо мне своим родителям? — по интонации Гвен было не ясно, удивилась ли она, возмутилась или все одновременно.       Пара остановилась, не разрывая замка рук, но серьезно посмотрев друг на друга.       — Рано или поздно это нужно было бы сделать, и я подумал, что на людном мероприятии представлять вас друг другу будет не так неловко. А ты ничего не говорила своим родным? — Ремус говорил без упрека, прекрасно зная о специфичности семьи Гвен, но голос все равно звучал немного обиженно.       — После всей этой ситуации с Доротеей дедушке пришлось разбираться с кучей проблем, он был занят, я не смела его отвлекать, и мы почти не писали друг другу. Ульрика пашет на работе в Аврорате так, что скоро дослужится до генерала, поэтому ей тоже не до чтения моих откровений. А если я что-то расскажу тройняшкам, об этом тут же узнает вся Германия, и все потенциальные женихи, надеющиеся на мое наследство, пойдут в атаку, пока не стало поздно.       — Значит, нужно точно им рассказать, чтобы никто не смел даже надеяться на мое золото, — с хорошо отыгранной хитрой улыбкой альфонса сказал Ремус и тут же получил подзатыльник. — Я вообще-то имел в виду тебя, золотце.       За дурацкое сопливое прозвище Люпин получил еще один подзатыльник. Ремус смеялся, торопливо прося прощения, Гвен смеялась тоже, а Сириус, который раньше так любил Гвендолин, сидел на холме и наблюдал за этой картиной, потом грустно улыбнулся и сделал еще одну затяжку.       После гонок с Джеймсом он толком не спал, слишком много мыслей, не дающих ему отключиться так же быстро, как Сохатый, вертелось в его голове. Он, как и все сегодня, думал о будущем, о том, что его ждет, и как он будет со всем этим справляться.       У них всех был примерно один план: окончить школу, поступить на мракоборческие курсы, вступить в Орден Феникса и сражаться. Им не было позволено думать о карьере, свадьбе или детях. Война выбрала за них, и Сириус не боялся этого выбора. Единственные его опасения заключались в том, с кем он может столкнуться на поле боя и кому ему придется противостоять. Кузине Белле, отцу и матери, Регулусу? Сможет ли он смотреть исключительно на метку на их предплечье, а не в некогда родные глаза?       Бродяга докурил последнюю сигарету в пачке и снова посмотрел на пару друзей у кромки озера. Они целовались. Гвен как в каком-то слезливом кино согнула ногу в колене, удерживая равновесие только благодаря тесным объятьям. Сириус злится, грустит, но не может отвести взгляда. Все было предрешено, он сам принял не последнее участие в том, чтобы эти двое наконец-то сошлись и были счастливы. Так какого же черта ему так горько?       Сириус сваливает свое плохое настроение на недосып и голодный желудок и решает все-таки наведаться в Большой Зал и позавтракать, но перед этим нужно было разбудить Джима. Он разделит свой последний завтрак со своим лучшим другом.

***

      У Гвен коленки трясутся и слегка кружится голова. Она мнет длинные рукава выпускной мантии, а потом лихорадочно поправляет их внешний вид магией, боясь пропустить хоть одну складку. Миссия: произвести хорошее впечатление на родителей своего молодого человека. Кодовое название: «Тотальный пиздец крах» (лучше не рисковать с употреблением маггловской нецензурной лексики). До официального начала церемонии еще примерно двадцать минут. Большой Зал наполняли выпускники в сопровождении друзей и родителей. Атласные мантии факультетских цветов красиво переливались в свете левитирующих свеч. Волшебный потолок был зачарован под июньский закат, символизирующий окончание учебы молодых волшебников.       — Гвен! — услышала Ротшильд восклицание Люпина за спиной и тут же обернулась. Глаза у нее широко распахнулись на нервной почве, а лицо перекосилось, но она быстро вернула себе самообладание. Люпин шел в сопровождении родителей — улыбчивой Хоуп, державшей сына под руку и с любопытством и детским восторгом разглядывающей волшебный потолок, и высокого хмурого мужчины с проседью на висках.       — Мама, папа, это Гвендолин Мэри Роуз Ротшильд, моя… девушка, — Рем неловко почесал затылок так, что парадная шляпа съехала набок и чуть не свалилась с кудрявой головы. — Гвен, это Хоуп и Лайелл Люпины, мои родители, что, впрочем, весьма очевидно…       Гвен не могла сдержать улыбки, глядя на покрасневшего Люпина, с опаской переводящего взгляд с нее на своего отца. В ней самой смущения не было, только нервозность и страх. Она делала это не для себя, ей было все равно, что о ней думают родители Рема, но для него самого было невероятно важно, чтобы они поладили.       — Приятно с вами познакомиться, — выдавила Гвен, протягивая ладонь для рукопожатия.       Хоуп этот жест проигнорировала и кинулась обнимать Гвендолин с материнским радушием. Потом попросила ее покрутиться и раз двадцать сказала, какая она красавица. Гвен неловко хихикала, как какая-то пустоголовая дурочка на комплименты Бродяги, Ремус сдерживал смех, но явно был доволен реакцией матери, а Лайелл смотрел на все это с подозрительным прищуром и молчал.       — Пап? — осторожно дернул его за рукав Ремус, намекая на то, что стоять как истукан в данной ситуации очень невежливо.       — Я наслышан о вашей семье, мисс Ротшильд, — холодно сказал он. — Очень древний богатый род, не думаю, что они были в восторге от того, что вы связались с простолюдинами вроде нас.       — Лайелл! — недовольно воскликнула Хоуп, развернувшись к мужу так резко, что ее кудри ударили Гвен по лицу. Когтевранка по инерции сделала шаг назад, морально готовясь защищаться.       — Подобные предрассудки давно в прошлом, сэр, — ответила она, смело заглядывая мужчине в глаза. — Мою семью и меня в частности больше волнует личностный рост, а не выгодное замужество.       — Так, значит, вы уже собрались жениться? — иронично протянул мистер Люпин, переводя взгляд на сына. Тот устало вздохнул, потирая переносицу. Гвен слегка разозлилась, но как всегда осталась внешне холодна.       — Вы цепляетесь к словам, сэр. Мы с Ремусом не обсуждали этот вопрос, к тому же, сейчас не подходящая обстановка для свадеб.       — Раз уж вы заговорили об обстановке, что вы думаете о происходящем в магическом мире? Интересно послушать мнение человека, чьи предки были связаны с темной магией и Гриндевальдом. К тому же, слышал, вашу двоюродную бабушку недавно посадили в тюрьму за заказное убийство вашей сокурсницы. Может, и это прокомментируете?       — Сэр, я думала вы специалист по Явлениям Нечеловеческих Духов, а не журналист желтой прессы, — съязвила Гвендолин, вскидывая подбородок. — Я не мои родственники, какими бы дальними или близкими они не были. Я не отвечаю за их слова и поступки. Меня растили не они. Единственное, что нас связывает, это фамилия.       — Боюсь, что не могу с вами согласиться, мисс Ротшильд. Мы — это пазл из кусочков жизней наших предков, все, что было сделано и сказано в прошлом, формирует неизбежное будущее. Дети расплачиваются за ошибки отцов. Мне ли не знать, — последнее предложение он сказал тихо. Хоуп взяла его за руку, крепко сжав жилистые пальцы.       Ротшильд не знала, что сказать человеку с глазами, полными боли и сожаления. Она видела точно такие же глаза у Ремуса после его нападения в лесу. Этот взгляд действовал на нее обезоруживающе, ей самой становилось так паршиво и тоскливо, что хотелось выть и лезть на стену.       Ремус что-то сказал отцу на ухо, на что старший Люпин кивнул, бросил еще один серьезный взгляд в сторону Гвендолин и удалился. Хоуп еще раз обняла Гвен, подбодрив ее светлой улыбкой.       — Мы пойдем, займем свои места, скоро начнется церемония, — сказала она, а затем добавила шепотом. — Не обращай внимания на моего мужа, он так проявляет заботу. Я знаю, что ты сможешь позаботиться о моем мальчике.       — Скорее это он заботится обо мне, — улыбнулась Гвен, стрельнув глазами в напряженного Ремуса, стоящего в паре шагов.       Разорвав объятья, Хоуп развернулась на каблуках, потрепала Ремуса за щеку, заставив того смутиться еще больше, и последовала за мужем.       Лунатик неловко топтался на месте, виновато поглядывая на Гвендолин из-под отросшей челки. Гвен улыбнулась и сделала несколько шагов навстречу, обнимая юношу за пояс и укладывая подбородок ему на плечо. Люпин тут же притянул ее еще ближе и стиснул своими длинными несуразными руками.       — Прости за отца, он просто волнуется за меня, но я еще успею с ним поговорить, и впоследствии он поймет, какая ты замечательная, и вы поладите, честное слово, — затараторил Ремус, прижимаясь щекой к ее виску. Шляпа окончательно съехала и упала на пол, но влюбленные даже не шелохнулись.       — Все прошло не так плохо. По правде говоря, я ожидала, что они оба примут меня не очень радушно, но твоя мама само очарование. Жду не дождусь, как буду выпрашивать у нее рецепт булочек с корицей, про которые ты рассказывал.       Прозвенел колокол, оповещающий о том, что до начала церемонии осталось пять минут. Гвен медленно расцепила руки.       — Нам надо сесть за свои столы, — сказала она тихо Люпину, который продолжал держать ее в крепких объятьях.       — Еще десять секунд, — пробормотал он, прижимаясь еще ближе.       — Ты мне мантию помнешь, герой-любовник, — шикнула она на парня, еле сдерживая улыбку. Да уж, с этими отношениями она стала слишком сентиментальной.       — Зануда, — сказал Люпин, высунув язык.       В их сторону шли Джеймс и Лили, Сириус и Питер, весело размахивая руками, пытаясь привлечь внимание. Гвендолин приветливо улыбнулась друзьям. Один взгляд на эти веселые взбудораженные лица подсластил неприятный осадок после разговора с мистером Люпином.       — Вы чего тут свои телячьи нежности прямо на публике устроили? Не стыдно? Я вас разве этому учил? — великолепно играя недовольство, начал возмущаться Сириус, демонстративно влезая между влюбленными и оттаскивая их друг от друга на пару метров.        — О да, Сириус, публичные проявления нежности не для тебя. По твоей части больше обжиматься по закоулкам и получать герпес каждую неделю от новой дамы сердца или по морде от их поклонников, — сказала Гвендолин, на что получила оскорбленный вздох Бродяги. — Мне нужно сесть к своим, а то Гарфилд забьет меня до смерти своими туфлями из драконьей кожи. Буду хлопать громче всех!       И она действительно аплодировала так сильно, что под конец церемонии у нее жгло ладони. Она скандировала со всеми имя Джеймса Поттера, получившего отличительную награду за успехи в квиддиче. Она радостно улюлюкала, когда диплом вручали Лили. Она подбадривала неловко семенящего к Дамблдору и Макгонагалл Питера, посылала воздушные поцелуи радостному Люпину и хлопала стоя, ровно как и почти все собравшиеся, гордо шедшему за своим дипломом королю выпускного — Сириусу Ориону Блэку.       Но приятнее всего ей было слышать такие же подбадривающие восклицания за своей спиной, когда настал ее маленький звездный час. Дамблдор ей весело подмигнул, пожимая руку, Флитвик ободряюще улыбнулся, похвалив за хорошо сданные экзамены и в особенности за «Превосходно» по Чарам. Перед тем как вернуться на свое место, она еще раз окинула взглядом преподавательский стол и стиснула зубы, когда наткнулась на пустующее место профессора ЗОТИ, но Макгонагалл незаметно подтолкнула ее в спину, чтобы та не задерживала очередь и вернулась на место.       Официальную часть завершил школьный хор, исполнивший гимн школы, и Гвен гордо подпевала на свой собственный лад, как и предполагалось. После этого в воздух полетели остроконечные шляпы, которые Дамблдор одним взмахов волшебной палочки превратил в красивых бабочек — изумрудных, ярко-желтых, бордово-красных и сапфировых.       Бывшие студенты хвалились полученными дипломами перед родителями и друзьями с младших курсов. Гвен влилась в бурную беседу когтевранцев, обсуждая предстоящее празднование и возможных приглашенных исполнителей, чьи личности оставались в секрете.       За спиной Гвен кто-то вежливо прочистил горло, и Ротшильд слишком хорошо знает эти саркастичные покашливания. Регулус весело ухмылялся, сложив руки на груди.       — А ты принарядился, — задумчиво протянула Гвендолин, осматривая приятеля снизу вверх. Черный костюм в сочетании с черной рубашкой выглядели пошитыми специально для младшего Блэка.       — Хотел соответствовать прекрасной выпускнице, — улыбнулся Регулус одной из тех очаровывающих улыбок, которые непроизвольно возникали на лице у его старшего брата, даже если он разговаривал со Слизнортом или Хагридом. — Сфотографируешься со мной?       Регулус кивнул головой на ее колдограф, висевший на спинке стула за потрепанную кожаную лямку. Гвен улыбнулась и сунула камеру в руки Гарфилду, поспешно стягивая с себя парадную мантию, скрывающую вечернее платье.       Слизеринец встал в строгую позу и нацепил на лицо хладнокровную маску, словно сейчас с него будут писать родовой портрет. Недовольная таким исходом Ротшильд попыталась расслабить молодого человека безобидными подколами, перешедшими в шуточную перепалку. Это единственное, что успел запечатлеть Гарри, прежде чем его возлюбленная потащила Гарфилда к своим родителям.       — Я проявлю фотографии и отправлю тебе письмом в скором времени, — улыбнулась Гвен, вешая камеру на шею (ей предстояло сделать еще множество кадров в эту ночь).       Краем глаза она заметила недовольно косящегося на нее Ремуса и Сириуса, готового прямо сейчас броситься в атаку. У Гвен было не так уж много времени перед катастрофой. Прежде чем уйти, она обернулась с печальной улыбкой, которая присуща матерям и старшим сестрам, когда им приходится оставлять уже совсем повзрослевших детей и братьев.       — Ты ведь знаешь, что можешь обратиться ко мне в любой момент, за любой помощью. Ты ведь знаешь, что ты больше не один, правда? — голос у нее звучал ровно, но глаза туманила тревога; Регулус кивнул. — Будь хорошим мальчиком, Звездочка.       Она потрепала его по кудрявым волосам, ласково улыбнувшись, а Регулус героически вытерпел щенячьи нежности и идиотское прозвище, которое она использовала, только чтобы раздражать его. А потом ушла, убежала вприпрыжку к его братцу и своему волчонку. Блэк ухмыльнулся. Совсем скоро все это будет неважно, все забудется и останется в прошлом. Совсем скоро все изменится и единственным напоминанием о юношеских моментах безмятежной радости станут старые фотографии. Совсем скоро они превратятся во врагов, и Регулуса не остановят глаза цвета грозовых облаков с лукавыми морщинками, ласковые улыбки и приятные воспоминания. На войне нет места сентиментальности. В нем самом ее тоже быть не должно, но сердце неприятно щемит с каждым разделяющим их шагом. Регулус поправил растрепанные Гвен волосы и покинул Большой зал. Это был последний раз, когда она смотрела на него снисходительно.

***

      На празднике Гвен уверенно вальсирует сначала с Гарри, затем с Люпином. Наслаждается шедеврами кулинарии и розовым шампанским. Отжигает до ломоты в стопах под раскаты рок-н-ролла вместе с Джеймсом и Сириусом, провожая свою беззаботную юность.       Повсюду звучат смех и музыка, в теплом желтом свете переливаются украшения на шеях выпускниц и летящая ткань их платьев. Воздух пахнет юностью, и Гвендолин думает, что сейчас ее амортенция пахла бы именно так — жаркой июньской ночью, бенгальскими огнями и соленой карамелью.       Гвен вспоминает свою потерю памяти, как бы абсурдно это не звучало. Вспоминает, что именно глупое зелье и солгавший Люпин спровоцировали ее на это безрассудство. Тогда ее амортенция пахла как дом — уютом и всеми ее друзьями разом. Не удивительно, ведь ей не обязательно пахнуть, как твой возлюбленный, в этом мире столько вещей, запахи которых могут быть вам приятны. Интересно, чем бы она пахла сейчас? Совершенно спонтанная, глупая мысль прокрадывается ей в голову.       — Может, сбежим отсюда? — заговорчески шепчет она друзьям по очереди с коварной улыбкой.       — А я все ждал, кто сдастся первым. Неожиданно, что главным бунтарем стала именно ты, Ириска, — смеется Сириус, подхватывая со спинки стула свой пиджак.       Остальные безмолвно соглашаются и тихо выскальзывают из Большого зала, профессионально оставшись незамеченными следящими за порядком профессорами.       — Ну и куда мы направляемся? — у слегка пьяной Лили глаза горят, а широкая улыбка не сходит с веснушчатого лица. Джеймс от такой Эванс в полном восторге, хотя казалось, куда уж больше.       — К Слизнорту в кладовую, — уверенно сказала Гвендолин. — У него там запасы вина для «Клуба Слизней».       Они двинулись шумной гурьбой, вдохновленные идеей нахождения алкогольных сокровищ. Лили объясняла Сириусу, вдруг начавшему сожалеть о том, что игнорировал внеучебные кружки, что профессор никогда не ставил вино на стол на собраниях клуба и что эти встречи не являлись вечеринками для «избранных».       Так называемый «запас» разочаровал Бродягу, Сохатого и Хвоста своими объемами — всего три бутылки. Пока остальные жаловались, откупоривая находку и трансфигурируя пустые колбы в бокалы, Гвен разыскивала на полках амортенцию.       Обнаружив зелье, девушка быстро откупорила пробку, пытаясь не привлекать особого внимания, и втянула носом воздух, пытаясь различить старые ароматы: тыквенные пирожки Питера, полировка для метел Джеймса, пряный парфюм Сириуса, свежий запах дождя от свитеров Люпина. Но ничего не почувствовала.       Гвен сделала еще несколько нервных вдохов, чтобы убедиться, что потеря обоняния — не следствие насморка. К тому же, она чувствовала запахи, окружающие ее — цветочный парфюм Лили и пыль кладовой.       Ремус протянул ей бокал, наполненный красным полусладким. Ротшильд мигом поставила склянку на место, так что Люпин ничего не заметил (или сделал вид, что ничего не заметил), а затем приняла самый невозмутимый вид, хотя была мягко говоря не в порядке от осознания того, что она больше ничего и никого не любит.       — За наш великолепный клуб! — Сириус с широкой улыбкой поднял бокал.       — Клуб? Джентльмены, мы с вами далеко не в шахматы играли эти два года, — цокнула языком Гвен в ироничной манере, вскидывая руку с зажатым между пальцами бокалом, пытаясь скрыть свою тревожность усмешкой.       — Не важно, как мы называемся, пока храним верность друг другу, — необычно серьезно, но с доброй, веселой улыбкой произнес Джеймс.       — За верность! — воскликнул Питер, чокаясь бокалом с Сохатым так сильно, что чуть не расплескал все вино на свои парадные светлые брюки.       — За верность, — поддержали тост остальные участники «клуба».       Полутемный класс зельеварения наполнился радостными возгласами и звоном бокалов. Никто из них еще не осознавал, насколько иронично прозвучал тост Петтигрю.

***

20 Сентября 1978, Юго-Запад Англии

      Гвен стоит, облокотившись на деревянный столб просторной беседки, вслушиваясь в игру скрипичного квартета. В руке у нее бокал с искрящимся шампанским, волосы убраны в элегантную прическу, платье цвета охры на пуговицах сидит идеально на тонком гибком теле. Вечерний воздух прохладен, но это не смущает именинницу. Гвендолин Ротшильд восемнадцать лет, и она отмечает эту дату на свадьбе своих лучших друзей.       — Сохатый ищет тебя, — говорит ей Ремус, вынимая из рук девушки бокал.       — Зачем? — Гвендолин недовольно открывает глаза, рассматривая взволнованное лицо своего молодого человека. — Все проблемы жениха сегодня решает его шафер.       — Шафер сегодня только и может плакаться о том, что его лучший друг его предал и предпочел женщину, а не брата, — закатил глаза Ремус, делая глоток из чужого бокала. — Джиму нужен кто-то, с кем можно серьезно поговорить.       — А почему ты не подходишь на эту роль? — продолжала ворчать Гвендолин, не желая покидать облюбованное тихое местечко.       — Боюсь, что тоже растрогаюсь и буду рыдать вместе с Бродягой. Ты единственная со стороны жениха, кто может выслушать его переживания с холодной головой.       Ротшильд тяжело вздохнула. Лучше бы она стала подружкой невесты Лили, единственный минус этой «должности» — одинаковые розовые платья, в которые были вынуждены одеться все бывшие сокурсницы Эванс.       Гвендолин быстро преодолела расстояние до комнаты жениха и вошла без стука, выражая свое настроение прямо с порога:       — Если ты сейчас хочешь сбежать, помогать тебе в этом не буду. Эванс лучший вариант для тебя, и ты это знаешь!       Джеймс засмеялся, глядя на подругу через зеркало. Строгий костюм смотрелся на Поттере несуразно, ровно как и уложенные волосы. Парень нервно поправлял очки, спадающие на кончик носа, и заламывал пальцы на руках.       — Я знаю. Не собираюсь сбегать от любви всей своей жизни. Просто нервничаю. Я так не потел, даже когда попадался Макгонагалл на первом курсе. Мерлин… — Джеймс нервно заходил по комнате туда-обратно. Ротшильд беззлобно усмехнулась.       — Расслабься, Джимми. Это просто церемония, обычай. Ты не превратишься резко в старого ворчуна, пропадающего на работе сутками, чтобы прокормить семейство, а Лили не станет в одно мгновение озлобленной и разочарованной в жизни домохозяйкой. Такое будущее маловероятно в вашем случае, учитывая, что у обоих шило в заднице размером дюймов 10, не меньше. Вы будете любить друг друга все также, будете такими же молодыми, смелыми и необузданными, только сцепленными друг с другом чуть сильнее. Такую нить уже невозможно будет порвать. Ничем, никак, ни при каких обстоятельствах.       Джеймс смотрел на подругу с восторженным доверием в глазах. Несмотря на то, что он собирался жениться первым из всей их компании, совершая взрослый поступок, а Сириус был старше всех возрастом, Гвендолин была самой зрелой из них. Поттер кивнул, сжав кулаки, и уверенно улыбнулся. Гвен улыбнулась в ответ.       — А теперь расслабь бабочку и взлохмать волосы, — дала указания Ротшильд. — Сам на себя не похож. Джеймс последовал указаниям. Сириус вошел в комнату также без стука.       — Эй, женишок, пятиминутная готовность. Готов распрощаться с холостятской жизнью? — он похлопал лучшего друга по плечу, с гордостью осматривая его внешний вид, а потом повернулся к Гвендолин. — А ты не смей выходить замуж в ближайшее время, ясно?       — А что такое? Слишком сильная эмоциональная нагрузка для нашего брутального мачо? — усмехнулась Гвендолин.       — Печень не выдержит, — хмыкнул Блэк. — Потому что я собираюсь сегодня надраться как следует.       У алтаря Лили и Джеймс смотрят друг на друга оленьими глазами, и Гвен бы стошнило от обилия романтики в воздухе, если бы ее лицо не было искажено улыбкой умиления и радости за друзей. В уголках глаз скапливалась влага, готовая скатиться вниз по щекам вместе со свадебной клятвой молодоженов.       — Если ты заплачешь, я тоже разрыдаюсь, так что не смей, — шикнул ей на ухо Ремус, беря девушку за руку и переплетая пальцы.       — Бродяга себе уже все рукава соплями измазал, а мне нельзя даже немного растрогаться? — возмутилась Гвен, глядя на шафера, каждую секунду отворачивающегося, чтобы скрыть непрошенные слезы.       — Он, можно сказать, отпускает своего брата в последний путь, не суди его, — продолжил посмеиваться Люпин.       — Сохатый ведь не умер, это просто свадьба.       — Для Сириуса он падет смертью храбрых, как только Лили наденет кольцо на его палец.       Гвен фыркнула, продолжая наблюдать за церемонией, время от времени чувствуя на себе недовольные взгляды Мэри Макдональд, стоящей в ряду подружек невесты в розовом воздушном платьице.       На моменте поцелуя, закрепляющего брак, осенний сад заполнили радостные возгласы и подбадривания, в воздух полетел золотистый серпантин, разноцветное конфетти и лепестки цветов. Гвен сделала фотографию на память с двумя улыбающимися лицами молодоженов, где на заднем плане виднелся Сириус с грустной физиономией.       Свадьба была шумной и веселой, в большинстве своем благодаря Доркас и Сириусу, которые взяли на себя ответственность провести всю шоу-программу. Бродяга травил анекдоты, болтал с гостями, придумывал идиотские конкурсы на ходу, а Медоуз поддерживала каждое его начинание, подливая огневиски в бокал для продолжения праздника.       Гвендолин была рада видеть старую подругу, поворошить школьные воспоминания, поговорить о Стеф и о реакции Доркас на суд Хилла и Доротеи. Гвен важно было знать, что Медоуз не считает ее виноватой, потому что самой Ротшильд понадобилось много месяцев, чтобы убедить себя в чистоте своей совести. Доркас лишь подметила, что Доротее дали слишком малый срок, а еще она была искренне рада, что Гвендолин не пострадала во всех этих играх «престарелой маразматички».       Лили было принято одно правило: на празднике не говорить о войне и Пожирателях, забыть об этом хотя бы на один день. Но Доркас было тяжело молчать о делах Ордена и о том, что его ряды обязательно должны пополниться Мародерами, Гвен и Лили.       — Нам нужны такие способные волшебники. Это наш долг.       Гвен лишь кивала, поджав губы. Было сложно представить себя на миссии, обороняющуюся от непростительных, сталкивающуюся с жестокостью и потерями. Но это и правда был ее долг: перед друзьями, семьей и самой собой. Вот только были ли у нее на это силы?       Серьезный разговор прервал Сириус, вытащивший из-за стола Гарри Гарфилда для участия в какой-то викторине на знание молодоженов. Другими конкурсантами были Люпин и Марлин Маккинон. Гарфилд явно был в проигрыше.       — Так ты с Люпином? — поинтересовалась Доркас, отпивая огневиски из своего бокала.       — Да. Ты выглядела такой удивленной, когда увидела нас вместе.       — По правда говоря, все это время думала, что ты закончишь с Блэком, — пожала плечами Медоуз. — Вы практически полные противоположности, а они, как правило, притягиваются. Прошли долгий путь от врагов до лучших друзей. К тому же, внешне он явно твой типаж, и даже не отрицай!       Гвендолин закатила глаза. Ее никогда особо не интересовала внешность, но брюнеты явно симпатизировали ей больше со времен детских влюбленностей в киноактеров.       — Даже мысль об этом кажется мне сейчас ужасно неправильной. Он мне как непутевый старший брат, за которым надо присматривать. Он несерьезный, слишком активный и в последнее время проявляет признаки алкоголизма.       Доркас хохотнула, посмотрев на Сириуса в центре зала через плечо. Тот бегал вокруг конкурсантов, задавая каверзные вопросы, вызывавшие приступ смеха у подвыпивших гостей.       — А с Люпином у вас, значит, любовь, страсть и никаких родственных связей? — поинтересовалась она, вскинув брови.       Гвен замолчала на минуту, пытаясь проанализировать свои чувства. Ее любовь прошла много стадий: симпатию, безответную влюбленность, отвержение чувств и даже промывку памяти, ревность, снова отторжение, опять и опять, затем вдруг ответные чувства, ее влюбленность получила отклик, и все было прекрасно первые месяцы, но теперь…а что теперь?       — Мне комфортно с ним.       И все. Комфорт, удобство, привязанность. Ощущение, что так нужно и так правильно, ведь как может быть иначе? Она ведь так долго этого хотела, с таким трудом шла к тому, чтобы кто-то полюбил ее в ответ.       — А чем этот комфорт отличается от другого? От комфорта при общении со мной или с другими твоими друзьями?       Гвендолин молчит, перебирая ножку бокала пальцами. Действительно, чем? Их любовь платоническая: ей больше нравится говорить с ним, чем целоваться. Гвен пытается представить их на месте Лили и Джеймса, и у нее ничего не получается. Проблема в ней? В нем? В них?       — Если нет трепета, если его присутствие не будоражит тебя, если от его касаний не плавится кожа, то есть ли смысл? — продолжает Доркас. Не будь в ее крови столько алкоголя, она бы не начала этот разговор, не играла бы в дьявола на плече у благоразумной Гвендолин.       В настоящий момент Ремус был единственным островком спокойствия в жизни Гвен, единственной постоянной в вечно меняющихся и штормящих обстоятельствах. Последние месяцы вышли не из легких: она переехала в маленькую квартиру в Лондоне с ужасной проводкой и хилыми окнами, выбрав самый безопасный от волшебного вмешательства район (забиваясь в угол, как запуганный воробей); ее попытки зарегистрировать в Министерстве Магии собственное дело потерпели крах, влияние Ротшильдов в Германии падает с каждым днем, внутри семьи конфликтов еще больше; ее дар то ли уснул, то ли совсем пропал, а вместо него появились тревожность, панические атаки и депрессивные эпизоды. Гвендолин чувствовала, что ее сейчас сможет разрушить даже слабенькое дуновение ветра, и если она откажется и от Ремуса лишь из-за того, что ее «кожа не плавится от его касаний», что у нее вообще останется?       — Есть, пока мне спокойно с ним, — отвечает Гвендолин, посылая Ремусу вымученную улыбку, когда они встречаются взглядом. Он выиграл конкурс. А Гвен проигрывает самой себе.       Музыканты вдруг начинают играть романтичную мелодию, а одна из школьных подружек Лили дополняет музыку своим прекрасным пением. Ремус вытащил Гвендолин в центр зала для танца, извинившись перед Доркас, хмыкнувшей себе под нос. Она недолго оставалась одинокой у стола с закусками, Сириус появился из неоткуда и тут же закинул в рот целую тарталетку.       — Где твои манеры, неандерталец? — поморщилась Медоуз, ухмыляясь. Сириус запустил в длинные волосы пятерню и улыбнулся настолько обворожительно, насколько позволял набитый рот.       — Там же, где твое чувство стиля, — ответил он, прожевав. Доркас была единственной девушкой на празднике в брючном костюме (и выглядела великолепно). — Обсуждали с Гвенни гостей за их спинами?       — Ага, и очевидное слабоумие некоторых, — фыркнула Доркас, намекая на собеседника. — Она ведь тебе нравится. Почему ты ничего не предпринял?       — Я бы разрушил дружбу с Лунатиком, и из-за этого Гвен бы страдала от чувства вины перед нами обоими. Никто бы не был счастлив по итогу, а так запиваю разбитое сердце джином и огневиски только я, — Сириус широко улыбается, словно ему все равно, словно у него все прекрасно. Он улыбается так всегда, радуясь, что люди вокруг него слепые и доверчивые. Или просто притворяются таковыми.       Доркас переводит взгляд с Сириуса на танцующую подругу, которая выглядит слегка растеряно, сжимая плечо своего возлюбленного.       А у Ротшильд действительно есть из-за чего волноваться. Ни один вопрос на СОВ не ставил ее в такой тупик, как тот, что был задан Ремусом во время их неловкого покачивания из стороны в сторону под лиричные гитарные аккорды.       — Может, съедемся?       Гвендолин встает как вкопанная, ошарашено смотря на Люпина. Его подобное поведение смутило и даже немного напугало, он не знал, какой реакции ожидать. С Гвен всегда было трудно угадать, что случится в следующую секунду.       — Зачем? — прочистив горло, спрашивает девушка.       — Я хочу создать с тобой семью. Я пока недостаточно обеспечен, чтобы сыграть пышную свадьбу, которую ты заслуживаешь, но я хочу быть рядом с тобой, постоянно.       Гвендолин делает шаг назад. Свадьба, семья? Она сама не ожидала, что подобные заявления смогут ее так напугать. Ротшильд хотелось убежать, сердце забилось в глотке. Снова это отвратительное чувство липкого страха пробежалось по позвоночнику.       — Кто сказал, что я хочу свадьбу? Прости, но ты торопишь события, — бормочет девушка себе под нос, мотая головой из стороны в сторону.       — Гвен, — тихо произносит Ремус, поднимая ее лицо за подбородок двумя пальцами. — Ты любишь меня?       — Ч-что? — переспрашивает Ротшильд, надеясь, что не расслышала. — Конечно, люблю. Я ведь столько раз тебе это говорила.       Теперь пришла очередь Ремуса качать головой. Она не говорила, ни разу. Лишь когда яростно признавалась в своей симпатии в ирландском лесу, пока он все еще был с Мэри, но она ни разу не произнесла этих слов, пока они были вместе.       — Гвен, тогда, в наш выпускной, мы пробрались в кабинет Слизнорта, ты нюхала амортенцию. Чем она тогда пахла?       В ответ молчание и тяжелое дыхание. У нее вот-вот начнется истерика. Люпин знает, что в последнее время его возлюбленная весьма нестабильна. Она все чаще кажется отстраненной и даже холодной, много плачет, но не делится своими переживаниями и старается держать лицо самостоятельной и сильной молодой женщины. Ремуса это злит, расстраивает. Неужели она ему не доверяет? Он ведь только и делает, что доказывает ей свою преданность.       — Она…она ничем не пахла, — шепчет Гвен осипшим голосом. — Я не знаю, что это значит, но ты нужен мне, правда нужен, я просто боюсь и запуталась, и… — ее речь несвязная, голос скачет, в глазах слезы.       Люпин подается вперед, чтобы обнять ее. Сердце сжимается при виде ее в таком состоянии. Гвен видит чужие руки, тянущиеся в ее сторону, и срывается на бег.       Она прячется за беседкой в осеннем саду, садится на корточки и обнимает колени. Дышит тяжело, всхлипывает через раз, плачет. Мысли в голове путаются. Ее прошибает холодный пот, он капает со лба на щеки, перемешиваясь со слезами.       Ремус ее ищет. Она слышит его голос, выкрикивающий ее имя, но он не видит ее, притаившуюся как напуганный зверек. Ее не беспокоит холод опавших листьев и то, что на платье останутся пятна. Ей еще никогда в жизни не хотелось так сильно исчезнуть. И стоило бы покинуть укрытие, объясниться перед любимым, рассказать про свои тревоги и получить поддержку и помощь. Стоило бы, но у нее не было сил даже подняться с земли.       Когда сердце немного успокаивает свой ритм и дышать становится чуть легче, на колени Гвендолин падает носовой платок. Она видит пару мужских ботинок перед собой и резко вскидывает голову, вскакивая с земли.       Высокий мужчина лет тридцати смотрит на нее с легким пренебрежением.       — Медоуз так нахваливала тебя, но не пойму за что. Нытики на войне не нужны, — он скривился и пошел прочь, чуть прихрамывая.       — Кто вы такой, чтобы меня оскорблять? — севшим голосом прохрипела Гвен ему вслед, хотя была отчасти согласна с нелестным высказыванием.       — Аластор Грюм. Лучше не попадайся мне на глаза и не раздражай, девочка, — бросил он через плечо, отсалютовав двумя пальцами. — Надеюсь, больше не увидимся.       — Это взаимно, — буркнула себе под нос Гвендолин, проигнорировав подаренный платок и вытерев щеки рукавом платья.       Холодало. Гвендолин подставила лицо под лучи заходящего сентябрьского солнца.       — Во что я превратилась? Вопрос без ответа рассеялся в прохладной тишине. Счастливого восемнадцатилетия, Гвендолин.