Механизмы

      Гвен играла с жизнью в прятки. Перед лицом страха она была лишь маленькой девочкой. Гвендолин не справлялась с той тяжестью, что навалилась на ее плечи, поэтому единственным выходом было спрятаться. Она нуждалась в уединении, по крайней мере, ей так казалось. Гвендолин вернулась домой, в Ирландию, где без дела простаивал уютный коттедж, в котором она выросла.       Гансель встретил ее радушной улыбкой и не стал задавать лишних вопросов, когда юная мисс Ротшильд в гробовом молчании поднялась на второй этаж, громко хлопнув дверью своей спальни. Комната была совсем детской, стены были пропитаны той, старой Гвен, которой казалось, что она настоящая неудачница, и жизнь ее ненавидит. Сейчас становилось смешно от этих рассуждений. Тогда Ротшильд еще не успела достигнуть дна.       Гвен лежит на кровати неподвижно, не отдавая себе отчета, сколько сейчас времени. Домовик стучит несколько раз, сначала предлагая обед, затем ванну, в последний раз он просит хотя бы издать звук, чтобы убедиться, что Ротшильд в порядке. Гвен равнодушно гавкнула — это единственный «остроумный» ответ, который пришел ей в голову.       — Мисс Гвендолин, вам стоит прогуляться. В деревне осенняя ярмарка, вы любили их, будучи ребенком, — раздалось за дверью.       Гвен посмотрела в окно на дорогу, ведущую к деревне. Погода стояла солнечная, конец сентября догорал в кронах деревьев. Она медленно поднялась с постели, завязала волосы в хвост и вышла из комнаты, по пути кивая Ганселю.       — Может, сначала пообедаете? — поинтересовался домовик, улыбаясь.       — Я не голодна. Если что, перекушу какой-нибудь ярмарочной едой, — холодно сказала Гвен, а потом отдернула себя, ведь эльф не заслужил такого отношения.             — Спасибо, Гансель. Отдыхай.       Она шла медленно. Обычно дорога до деревни обходилась в двадцать минут пешком, трансгрессия бы сократила путь до пары секунд, но Ротшильд еле волочила ноги, рассматривая осенние пейзажи и доводя свою меланхолию до крайности.       Она не виделась ни с кем из друзей с самой свадьбы Поттеров. Уехала в Ирландию на следующий день после торжества, отправив Люпину короткое письмо о том, что ей нужно проветрить голову, и волноваться не стоит. В родном захолустье ей действительно ничего не угрожало. Популяция волшебников на близлежащие поселения достигала максимум человек пятнадцати, включая Гвен и Альберта, которых уже нельзя было считать местными жителями. Гвендолин надеялась, что война не доберется до этой славной обетованной, где никогда ничего не случается, местные старики наслаждаются природой в креслах-качалках и трудятся на грядках.       Торжество проходило на небольшой центральной площади. Рядом со статуей основателя сколотили небольшую сцену, на которой пели и танцевали талантливые граждане. Вокруг стояло множество торговых палаток, где местные торговали разным добром. Особенно популярны были прилавки с едой. Повсюду висели осенние украшения, гирлянды, которые должны были зажечься при наступлении темноты. Играли дети, смеялись взрослые.       На Гвендолин нахлынули воспоминания из детства о прошлых ярмарках, на которых она была с дедушкой. Он покупал ей сладкие пирожки и сажал на шею, чтобы лучше было видно представление на сцене. Сейчас они даже письмами обмениваются редко. У Альберта полно забот с Германским Министерством, а Гвен не хочет разговаривать о своих проблемах.       Ротшильд гуляла между палаток до тех пор, пока не стемнело. Громкая музыка и шум толпы заглушали мысли в голове. Она выпила стакан медовухи с местным странноватым стариком, который утверждал, что участвовал в убийстве Кеннеди, а способствовали ему в этом иллюминаты. Гвен беседу активно поддержала, не смеялась над мужчиной, а в конце вообще объявила бедному магглу, что она мало того что ведьма, так еще и является шпионкой КГБ. Они выпили и за это.       Алкоголь и пустая трескотня подняли настроение, позволили немного забыться. Гвен гоготала над собственными шутками, поддерживала тосты собравшихся вокруг небольшой пивоваренной палатки мужчин, спорила с ними и даже чуть не влезла в драку. Было в районе девяти вечера, когда Гвен, решившая, что ей на сегодня хватит, покинула общество местного сумасшедшего и трех работяг. Но далеко уйти ей не дали.       Сначала послышался оглушительный взрыв. Гвен обернулась, ожидая увидеть салют, но узрела горящую сцену и статую основателя. С помостов, крича, спрыгивали люди. Некоторые из них горели живьем. Народ разбегался кто куда, подальше от сцены.       Гвендолин застыла в оцепенении, пытаясь понять, что могло стать причиной возгорания. А затем заметила оборванные линии гирлянд. Загремел пожарный колокол, вскоре появился и небольшой отряд пожарных. Четверо крепких мужчин на ходу застегивали специальную униформу.       За одним из них вспыхнул зеленый свет, и тот упал навзничь. Люди истошно завопили, его товарищи, расставив приоритеты, бросились к огню, но и их вскоре повалило такими же вспышками.       Еще один взрыв — загорелось небольшое здание местного управления. Осколки окон полетели на граждан. Желтые отблески огня смешивались с зелеными вспышками заклятий, а Гвен все стояла на месте, пытаясь понять, с какой стороны идут Пожиратели, чтобы броситься бежать в противоположную.       Гвен — не герой, у нее нет синдрома спасателя или смелого гриффиндорского сердца. Она не готова на самопожертвование, не готова лезть в пекло, не убедившись, что выйдет из него целой и невредимой. Сейчас она знала, что не выстоит, сколько Пожирателей не устроили этот переполох, она бы не совладала даже с одним. Нужно прикинуться магглой, слиться с паникующей толпой и, добравшись до дома, наложить еще несколько защитных чар.       Люди в черных капюшонах наконец-то появились на площади, окруженные пламенем, болью и страхом. Толпа бросилась от них прочь в разные стороны. Вспышки Непростительных летели без разбору, в кого попадет.       Зачем они здесь? Неужели столько усилий лишь для того, чтобы навести на людей и Министерство магии страх? В деревне не было магов, по крайней мере, Гвен о них не знала. Не было потенциального противника Пожирателей для запугивания. Они ведь не могли прийти за ней, правда?       Шестеренки в голове Гвен быстро крутились, пытаясь придумать план. Нужно было вызвать помощь. До Мракоборческого центра ей не достучаться, вряд ли у них был телефон, телеграф или хоть что-то быстрее совиной почты. Значит, нужно было связаться с Орденом Феникса. У Доркас в квартире был телефон, и Гвен даже помнила номер. Значит, нужно добраться до телефонного аппарата, стоящего рядом с почтой. А потом сразу трансгрессировать домой и обезопасить себя и Ганселя.       Гвен опасалась трансгрессировать посреди площади, и дело было не столько в раскрытии перед магглами, сколько в Пожирателях, перед которыми она приняла решение притворяться простой смертной во избежание лишнего внимания.       Гвендолин побежала вдоль квартала, прячась за разрушенными палатками и то и дело сталкиваясь с паникующими жителями. Горела уже вся площадь. Было жарко, дыхание перекрывал ужасный смог. Гвен прижала рукав пальто к лицу и, игнорируя слезящиеся от дыма глаза, пробиралась к телефонному аппарату.       Его немного подкосило, трубка безвольно висела на длинном проводе. Видимо, кто-то пытался дозвониться до полиции, но их машина уже лежала перевернутая недалеко от сцены, а рядом несколько свежих трупов в униформе. К счастью, аппарат еще работал. Гвен дрожащими пальцами набрала нужный номер. Гудки тянулись слишком долго, их было едва слышно из-за хаоса вокруг.       — Алло-алло? Доркас у телефона, — прозвучал веселый голос подруги, но, различив крики в фоновом шуме, она напряглась. — Кто это?       — Доркас, это Гвен. Ирландия, графство Южный Типперэри, деревня Банша. На нее напали Пожиратели, около десяти человек, но это не точно. Кратчайший путь сюда — портал в Косом Переулке за лавкой Олливандера. Доркас, пожалуйста, поторопитесь.       Совсем рядом с ней пролетел луч Круциатуса, и Гвен, не дожидаясь ответа, повесила трубку, рефлекторно пригнувшись. Она зажмурилась, собираясь трансгрессировать, но почувствовала хватку у себя на воротнике. Неизвестный поднял ее с земли за шкирку, брезгливо осматривая с головы до ног через прорези в маске.       — Так-так-так, кто это у нас здесь? — послышался глухой голос. — Неужели Пиноккио?       Гвен в ужасе вскинула глаза, услышав школьную кличку. Это был кто-то из ее бывших сокурсников, кто-то, с кем она вместе ела в Большом Зале, кто-то, кто вместе с ней жаловался на СОВ и сплетничал о преподавателях. Кто-то, кого она знала, кто-то, кто сейчас мог ее убить.       — Успела позвать своих дружков на помощь? — продолжает шипеть Пожиратель. — Как жаль, что они не успеют тебя спасти.       Юноша, не ослабляя хватку, тащит ее в здание почты, вышибая дверь заклинанием. Бросает ее на пол, как тряпичную куклу, и тут же атакует Экспеллиармусом. Гвендолин по инерции отлетает к стене, но палочку Пожиратель не получает: девушка ее не взяла. Обычно предприимчивая и умная, Гвен хочет засмеяться от собственной глупости. Она даже не заметила, что безоружна.       — Даже не носишь с собой палочку? Совсем уподобилась этим жалким магглам, Ротшильд? Ха, я получу двойное удовольствие от твоего убийства! — юноша вскидывает руку с зажатой в по-девичьи тонких пальцах палочкой.       Гвендолин вот-вот распрощается с жизнью. Что в таких случаях делают люди? Вспоминают все приятные моменты, молятся о любимых? У Ротшильд не пролетела жизнь перед глазами, Гвен, наоборот, словно заглянула вперед, за черту, разделяющую прошлое и будущее. В голове зашумело, перед глазами залетали мушки, капля крови скатилась из носа на губы.       Гвен хотелось истерически засмеяться. Дар вернулся. Как забавно, что именно за пару секунд до смерти. Сейчас она вырубится и ничего не почувствует: ни страха, ни боли. Она выдавливает из себя улыбку сумасшедшего, кровь с губ пачкает зубы, делая зрелище еще более пугающим.       Это смущает молодого Пожирателя. Он робеет перед этим лицом, выражающим безумие и полное безразличие к своей жизни. Юноша сглатывает, рука его дергается, но он не может выдавить приговор для Гвен.       — Я сейчас прикончу тебя! — выкрикивает он, пытаясь убедить самого себя, что он справится, что он не боится этих стеклянных равнодушных глаз и глухого смеха обезумевшей Гвен.       — Прошу, поторопись. Мигрень замучила, — отзывается девушка.       Она все никак не отключалась, хотя на задворках сознания мелькали картинки с черной и белой комнатами, в которых она когда-то боролась сама с собой. Тогда она вытащила из транса дорогущую мантию, а что же сможет сотворить сейчас? И успеет ли? Интересно, а в загробной жизни можно хвастаться дорогой, вычурной одеждой? Тогда Гвен не отказалась бы от эксцентричной шляпы и пары бархатных перчаток. Пожиратель медлит, и раз так, Гвен решила попытать удачу и потянуть время вместе с ним.       — Эй, гениальный убийца, может, хоть маску снимешь? Должна же я знать, к кому являться разгневанным призраком, — произносит Гвен, чуть поднимаясь в корпусе и усаживаясь, оперевшись на спину. Руки прячет за спину, делая вид, что поддерживает себя за ушибленную поясницу.       Пожиратель медленно снимает маску одной рукой, второй крепко держит палочку, нацеленную Гвен между глаз. В искаженном страхом лице Ротшильд узнает Эйвери, который окончил Хогвартс всего на год раньше Гвендолин и был одним из ее главных обидчиков еще до того, как она начала дружить с Мародерами.       — Приятно видеть знакомые лица, — Гвен снова, превозмогая боль, изображает сумасшедшую улыбку. Она поняла, что это ее единственное оружие. — Как устроился после школы? Где работаешь? Может, жениться успел?       — Заткнись! — кричит бывший слизеринец. — Круцио!       Гвен не привыкать к агонии, но Непростительное вывернуло все ее органы наизнанку. Вспышка длилась не больше пары секунд, на большее у Эйвери не хватило бы магического потенциала и смелости, но для Ротшильд она растянулась на пару столетий. Рухнув на живот, Гвен не могла нормально вздохнуть, но нашла в себе силы отползти обратно к стене, сжавшись в комок и снова спрятав руки.       В ход снова пошел безумный взгляд, брошенный через плечо. Совсем скоро Эйвери прекратит свои душевные метания и прикончит ее. Что за глупая смерть? Не поссорься она с Люпином, не поехала бы в Ирландию, а даже если бы и поехала, ей всего-то нужно было остаться дома и продолжить задаваться вопросами о смысле бытия.       Гвен было ужасно больно, симптомы ротшильдского дара остались с ней, напоминая о том, что она в любой момент может провалиться в беспамятство, а выпитая ранее медовуха мешала думать рационально.       Эйвери тяжело дышал, пытаясь вообразить, как сейчас убьет эту наглую девчонку, пытался представить все максимально ясно и правдоподобно, чтобы перестать трусить и сделать это по-настоящему. Его наконец-то воспримут всерьез, а Темный Лорд выделит из всех его, а не этого выскочку Блэка, смотрящего на всех сверху вниз. Но первое убийство никому не дается просто.       Гвен в это время представляла варианты своего спасения. Даже если Орден добрался до Ирландии в короткие сроки, они будут спасать горожан и устраивать дуэли на улице, никому и в голову не придет, что какой-то Пожиратель решил уединиться для того, чтобы совершить свое злодеяние. От подмоги помощи Гвен не ждала. Нужно было спасаться самой, а для этого необходимо устранить Эйвери.       У нее не было сил на кулачный бой, даже малейшее движение отдавалось дикой болью в каждой клеточке тела. Нужен был быстрый способ, работающий на расстоянии. Что-то со стопроцентной эффективностью и минимальными энергетическими затратами со стороны пользователя. Что-то вроде…       Гвендолин почувствовала, как ладонь стала тяжелее. В руках, которые она так старательно прятала от мечущегося Эйвери, что-то появилось. Гвен с трудом разомкнула глаза и попыталась рассмотреть сквозь слезы физической боли, что на этот раз подкинуло ей подсознание.       Гладкий, холодный металл. Это был пистолет. Гвендолин огнестрельное оружие видела только в фильмах, но всегда считала, что старые добрые патроны эффективнее волшебных палочек. Ровно из тех же фильмов Гвен и знала, что нужно делать.       — Подними на меня голову, хочу видеть твое уродливое лицо, когда ты умрешь, — говорит Эйвери.       Он решился. Гвен тоже. Она с трудом приподнимается, пряча за спиной пистолет. Пожиратель считает до трех, с каждой произнесенной цифрой его взгляд ожесточается, а пальцы сильнее сжимают палочку. За своими подсчетами Эйвери не слышит, как Ротшильд снимает пистолет с предохранителя, а затем опускает курок.       На «два» Гвендолин стреляет в него, не целясь, выпускает половину обоймы. Главное, просто отвлечь, выиграть время для побега. Но две пули все-таки попадают. Одна в живот, другая в горло, причем обе проходят навылет.       Эйвери падает на кафельный пол, хватаясь за горло, из которого хлещет кровь. Черная мантия в районе печени быстро мокнет. Гвен выпускает пистолет из пальцев, с ужасом смотря на истекающего кровью молодого человека.       Она подползает к парню, едва волоча отказывающие от страха ноги, и беспомощно зажимает поочередно его раны, пока Эйвери хрипит, с ужасом разглядывая свою убийцу.             — Я не хотела, не хотела, — бормочет Гвендолин.       Ее руки и пальто перепачканы кровью, она извиняется перед умирающим Эйвери, пытаясь оправдать себя, объясниться. Это просто адреналин, он притупляет рационализм и совесть.       Эйвери испускает последний вздох, его глаза, устремленные в потолок, стекленеют. Гвен трясущимися пальцами закрывает ему веки и еще около минуты не может пошевелиться, глядя на мертвое тело рядом с собой.       Она убила человека, и пусть изначально это он пытался убить ее. Он не мог решиться достаточно долго, чтобы разум Гвендолин соорудил оружие для ее собственного спасения, достаточно долго, чтобы страх притупил человечность Гвен. Доркас говорила, что Орден Феникса не убивает. Теперь для Ротшильд там точно нет места.       Едва справившись с оцепенением, Гвен встает на ноги и подбирает с пола пистолет. Сил нет даже, чтобы трансгрессировать. Тело после Круциатуса было сплошной болевой точкой. Опасаясь быть расщепленной, но не желая отсиживаться рядом с еще не охладевшим трупом, Гвен, прихрамывая, выбирается наружу.       Людей на улицах не осталось, количество вспышек заклинаний увеличилось вдвое. Это значило, что Орден прибыл на помощь. Ротшильд передвигается с трудом, но при этом бредет бесцельно, надеясь, что наткнется на кого-нибудь знакомого, кто бы смог трансгрессировать с ней домой. Нужно было уберечь его любой ценой, уберечь Ганселя. Он единственный, кто остался у Гвен от прошлой себя, от беззаботного детства, от ощущения семейности, от счастья, которое она не ценила раньше.       Она останавливается на минуту, чтобы перевести дух — тело болело, дышать было тяжело от пропитанного огнем и кровью воздуха. Она добирается до узкого переулка, приваливаясь спиной к холодной стене. Органы чувств работали плохо, в пространстве она тоже ориентировалась с трудом. Но при всем при этом, странно, что она не сразу заметила развернувшуюся в переулке дуэль.       Мужчина, по всей видимости орденовец, загнал Пожирателя в тупик переулка, чтобы обрезать пути к отступлению, не прекращая атаковать. Противник в маске умело отражал нападения, это явно был кто-то постарше и поискуснее Эйвери. Эта мысль тупой болью кольнула Гвен. «Ты убила его пару минут назад, прояви уважение», — корит она сама себя.       Ротшильд решает убраться подальше от места дуэли, пока не привлекла к себе внимание. Но вдруг орденовец пропускает одно из заклинаний, и оно бьет его яркой вспышкой прямо в лицо. Мужчина оседает и хватается за голову, теряя бдительность от боли. Пожиратель готов нанести последний удар. Гвен хватает половины секунды на принятие решения.       Она взводит курок и стреляет в Пожирателя. Раз она уже испачкала руки в крови, можно сделать это еще раз, если цена — чья-то жизнь. Пуля пролетает по касательной, лишь раня правую руку мужчины в маске. Из-за неожиданной боли он выпускает палочку из рук, а орденовец, будто бы пришедший в себя от звука выстрела, парализует противника заклинанием и забирает его палочку.       Наконец, мужчина оборачивается, пытаясь разглядеть своего спасителя. Гвен смотрит на залитое кровью лицо с испугом и любопытством. После выстрела она тут же упала на землю, не имея ни физических, ни моральных сил. Круциатус и смерть Эйвери полностью ее опустошили.       — Ротшильд? — хрипит мужчина. — Жива?       Гвен узнает в мужчине своего недавнего знакомого — Аластора Грюма, только на месте левого глаза у него было кровавое месиво. Гвен кивает.       — А вы? — хрипит в ответ девушка. Тоже кивок в ответ.       Грюм заклинанием связывает обездвиженного Пожирателя, срывает с него маску и тащит на центральную площадь. Гвендолин встать не в силах, поэтому она лишь закрывает глаза, чувствуя, как усталость берет свое.       Кто-то бьет ее по щекам и зовет по имени. Гвен мотает головой из стороны в сторону, случайно бьется затылком о кирпичную стену и лишь потом медленно открывает болящие глаза.       Ремус, сидящий перед ней на корточках, выглядит обеспокоенно. У него лицо в крови и копоти. Из ран Ротшильд замечает рассеченную скулу и разбитую губу. Рука девушки автоматически тянется к лицу молодого человека, пальцы нежно дотрагиваются до раненой щеки.       — Ты в порядке? — спрашивает она. Ремус утвердительно кивает, матерясь про себя. Ведь, черт возьми, это он должен спрашивать, все ли с ней хорошо.       Люпин перехватывает ее руку и кладет себе на плечо, а затем подхватывает ее тело под коленями и талией, беря на руки, словно невесту.       — Мне нужно домой, — хрипит Гвендолин. — Ты ведь помнишь дом у леса? Ты приезжал прошлым летом…       — Хорошо, — отвечает Ремус.       Навстречу им уже спешили Сириус и Джеймс, тоже перепачканные пылью, пропахшие дымом и с мелкими ранами на лице и руках. Гвен почти не слышит, о чем они переговариваются с Ремом. В ушах начало звенеть из-за сильной головной боли. Люпин говорит ей приготовиться, Гвен зажмуривается, а затем они трансгрессируют.       Перед глазами у Ротшильд пляшут яркие цветные пятна, как в калейдоскопе, а потом все вдруг становится красно-оранжевым. Она слышит судорожный вздох Ремуса и чувствует сухой жар.       Запах гари отпечатывается в памяти Ротшильд вместе с руинами ее дома, охваченного пламенем. Она практически выпадает из рук Люпина, отталкивая его из последних сил, и, спотыкаясь, несется к горящему зданию.       — Гансель! — кричит она, взбираясь на крыльцо.       Дверь была выбита, сквозь нее можно было разглядеть маленькую ногу в начищенном ботинке. Гвендолин не верит. Закрывает лицо перепачканным кровью рукавом и несется к телу. Он ведь мог просто потерять сознание из-за угарного газа. Но домовик не дышит, в огромных глазах застыл ужас, руки раскинуты в стороны.       — Гвен! Нужно уходить! — кричит ей Люпин, хватая за локоть. — Здесь все вот-вот обвалится!       — Это я виновата, нужно было остаться, — бормочет девушка над телом старого друга. Она словно прилипла коленями к полу, без возможности даже отвести глаза от трупа домовика.       Ремус действует на адреналине. Закидывает домовика на одно плечо, а Гвен на другое. Не будь ситуация экстренной, у него бы в жизни не хватило сил вытащить их обоих из горящего дома. Гвен не сопротивляется, шок превратил ее в безвольную куклу.       Ее дом был охвачен огнем. Ее первый друг был мертв. Ее детство было уничтожено. Она была уничтожена.

***

      В «Слезах Розетты» было мрачно и тихо. Звенящая тишина особняка резала барабанные перепонки. В голове у Гвендолин звучали выстрелы, а под ногтями, вычищенными щеткой до содранной кожи, казалось, все еще была чужая запекшаяся кровь. Гвен физически чувствовала клеймо убийцы на своем лбу.       Ротшильд не могла спокойно смотреть на огонь в камине или домовиков, живущих в родовом поместье. Все это вызывало яркие картинки в ее воображении и последующую истерику.       Узнав о случившимся, Альберт незамедлительно привез внучку в Гамбург. Он же отвечал на вопросы мракоборцев и отдельно Грюма, ломающего голову, откуда у девчонки мог взяться пистолет. Орден Феникса сделал все, чтобы дело убитого Эйвери поскорее закрылось. Это было и в интересах Министерства, тревожащегося из-за волнений в обществе.       По официальной версии, юношу застрелил один из убитых магглов-полицейских, так как увидел, как парень применяет магию, и испугался. К тому же, оружие было табельным и закрепленным за сотрудником правопорядка. С него просто стерли отпечатки Гвен, так же как и подчистили все остальные следы, которые она оставила на теле Эйвери и в здании почты. Тело парня перенесли на центральную площадь, положив недалеко от его псевдо-убийцы. Для мракоборцев Гвен была лишь свидетельницей и жертвой, которая подверглась Круциатусу и лишилась дома. Но Ротшильд была невиновна лишь по документам. Совесть справлялась со своей работой намного лучше, чем система правосудия.       Девушка, скукожившаяся в кресле, аккуратно дует на чашку чая. Травы, собранные прабабушкой Аделаидой, должны были успокоить беспокойную душу, лишившуюся сна, аппетита и желания жить.       Ротшильд было противно от того, что ее никто не винил, лишь защищал и оправдывал, называя ее поведение самообороной. Несмотря на то, что это было правдой, Гвен не могла отделаться от липкого чувства вины и отвращения к самой себе.       — Все еще не прекратила заниматься самобичеванием? — услышала за своей спиной Гвендолин.       Ульрика с важным видом обвела изумрудную гостиную взглядом и присела на диван, закинув ногу на ногу. Она была в черных брюках и жилетке. Белая блуза с широкими рукавами была провокационно расстегнута на четыре верхние пуговицы, обнажая грудь, непрекрытую бюстгалтером.       — Ты разве не переехала в центр города? — ответила вопросом на вопрос Гвен.       Говорить о себе не хотелось. Это приравнивалось для нее к разговорам о предмете ее собственной ненависти.       — Я пришла, как только узнала о случившимся и освободилась от бумажной волокиты. Ты единственная племянница, которую я выношу, — сказала она. — У тебя в голове сейчас такой мрак, что мне хочется напиться в стельку. Как насчет того, чтобы ты отложила эту травяную дрянь и выпила с тетушкой огневиски?       Гвен не была одной из тех, кто считает, что алкоголь может разрешить любой личностный кризис, но тем не менее, она ставит чашку обратно на стол и встает с нагретого места.       В старой комнате Ульрики пусто и немного неуютно с тех пор, как она покинула родовое поместье, посвятив себя всю работе, но бутылка огневиски и два граненных бокала все еще стояли внутри прикроватной тумбочки, служащей для Леманн мини-баром.       Первый стакан обе выпивают залпом и молча. Гвен сразу куксится и кашляет, прикрываясь рукавом растянутого свитера. К крепким напиткам она все еще не привыкла. Лицо старшей же осталось непроницаемым, и она тут же обновила бокалы.       — Разве ты не хотела поговорить? — спрашивает Гвен, допивая второй бокал. Закусывать было нечем, да и незачем, раз единственной целью было напиться как можно быстрее и наконец-то поспать.       — Я звала тебя выпить, а не чесать языком, — ответила заботливая тетушка. — Но раз ты так хочешь, можем поболтать. Вот только о чем? О твоем бойфренде или о магазине, который ты пытаешься открыть уже какой месяц?       — Тебе необязательно избегать той самой темы, — раздраженно бросает Гвен. Она не идиотка, понятное дело, Ульрика приехала, чтобы ее поддержать.       — Я не избегаю, мне просто искренне наплевать, — пропела Ульрика, закидывая руку на спинку дивана и делая большой глоток алкоголя. — Ну пристрелила ты парнишку и Мерлин с ним, одним больше, одним меньше. Он, насколько я знаю, даже не был особо симпатичным.       — Как ты можешь так говорить?! Он был личностью, со своей историей, с планами на будущее, а я лишила его жизни!       — Если бы ты это не сделала, этот ублюдок бы вошел во вкус после твоего убийства и замучил бы до смерти еще десяток магглов и волшебников. Вот какие планы на будущее у него были, — процедила сквозь зубы Ульрика, усмиряя приступ гнева у племянницы. — Он злодей, получивший по заслугам, а ты героиня, которой рукоплещет зал. Хватит жалеть себя, у нас нет времени на твои сопли!       Гвен шумно сглатывает, откидываясь на спинку кресла. Она знает, что Ульрика права, особенно ее последнее предложение. Времени на слезы не было, война не оставляла свободной минутки на эмоции. Нужно просто смириться, что она сделала шаг по темной тропе, и пуститься по ней галопом ради светлого будущего. Вот только сил не было даже подняться с земли.       — Я никогда не хотела быть главной героиней, — шепчет Гвен сама себе, обнимая колени, в попытке защитить свою разорванную душу от внешнего мира.       — Твое желание никого не интересует, поэтому соберись, наконец, и доведи историю до логического завершения.       Ульрика допивает бутылку прямо из горла. Она совершенно не выглядела пьяной, говорила четко, мыслила ясно, и даже взгляд был чистый и осознанный. Гвен же клонило в сон, а конечности отказывались координироваться.       — Что я должна сделать? — спросила Гвендолин, прежде чем Леманн покинула помещение.       — Поспи, поешь и приведи себя в порядок. Завтра утром едешь со мной в Министерство Магии, у них есть для тебя работа.       Гвен ни разу не была в английском Министерстве Магии, но, как ей кажется, от немецкого оно ничем не отличалось. Просторный холл в мраморе и золоте, вместо потолка черное бесконечное пространство, повсюду снуют туда-сюда хмурые люди в строгих мантиях, открываются и закрываются двери лифтов.       Ульрика шла уверенно, вынуждая мчащихся навстречу офисных сотрудников бросаться в сторону, лишь бы не перейти ей дорогу. Ее здесь знали, боялись и уважали. На Гвен же смотрели с любопытством и недоверием, но она старалась игнорировать эти взгляды и таращилась в спину тети, плетясь позади.       Вскоре они прошли в небольшой коридор с темно-синим ковром и мягкими пуфиками у стен. На позолоченной табличке у самого входа Гвен прочла: «Отдел внешних связей». На пуфах сидели молодой человек и девушка примерно ее возраста, может, чуть старше. Они нервно крутили в руках какие-то папки и время от времени переглядывались.       — Кто последний на собеседование? — громко сказала Ульрика. Девушка в очереди дернулась от резкого тона и тут же вскочила с места, неловко вскинув руку.       — Я-я, я последняя, — промямлила она, и Ульрика удовлетворенно кивнула, переводя взгляд на племянницу.       — Будешь за ней. Держи свое резюме, — она вытащила из своего кожаного портфеля папку, похожую на ту, что незнакомые ребята держали в руках, сунула ее недоумевающей Гвен и двинулась к выходу.       — Ты даже не объяснила, что это за собеседование, — крикнула ей вслед Гвен, но Ульрика только помахала рукой, даже не обернувшись.       Гвен тяжело вздохнула и плюхнулась на пуфик рядом с молодым человеком, прикладывая папку ко лбу. Ее разбудили ни свет ни заря, нарядили в чрезвычайно строгий, старящий ее наряд, привели в незнакомое место и бросили.       — Они ищут помощника для консула, который поедет от Министерства в Англию, — лениво прозвучал голос слева. Гвен вскинула на незнакомца глаза, он в свою очередь фыркнул и вернулся к созерцанию стены. Очевидно, невзлюбил ее с первого взгляда. Что ж, у них с Гвен это взаимно.       Из кабинета вышел молодой мужчина с озабоченным лицом, оглядел других кандидатов и ушел, освобождая территорию для следующего кандидата. Неприятный незнакомец прочистил горло и вошел в кабинет с уверенной улыбкой. Гвен осталась в коридоре с нервничающей девушкой, чья очередь подошла еще через двадцать минут. И лишь после того, как она, бледная как лист бумаги и со слезящимися глазами, вылетала из кабинета, настало время Гвендолин встретить свою участь.       Перейдя порог, она тут же поздоровалась с комиссией — двумя мужчинами, один из которых, вероятно, был ровесником Дамблдора, а второй еще совсем молодой, и строгой дамой в темно-фиолетовом пиджаке и брошкой-пауком, недобро сверкающим черным глянцевым брюшком. Гвен вглядывалась в паука несколько секунд, не веря своим глазам, ведь это было ее изобретение. Ротшильд просияла. Маленькая деталь напомнила ей о том, что она не бесполезна, что она что-то еще значит.       Присев напротив комиссии, она протянула собравшимся свое резюме и продолжила рассматривать паука.       — Мисс Ротшильд, вас что-то не устраивает в моем внешнем виде? — нахмурилась женщина. Гвен отрицательно замотала головой, улыбаясь.       — Мне очень приятно, что вы носите мою продукцию, госпожа консул.       — Хотите сказать, вы это сделали? — удивилась дама и улыбнулась, когда Гвендолин утвердительно кивнула. — Моя внучка подарила мне это на прошлое Рождество, она учится в Хогвартсе.       Гвен попыталась припомнить, кому в прошлом году продала своих паучков. Черный был особенный, оникс для него пришлось доставать на нелегальном рынке (близняшки попросили вдвое больше за такие риски). За подобную роскошь заплатила одна слизеринка.       — Эмма Ванити, верно? — спросила Гвен, пытаясь наладить дружественную атмосферу. По словам предыдущей кандидатки, эта госпожа почти довела ее до истерики своими вопросами, и Гвен подобного не хотела.       — Верно. Вы дружили? — женщина, видимо, очень любила внучку, поэтому продолжала говорить о ней вместо собеседования, а ее коллеги не смели ей перечить.       — Не скажу, что были близки, все-таки учились на разных факультетах, но ладили неплохо, — нагло соврала Гвендолин. По поводу паука они с Эммой общались в первый раз, он же был последним. К тому же, Эмма, влюбленная в своего однокурсника, завидовала Ротшильд, ведь уважаемый Регулус Блэк близко общался исключительно с одной девушкой в Хогвартсе.       Мадам удовлетворенно кивнула и перевела свое внимание на личное дело девушки, а мужчинам, наконец, дали возможность задать вопросы. Они были стандартными: образование, способности, интересы, цели. Один из мужчин спросил у нее про знание иностранных языков, и Гвен, говорящая до этого на немецком, продолжила отвечать на английском, а затем и французском (проделки Регулуса, ознакомившего подругу с основами).       — Замечательно, — подытожила госпожа консул. — Несмотря на то, что вы гражданка Великобритании, думаю, Отделение внешних связей закроет глаза на эту мелочь и будет счастливо зачислить вас в свой штаб. Вы как никто другой олицетворяете иностранные союзы, но, надеюсь, будете в дальнейшем действовать в интересах Германии.       — Безусловно, госпожа консул, — улыбнулась Гвен, пожимая поочередно руки членам комиссии. «С этой минуты я собираюсь действовать исключительно в своих интересах», — пронеслось у Гвен в мыслях.       Она не сбежала с этого собеседования по двум причинам. Во-первых, ей необходимо было переключиться, обнулить свою запутанную систему, называемую разумом, и занять мозг тяжелой аналитической работой. Во-вторых, ей нужно попасть внутрь сложного министерского муравейника, чтобы иметь какой-то контроль над ситуацией. Практика показала, что в Ордене Феникса ей делать нечего — драться она толком не умеет, боевые заклинания не практикует, и, как оказалась, в стрессовой ситуации способна оставить во враге пару сквозных дырок, чего благородные орденовцы себе не позволяют. Ее старые планы о работе в сфере дипломатии теперь могли стать реальностью. Пора ставить себе новые цели и взрослеть. Детство кончилось.

***

      Гвен прибывает в Лондон два дня спустя, представляя, как недружелюбно встретит ее холодная, брошенная квартирка в маггловском районе. В прихожей Гвендолин стягивает пальто, бросает небольшую сумку с вещами на пол и хрустит затекшей шеей. А потом понимает, что в квартире тепло, светло, уютно и пахнет тушеной свининой.       Ротшильд крадется к маленькой кухне и застает картину, за которую Мэри Макдональд отдала бы все свои деньги. Ремус, засучив рукава полосатого свитера и нацепив розовый фартук, перемешивал что-то на сковороде, насвистывая песню Элвиса Пресли.       Гвен улыбается устало, облокачиваясь на дверной косяк. Ремус дарил спокойствие, которого ей так не хватало. Люпин был и остается островком безопасности, даже если прежние пылкие чувства пропали в рутинной жизни.       — Какая милая горничная, — тянет лениво Гвен, подкрадываясь к парню на цыпочках и обнимая его со спины, уложив подбородок на острое плечо. — Только я еще не заработала на твои услуги.       — Значит, будешь платить телом, — усмехается Люпин, разворачиваясь и притягивая девушку ближе. Та фыркает ему куда-то в свитер, называет извращенцем и получает лопаткой по носу. Соус остается на самом кончике, и Ротшильд недовольно морщится, вытирая его рукавом, не беспокоясь о чистоте рубашки.       Они не общались толком в последнее время. Сначала рассорились на свадьбе, а потом та атака… Люпин понимал, что Гвен сейчас нужно пространство. Она из тех, кому легче пережить трагедию в одиночестве. Тем более, у него было двоякое мнение по поводу смерти Эйвери.       Он и сопереживал Гвен, и винил ее одновременно, пусть и не признавал этого ни перед кем вслух. Сириус же был полностью за Ротшильд и целесообразность ее действий. «Я бы сделал точно так же на ее месте. Уверен, ты бы тоже, так что кончай говорить о гуманизме. Главное, что она жива», — таков был аргумент Блэка.       — Как узнал, что я возвращаюсь? — спрашивает Гвен, искоса наблюдая за продолжившим готовку Ремусом.       — Твоя тетя написала. Просила о тебе позаботиться.       Гвен удивленно вскинула брови. Ульрика сама написала Рему, да еще и с такой просьбой? Видимо, тетушка переживала больше, чем показывала.       — Так ты теперь дипломатка? — улыбается Ремус через плечо, разглядывая тонкую фигуру возлюбленной. Все еще прекрасна, даже уставшая после долгой дороги и измученная жизненными испытаниями.       Кремовая рубашка выправлена из брюк и расстегнута на несколько верхних пуговиц, светлые волосы в беспорядке, вымученная улыбка и светлые, грустные глаза. Гвендолин уже мало походила на ту смышленую девочку с Когтеврана, в которую он влюбился, хотя прошло всего около двух лет. Сейчас она выглядела взрослой, будто уже прожила половину своей жизни.       — Всего лишь помощница, но меня заверили, что это только первая ступенька карьерной лестницы, — отмахнулась Гвен. — Вот только чувствую, что эта лесенка приведет меня к очередным проблемам.       — Раз так, я буду рядом, — спокойно и просто говорит Ремус. — Мы справимся, просто продолжай делать то, что считаешь правильным.       Гвен не отвечает. Смотрит на его спину напряженно, чувствуя себя последней стервой. Ремус слишком добр к ней, слишком сердечен. Она игнорировала его существование последние недели, а до этого постоянно устраивала истерики, а он терпел и ждал, когда ей станет лучше и все вернется на свои места. В Хогвартсе ведь было все так чудесно: свидания у Черного озера, поцелуи на Астрономической башне, вечера в библиотеке и записки на уроках. Романтика прекрасной юности.       И ведь они все еще молоды, все еще восемнадцатилетние подростки — уже не дети, еще не взрослые. Вот только кажется, что обстоятельства вынудили их постареть лет на десять и растерять весь запал первой любви так, будто они вместе уже полсотни лет. По крайней мере, так ощущала себя Гвен, Ремус же пока не утратил надежду на их светлый роман. От этого она и страдала: не хотела терять это чувство, но и вернуть уже не могла, лишь мучила дорогого сердцу человека.       — Как ты можешь до сих пор оставаться со мной, зная, какая я? Зная, что я сделала и что еще вполне способна сделать в будущем? — говорит Гвен тихо. Она зарывается руками в волосы и упирает взгляд в поверхность обеденного стола, делая несколько громких вдохов через нос. Перед глазами промелькнули картинки с окровавленным Эйвери, и она поморщилась, зажмурившись.       — Тобой тогда руководила ситуация, — отвечает ей Люпин осторожно, ведь любое неправильно подобранное слово может выбить Гвен из равновесия. — К тому же, ты тоже знаешь, что я такое, но не уходишь.       — Мне понадобилось время, чтобы принять. Ты же сделал это по умолчанию.       — Неправда. Я тоже сомневался, все еще сомневаюсь. Ты не должна была поступать так, уверен, были иные варианты, но я не хочу тебя осуждать.       Гвендолин молчит, внимательно рассматривая юношу со спины: широкие, слегка сутулые плечи, обтянутые потрепанным растянутым свитером в полоску. Свитер пах хвоей и лесной свежестью. Руки у Люпина длинные и жилистые с выпирающими от напряжения венами. Ладони широкие и горячие, пальцы длинные с округлыми фалангами и овальными короткими ногтями, всегда безукоризненно чистыми. Даже розовый фартук не делает Люпина менее привлекательным в глазах отчаявшейся, изголодавшейся по теплу Гвен.       Она встает со своего места бесшумно. Люпин, неуслышавший ответ на свою реплику, взволнованно оборачивается, но девушка уже стоит к нему впритык. Выключив плиту, она медленно развязала фартук и стянула его с недоумевающего Ремуса. Парень удивленно выгнул брови, наблюдая за нехитрыми манипуляциями подруги.       Ротшильд оставила поцелуй на его щеке, челюсти, шее, прижимаясь так близко, что трущийся о рубашку шерстяной свитер создавал статическое электричество. Гвен гладила его руки, лопатки, поясницу, продолжая покрывать поцелуями оголенные участки тела.       Ремус дышал тяжело, у него загорелись уши. Гвен как будто издевалась над ним, испытывала на прочность. Скучал ли он по ней? Безусловно. Хотел ли ее сейчас больше, чем когда-либо? Конечно, ведь она никогда еще не была такой пылкой и активной в их отношениях. Но что-то мешало ему сейчас полностью отдаться этой страстной фурии, срывающей с себя рубашку.       Он помнит ее перемазанную чужой кровью, помнит тело с дырами от пуль и то, как Гвен постыдно сбежала. Ремус не знал о ее муках совести и был уверен, что убийство для Гвендолин протекло без побочных эффектов для психики. А ее поведение сейчас только доказывало это. Он бы не смог вести себя так похотливо, развязно и уверенно после того, как замарал руки кровью. А ей, кажется, нипочем — получила работу в Министерстве, хотя всегда презирала офисный труд, а с ним ведет себя так, будто не разбила ему сердце своим отказом на свадьбе Поттеров.       Ремус отстраняется, пытаясь отодвинуть от себя возбужденную особу. Гвен такой поворот не устроил, поэтому она снова тянется озябшими руками к горячему телу, пытаясь отогреть свое заледеневшее сердце. Люпин перехватывает ее ладони, крепко держит запястья.       — Хватит, — почти рычит он сквозь зубы, вглядываясь в глаза напротив. Гвен видит в них гнев и разочарование и понимает, что Лунатик ее больше не отогреет.        — Я думаю, будет правильным сделать паузу, — говорит он. В ответ слышится громкий выдох. Гвен нервно облизывает губы, недоуменно вскидывая брови.       — Хочешь расстаться? — уточняет она.       Ремус отпускает ее руки и идет в коридор, чтобы одеться и уйти поскорее. Совесть в нем боролась с желанием, мораль с привязанностью и подростковой любовью.       — Нам нужно время, обоим. К тому же, на свадьбе ты ясно дала понять, что у нас разные взгляды на жизнь и… Гвенни, я не хочу тебя терять, ты мой дражайший друг, но я просто не могу так, по крайней мере, сейчас.       Ремус оборачивается и смотрит на нее проницательно, глаза у него светлые, прозрачные, как два голубых озерца, и очень грустные. На лбу появились новые морщины, он заметно похудел и осунулся. «И все это из-за меня», — думает Гвен, ощущая новый укол вины.       — Ты любишь меня? — спрашивает она сдавленно, повторяя его же вопрос, что услышала на свадьбе.       — Люблю, но только моей любви, очевидно, мало, чтобы починить сломанное, — говорит он тихо.       — Уход от проблемы — это не путь к ее решению, — фыркает Гвен. В ней начали просыпаться злоба и обида.       — Кто бы говорил, — хмыкает в ответ Люпин, затягивая шарф потуже. — Мясо в духовке, поешь.       — Хорошего вечера, — говорит она, захлопывая за ним дверь.       У Ротшильд внутри черная дыра становится еще шире в диаметре, глаза щиплет, но она не позволяет себе плакать. Достает тушеную свиную корейку из духовки и ест через силу, даже не пережевывая толком, прямо из противня.       Она сидит на полу в кухне до темноты, слушая капающую из крана воду и ссору соседей. В окно постучали. Повернув голову, Гвен видит сидящую за стеклом сову Поттеров, громко ухающую и встревоженно дергающую широкими крыльями. У Ротшильд неприятное предчувствие.       Девушка дает сове лакомство и отвязывает короткое послание от когтистой лапы. Всего парочка строк, написанных ломанным неаккуратным почерком Джеймса. «Гарфилд погиб на миссии. Похороны завтра на Бромптонском кладбище. Мы с Лили приносим тебе свои соболезнования.

Сохатый»

      Ротшильд падает на диван, запрокидывая голову на каретку. Слезы, которые она сдерживала до этого, теперь стекают по вискам тонкими дорожками. Гвен уже не надеется, что ее страдания когда-нибудь закончатся.