Подарок

Улица Затонска

      День выдался солнечный. Небо было удивительно голубым, снег ослепительно белым. Он так искрился и сверкал под лучами солнца – даже приходилось щуриться. Народу на улицах было немало. Все торопились насладиться хорошей погодой и ясным днём.       Мария Тимофеевна и Анна вышли от портнихи.       – Почему ты отказываешься от этого фасона? – недовольно спросила Мария Тимофеевна, нервно надевая перчатки на руку. – В пышной свадебной церемонии тебе так пойдёт эта юбка!       – Мама, - сердито проговорила Анна, стараясь не повышать голос, – я тебе уже сто раз говорила, что не хочу пышной церемонии. И Яков Платонович тоже. А в этом платье да ещё с турнюром я похожа на... курдючную овцу. Я тебе покажу рисунок этой овцы...       – Какую ещё овцу? Что ты говоришь? – воскликнула Мария Тимофеевна и тут же сбавила тон, оглянувшись вокруг. - У тебя скоро свадьба, портниха едва успевает, а ты ломаешься!       Мария Тимофеевна подхватила дочь под руку, и они степенно пошли по улице.       – Мама! - сердитым шёпотом продолжала Анна. - На прошлой примерке этой юбки не было! Откуда она взялась теперь?       – Я выбрала. Тебе так пойдёт пышное! - Мария Тимофеевна улыбалась, демонстрируя встречным прохожим, что всё хорошо, она просто беседует с чем-то недовольной дочерью...       – Мама!!! - Анна остановилась и вырвала руку у матери. - Я. Не хочу. Платье будет таким, каким я его выбрала.       – Но Аннушка...       – И Якову Платоновичу оно нравится, - привела последний довод Анна и, развернувшись, пошла по улице дальше.       Мария Тимофеевна быстро догнала дочь, подхватила её под руку и заставила идти неспешно, степенно, как и полагается барышне.       – Хорошо. - Улыбка снова засияла на лице адвокатши. - Пусть будет, как хочешь ты... и твой Яков Платонович.       – Вот именно. Мой.       Анне не хотелось ссориться в такой чудесный солнечный день. А «твой Яков Платонович» окончательно примирил девушку с матерью.       На перекрёстке их обогнала Прасковья, спешным шагом шедшая домой с корзинкой.       – Прасковья! - окликнула горничную Мария Тимофеевна с удивлением и даже с некоторым возмущением. - Ты только идёшь с базара? Почему так долго?       – Ой, барыня, что делается! - с готовностью притормозила Прасковья и поудобнее перехватила полную корзину. - Жена заводчика Колыванова-то померла! Спаси нас Бог! – и перекрестилась.       – Как померла? Когда? Отчего? – Мария Тимофеевна остановилась и схватила служанку за рукав.       Прохожие с интересом оглядывались на их, а некоторые даже останавливались.       – Мама, может, дома поговорим? - придержала мать за рукав Анна. - Здесь люди кругом слушают. А вы кричите на всю улицу.       – Да-да! Пошли быстрее, – заторопилась, оглянувшись вокруг, Мария Тимофеевна. – Прасковья, так что там случилось с Натальей Христиановной?       Мария Тимофеевна споро пошла по улице, и Прасковья засеменила рядом, приноравливаясь к шагу хозяйки и торопливо рассказывая:       – Говорят, за завтраком все чай пили, а заваривала его Лиза. А после завтрака горничная пришла к барыне со списком белья - а та и не дышит! Лежит, болезная, в кровати, мёртвая! Горничная в крик! Да к барину молодому... А тот сам едва живой. Весь бледный, аж зелёный. А на крик дочка её прибежала. Как увидала мёртвое тело, так прямо на месте в обморок упала! Головой, говорят, зашиблась. Один сынок Аркадий не потерялся: барышню в ейную спальню занёс, уложил, порошком напоил, доктора вызвал, Сомова. А тот смотрит, ничего сам не поймёт, велел нашего доктора позвать, Милца. Вот такие дела, матушка на свете творятся! Спаси нас, Бог, от бед! – снова перекрестилась Прасковья.       – Ужас какой! – Мария Тимофеевна остановилась и повернулась к дочери, которая шла прочь. – Аннушка! Ты куда?       – Мама, я к Якову Платонычу. Напомню про обед в понедельник. А то заработается – и забудет...       Мария Тимофеевна попыталась было что-то сказать, но потом махнула рукой и поспешила домой: надо же подробнее расспросить прислугу.

Полицейское управление. Кабинет Штольмана

      Штольман убирал папку в сейф, когда в кабинет вошёл дежурный полицейский.       – Яков Платоныч, к вам доктор Милц.       – Просите, – Яков закрыл сейф и радостной улыбкой приветствовал Милца: – Добрый вечер, Александр Францевич. Вы по делу или просто так зашли?       – Да как сказать? И просто так, и по делу. Рабочий день закончен. Иду домой, и по дороге занёс вам, – доктор достал из саквояжа листок и протянул Штольману. – Вот моё заключение по делу в Заречье.       – Всё, как мы и предполагали, самоубийство, – проглядев лист, поднял глаза на Милца Яков. – Садитесь. Чаю хотите? Или что покрепче? Рабочий день, как вы верно заметили, окончен.       – Можно и покрепче, – доктор сел и устало потёр глаза.       – Тяжёлый день? – наливая коньяк, поинтересовался Яков. – Прошу, – протянул он рюмку Милцу и сел напротив.       – Спасибо, Яков Платоныч. – Доктор взял рюмку и задумчиво вздохнул. - Да, день нелёгкий. Ночью привезли больного с гнойным аппендицитом – не спасли. Умер. - Милц одним глотком выпил коньяк. Штольман, глядя на него, и свою рюмку выпил залпом. -       Потом у Колывановых был, - вздохнул доктор. - Тоже расстроился       – У Колывановых это вторая смерть?       – Да. И оба, что интересно, умерли от сердца...       – Опять сердце?       - Да, опять. А у нас всё через сердце проходит. Вот я – доктор. За много лет уже должен ко всему привыкнуть и не волноваться. Ан, нет. Переживаю, когда не помог, и радуюсь, когда помогаю. Вот так-то, Яков Платоныч. У вас не так?       – Так, Александр Францевич, так.       - А такие здоровые оба были, - задумчиво продолжал Милц. – Я опять о Колывановых... Представьте себе, ничем не болели, даже насморка никогда не было. Я к ним приходил как в гости: засвидетельствовать своё почтение и готовность в любой момент, по первому зову. Да-а... А тут с разницей в десять дней оба преставились.       Доктор снова тяжело вздохнул и поставил пустую рюмку на стол:       - Две смерти и одно отравление.       – Отравление? - удивился Яков. - У кого?       – У Аркадия. Бледность, тошнота, рвота, не к столу будет сказано.       – Отчего? Съел что-нибудь несвежее или несъедобное? - Штольман откинулся на спинку стула, раздумывая, не налить ещё по одной.       – Говорит, ничего, кроме чая травяного не пили. Вот ведь интересно, Яков Платоныч, как мода поворачивается! Наталья Христиановна любила чаú на травах настаивать, и сама пила, и пасынка к ним приохотила. А дочь её чай не пьёт вовсе. Колыванов же старший и остальные, кто в доме живёт, чай пили по старинке, из самовара.       – Значит, поплатились только те, кто травяной чай пил? – уточнил Яков.       Милц кивнул и вопросительно взглянула сначала на Штольмана, потом на рюмку. Яков усмехнулся и потянулся к бутылке.       – А есть ли такой яд, доктор, который сердце останавливает?       – Подозреваете отравление? – Александр Францевич устало улыбнулся. – Вам, Яков Платоныч, как полицейскому везде убийства мерещатся. А люди чаще сами умирают.       – Но ведь оба пившие чай пострадали. Может, количество чая повлияло?       – Доза, хотите сказать? – задумчиво сказал Милц, вертя рюмку. – Нет. Наталья Христиановна переживала смерть мужа. Неожиданную смерть, заметьте. От такого, у кого хочешь, сердце может не вы-держать.       – А остальные члены семьи как?       – Дочь Лиза. Ей тоже досталось: она обнаружила тело отца и одной из первых на крик горничной матери прибежала. Славная такая девушка, только очень впечатлительная и всё близко к сердцу принимает. Так Сомов говорит: он её наблюдает.       - Сомов? А у неё что, душевная болезнь?       - Да как вам сказать. Я в этой области не специалист, а Сомов мне не докладывает, - и доктор пригубил рюмку.