Янтарный закат в Балтийском море

На их детской площадке так сильно скрипели качели и всегда было много детей. Он видел много новых лиц каждый день, но не мог ни с кем заговорить. Мама заставляла его перед тем, как пойти играть, доедать кашу. Обязательно сваренную на молоке, которое мальчик ненавидел. Он не любил и зеленые яблоки. Мальчику нравилось, что на их детской площадке был мягкий асфальт и когда он падал, ему было практически не больно. И коленки он не сдирал. Ему даже нравилось падать на этот асфальт и поэтому делал он это как можно чаще. Вот и теперь он стоял на этом мягком асфальте, было жарко, но почему-то в этот день было не так много детей. Две девчонки, да и они качались на скрипучих качелях. Скрип этот мальчику не нравился, от него начинала болеть голова, и он решил забраться в небольшой деревянный домик, что находился у самого края детской площадки. Там было не так жарко, но по-прежнему слишком душно. Испарина появилась на порозовевшем лице, у мальчика слегка закружилась голова. Он присел на деревянный пол, а не на небольшую скамеечку. В голове засел этот скрип качелей, доносившийся с улицы. Через небольшое окошечко просачивалась тень листиков и когда ветер с легким шуршанием приласкал зелень на дереве, щек мальчика коснулась приятная прохлада. Он начал чувствовать сонливость, во рту пересохло, а ладошки наоборот вспотели. Длинные реснички отбрасывали тени на розовые щеки, а от испарины на лбу кончики волос завивались. Пот неприятно стекал за шиворот белой в красную полоску футболочки. Он сегодня не брал с собой никаких игрушек. Ветер подул еще раз, остужая разгоряченное и сморенное жарой тельце, и он, поддавшись слабости, уснул, свернувшись клубком прямо на пыльных и засыпанных песком из песочницы, что был принесен ножками деток с площадки, досках. Сон был болезненный, граничащий с реальностью. Ему виделись какие-то страшные существа из-под кровати с длинными и тонкими пальцами. Они не вели себя агрессивно, но пугали. Половицы протяжно скрипели под бесформенными черными ногами, тени дышали на спящего мальчика. Он открывал глаза и затем снова проваливался в сон, силы совсем оставляли его. Однако чувство чьего-то присутствия, пробуждавшее его местами, заставило окончательно открыть глаза. Мальчик медленно поднял голову. - Тебе жарко, да, малыш? - Это был какой-то незнакомый мальчику дядя. Малыш медленно кивнул, ему было действительно очень жарко. Он тогда не мог понимать этого, но этот дядя еле втиснулся в этот домик и будто стало еще душнее. - Давай, привстань, малыш, вот так, - и помог ему присесть, оставляя свои тонкие и длинные пальцы на мягких порозовевших локоточках. - Ты здесь с мамой, крошка? - Говорил он тихо и от него пахло чем-то слишком сладким. Слишком сладкая карамель, просто невообразимое обилие сахара, доводящее до тошноты вкупе с этой невыносимой духотой. Уже был не день. Качели не скрипели. Но головка все равно болела. Мальчик медленно и сонно покачал головой. "Нет, я не с мамой". - С тетей? Бабушкой? - И когда мальчик снова покачал головой, незнакомый дядя задал следующий вопрос: - Так ты тут совсем один, крошка? После того, как малыш утвердительно кивнул, на лице мужчины появилась блаженная улыбка, он обнажил свои зубы со слегка желтоватым налетом на корнях и слишком красными, раздраженный деснами. Его тонкие прохладные и влажные пальцы забрались в мокрые волосы и взъерошили их. - Как тебя зовут, малыш? - Хан-нсоль, - губы слиплись и пересохли, поэтому их было не так-то просто разлепить, чтобы произнести свое имя. Мальчика мутило, он не совсем понимал то, что происходило. Ему даже немного казалось, что он спит, слишком подозрительно картинка перед глазами начинала смещаться то вправо, то влево. - Какое красивое у тебя имя. А сколько тебе лет? - Вторая рука забралась под край футболочки, ощутимо прощупывая выпирающие позвонки. - Шесть, - прохрипел малыш. И тогда мужчина улыбнулся еще шире. У него у самого на лбу начинала появляться испарина и три эти складки... они так сильно не нравились мальчику, но он ничего не мог сделать, он слышал рычание монстров, которые снились ему. Или ему снился этот дядя, руки которого стянули с него футболочку. - Давай я тебе помогу, тут слишком жарко. Снимем с тебя эту футболочку, - мальчик как-то вяло, но поднял руки, позволяя с себя снять вещь. Ему захотелось выпить стакан холодного молока, но этот запах карамели, эта приторная и тошнотворная сладость, эти качели, это рычание... и мысли разбегались в разные стороны. Когда он хотел прилечь к более менее прохладным доскам, незнакомец зачем-то поднял его, заставляя встать на ноги. Ноги его практически не держали, слегка сгибаясь в острых коленях. Мокрые губы незнакомца коснулись коленной чашечки и он прошелся своей щетинистой щекой вверх по нежной коже, слегка задирая свободные шортики. Горячий выдох обжог кожу. - Добрый дядя купит тебе сколько угодно мороженого, если ты, малыш Хансоль, будешь вести себя хорошо. Хансоль будет вести себя хорошо? - Но мальчик ничего не ответил, его головка лишь слегка склонилась на бок, а сам он, не в силах держать свое тельце, снова сел на доски. - Ну нет же. Не надо садиться, встань на ножки, - и мужчина снова поставил мальчика на ноги, хотя того пошатывало значительно сильнее. Его тошнило и хотелось нового потока ветерка. Щеки загорались алым пламенем, к горлу подступал ком из этой самой молочной каши на завтрак. И моментами он совершенно переставал понимать. Просто он как-то оказался сидящим на небольшой лавочке в домике без шортиков и трусиков, а ветерок все не дул. Он потерял сознание на том моменте, как дядя поцеловал его в губы, а очнулся от женских криков. Родных криков матери. Он не понимал, что происходило с ним и что уже произошло. Не разделял какое-то время слова. Он просто лежал голый на пыльных досках, наконец, услышал шум листвы с деревьев и аромат карамели вокруг пропал. Он приподнялся на локоточки и его начало тошнить. Вышла вся утренняя каша, которую он так ненавидел. Он любил холодное молоко и совсем не мог терпеть горячего, кипяченного, которое с этой мерзкой пленкой. Когда он смог различить четко, что не спит, и что его мама дрожащими руками вытирает его ротик и наспех одевает его, то мальчик заплакал. Так громко, как никогда не плакал ни до, ни после. - Соль? - Парень хорошенько проморгался и повернул голову в сторону сидящего друга. - А? - Ну, что дальше-то было? - Сынчоль вопросительно приподнял брови, и в один глоток допил банку пива. - Что было дальше? - Ну в смысле? - Хансоль перевел свой взгляд на руки. В правой холодная, но уже пустая бутылка. Он вспомнил, что выпил уже четыре, ощутил, как неприятно давит на мочевой. - Я что-то рассказывал? - Ты уже бухой? - Нет, - и медленно встал на ноги. - Соль? Ты куда? - Мне отлить. Извини, я просто... задумался, - он потер красную щеку и направился в сторону уборной. Отлив, Хансоль умылся, приходя в себя. Он опять уснул на несколько секунд. Такое с ним случалось в последнее время все чаще. В зеркале на него посмотрели темно-карие глаза с расширенными зрачками. Он увидел красное лицо и кудрявые на концах волосы - знак того, что пора подстричься. Улыбка сама натянулась и получилось абсолютно пьяное выражение. Хансоль достал из кармана телефон, увидел среди прочих уведомлений входящие сообщения от "Булочка" и сразу как-то изменился в лице. Пять сообщений, которые он не собирался открывать. Только не сейчас, сейчас действительно лучше не стоило этого делать. Хлопнув по щекам и отпив воды из-под крана, парень вышел к Сынчолю. - Ты чего? Все окей? - Друг протянул ему открытую банку пива, она была ледяная и Хансоль прижал ее к горящей щеке. - Да, - кивнул он. - Я просто внезапно вспомнил кое-что из детства, но я не уверен, что это правда было. В общем, забей. - И что же ты вспомнил? - Я уже не помню. Я как-будто просто заснул на несколько секунд. Сынчоль серьезно посмотрел на друга. С его лица пропала улыбка. - Ты себя хорошо чувствуешь? - Не волнуйся, это не солнечный удар, - Сынчоль подозрительно посмотрел на Хансоля, казалось, совсем потеряв нить повествования. - Бро, но при чем здесь солнечный удар? Я про это ничего не говорил. Да и... ну, январь-месяц. Хансоль слегка приоткрыл рот, осознавая, что да, что действительно солнечный удар не может быть причем. Что, какой солнечный удар? Почему ему пришел в голову солнечный удар? - Бро, может, лучше не стоит пить? Ты как? - Я хорошо, - и пить, по-правде говоря, совсем не хочется, но он пьет через силу. Так, чтобы опьянеть. - Ты так и не сказал, как у тебя дела. - Ты уже спрашивал меня. Когда мы только сели, - Хансоль будто только сейчас услышал работающий телевизор, который был включен на канале спорта. Как будто только сейчас ощутил под собой мягкость дивана и услышал аромат океанского бриза(освежитель воздуха Сынчоля). Только сейчас пальцы на его ногах почувствовали под собой толстый мягкий ворс нового ковра. Только сейчас он понял, где находится и вспомнил, о чем говорил. - Я говорил о Чжухоне. Мы встретились всего на пять минут и он сказал, что в апреле снова будет здесь. Он спешил, но, кажется, был рад меня видеть. Я предложил ему выпить, но он спешил. Вид у него был довольный, кажется, ему уж очень нравится в Йорке. Там он нашел каких-то ребят, наверное, спешил в аэропорт. Да, он улетал уже. Был здесь на день. А так бы, думаю, обязательно связался бы с нами. Я был на детской площадке. Сидел под грибком и пил вино в пакете. Он сам подошел ко мне, спешил очень, - их взгляды встретились. Сынчоль не подавал никаких эмоций, атмосфера накалилась. - Что? - Младший приподнял брови в вопросе. - Ты несколько раз повторил, что он спешил и, Соль, ты ведь это мне уже говорил. С кем ты общаешься в последнее время? Ты ведь с кем-то общаешься? И ты в первый раз сказал, что пил пиво, теперь вино. Соль, расскажи мне, что происходит в твоей жизни? Хансоль проводит пальцами по зеленому горлышку полупустой бутылки, смотря на плескающуюся жидкость внутри. - Соль. - Я снимаю квартиру. Мне родители переводят деньги, на них и живу. Нигде не работаю и не очень хочу пока что. Я гуляю обычно. Один хожу просто. Смотрю на всех. - И пьешь, да? - То, как Сынчоль в то же мгновение смотрит на бутылку пива в руках Хансоля, младшему категорически не нравится. И он, назло старшему, выпивает ее в несколько глотков. - Выпиваю. - Один? Их взгляды снова встречаются. Хансоль прикрывает глаза, чувствуя приятное головокружение. Он не может улыбнуться, хотя обычно такие трепещущие в теле диссонансы в первые секунды опьянения ему делают очень приятно. - Я люблю пить один. Хотя раньше мне нравилось пить с тобой. Мы раньше круто проводили время. - Мы еще ходили в школы и универы, Соль. Сейчас я не могу проводить с тобой время так часто, прости. Это не значит, что мне плевать на тебя, просто я стараюсь не вторгаться в твое пространство. Но я волнуюсь о тебе и думаю. Соль, пожалуйста, не думай обо мне плохо. - О тебе? Я? Плохо? Никогда в жизни, - младший протягивает руку к старшему, тот дружески жмет ее, крепко сжимая и не отпуская после пожатия. - Ты нормально возвращаешься домой? - Домой? Да, я хорошо нахожу свой дом. Я не теряюсь в городе. - Но я не это имею в виду. - А. Да? Ну, все хорошо. Я просто иногда... понимаешь, я иногда не знаю? Не знаю. Мне сложно, если честно. - Я знаю, Соль. Если хочешь, можешь пока пожить у меня. Младший улыбается, закрывая глаза. Он сжимает руку друга крепче, поглаживая второй тыльную сторону ладони. У Чоля такие мужественные и крепкие руки. Крепкие пальцы, теплые всегда и ладонь широкая. Хансоль качает головой. - У меня вполне уютно в квартире. Я завел себе рыбку. - Да? - Старший двигается к нему ближе, несмело улыбаясь. - И как ты ее назвал? - Булочка, - и улыбка спадает с лица Хансоля. Они немного молчат. По телевизору показывают пляжный волейбол, а на улице будто нет и души. Уже давно село солнце. - Слушай, извини, если лезу, просто... я видел как в самом начале ты писал сообщение какой-то "Булочке". Ты не думай, я не подсматривал. Просто она звонила тебе. Кто это? - Кто такая Булочка, говоришь? Булочка, это самое сладкое, нежное и свежее хлебобулочное изделие, которое мне когда-либо доводилось пробовать. Нежное. Невероятно нежное. Посыпанное сверху сахарной пудрой. Внутри мягко и тепло. Она хрустит целой симфонией звуков, когда на нее слегка надавишь пальцем. Об этом хрусте можно написать приличное такое нотное сочинение. Написать четыре тома "Войны и мира", но об этом только хрусте. Об этой нежной булочке. Я, думаю, что не смогу рассказать наверняка что есть такое эта Булочка. - Оу, она настолько хороша? - Она потрясающа, - Хансоль открывает глаза, перед ним старший слегка плывет и в голове приятно зудит. Соль двигается к Чолю еще ближе, совсем близко, чтобы их колени соприкасались. Старший улыбается немного увереннее. - Как давно вы с ней познакомились? - Три месяца назад. Но я иногда думаю, что только вчера, - Сынчоль усмехается, только Хансоль нисколько не меняется в лице. - Она красивая? - Гортензии моей мамы не так красивы, как она. Самое прекрасное на свете. - Я удивлен. Раньше стоило тебя спросить мнение о какой-либо девушке, как лучшее, что ты произносил было "неплохо" или "нормально". - Это не совсем девушка, - Хансоль осекся. - Это моя Булочка. Это просто моя Булочка. Друг по-отечески улыбается, хлопая по плечу младшего. - Я правда рад. Ты, надеюсь, водишь ее на свидания? Надеюсь, ты не додумался показать ей всю коллекцию своих винных пробок? - Младший усмехается краешком губ и ленно качает головой. - Наши встречи нельзя назвать свиданиями. Все совсем по-другому. Булочка, она такая, - и выдыхает, не зная, что еще можно сказать. - Просто моя Булочка. Хочу, чтобы она просто была рядом. Мне хорошо, когда она рядом. Правда, думаю, она думает, что я над ней постоянно издеваюсь. Моя Булочка привыкла так думать, хотя над ней никто никогда в жизни не издевался. Невозможно издеваться над ней. Она мнительна, думает, что все против нее. Это не так. Я просто не знаю, как сказать ей, что она мне к сердцу так близко, как хороший сыр к вину. Боюсь, что я сильнее привязан к ней, чем она ко мне. - Ты меня продолжаешь радовать. Ты, кажется, слишком влюблен, Соль. Будь осторожнее, я не привык слышать столько слов от тебя в адрес одного человека. - Ну а ты? Что происходит у тебя? - Сынчоль принимается за свою бутылку, теряя улыбку. И в следующий раз когда она появляется, она становится наигранной. - Работа, Соль. Завтра у меня будет выходной впервые за долгое время. - Сложно, да? Мне почему-то казалось, что копы ничего не делают. - Не говори так, Хансоль. Не говори так. Я не должен говорить тебе этого, но... мне, если честно, тоже было тяжело. - Вы раскрывали какое-то крутое дело? - Ну, на самом деле, об этом говорить нельзя. Но это жесть. Я работал помощником у старших. - И что это за дело? Мне незачем кому-то о нем рассказывать. Сынчоль кивнул, допив свою бутылку. Он задумчиво посмотрел в телевизор, как будто попытался сделать вид, что его увлек счет игры. Глаза его медленно спускались вниз, словно он уставал держать свой собственный взгляд. - Одна мразь насиловала детей от семи до тринадцати лет. Из пятнадцати жертв троих больше нет. Девочка, которой было девять, и два мальчика - обоим по семь лет. Я не знаю, как это можно прокомментировать. Его поймали. Я не видел самого, но был допущен ко всем подробностям дела, так как помогал. Ходил по домам жертв и... Хансоль, ты бы видел глаза их родителей, глаза самих детей. Некоторые из них не поняли, что произошло с ними. Пятнадцать маленьких детей, из которых троих нет в живых. Ты себе не можешь представить, какого на них смотреть. И хорошо, что ты не знаешь. Я ходил в дом Ким Хонсоба - это одиннадцатилетний мальчик, я прослезился. Невозможно. Столько всего в нашем мире, - и не договаривает. Соль кивает. - Да, столько всего. Непонятно, зачем оно вообще есть. - Мам, я иногда смотрю на людей и мне нравится представлять, что у них тоже есть семья. Нравится придумывать что они будут делать, когда придут туда, куда идут. И нравится догадываться, куда именно они идут. Нравится думать, что у их родственников есть друзья и у них тоже есть семья. А еще я иногда думаю, что сейчас делает тетя Юбин. Вот сейчас, например. Столько всего на свете есть. Непонятно мне, мам, зачем всего столько? - Хансоль, не дергай ножками, посиди спокойно, скоро объявят посадку на наш рейс, - женщина достает из сумки бутылочку с водой и коробочку с таблетками. - Сынок, на, выпей. - Мам, зачем я это все пью? - Мальчик запивает таблетки водой. - Это витаминки, сынок. У тебя в организме не хватает витаминов, из-за их нехватки ты часто болеешь. Так у всех людей. Понимаешь, всем нужны витамины. - Но ты не пьешь их. - Это потому что я уже взрослая и у каждого человека разная иммунная система. - А что такое иммульная система? - Сынок, не иммульная, а иммунная. Она защищает тебя от болезней. - Но тогда она работает очень плохо. - Да, поэтому нужно помогать работать твой иммунной системе. Она слабенькая у тебя. Вот, сынок, выпей еще таблеточку. - А эта зачем? - Мальчик запивает ее, а женщина заботливо целует его в лоб и поправляет на нем джинсовочку со значками из "Покемонов". - Это чтобы ты спокойно спал. У тебя проблемы со сном, помнишь? - Ты мне не говорила. - Сынок, мама тебе говорила. Ну ничего, я еще раз скажу. Когда мы с тобой прилетим, тебе будет нужно дать американское имя. - Разве мое имя не достаточно хорошее? - Оно прекрасное, сынок. Но там, куда мы летим, люди разговаривают на другом языке и имена у них другие. - Но как же мы их будем понимать? - Мама научит тебя понимать. Тебя будут звать Вернон. Тебе нравится? Мальчик жмет плечами, пока его мать убирает челку со лба. - Странное какое-то. Мое красивее. Женщина улыбается, беря шестилетнего мальчика на руки. - Скоро уже приедет самолет, на котором мы поедем? - Не поедем, а полетим, дорогой. Ехали мы, если бы отправлялись на машине или поезде. Помнишь поезда? Они тебе нравятся. У тебя есть большая железная дорога с красным и синим поездами. Ее подарил тебе папа. А тут мы отправляемся на самолете, самолеты летают. У тебя есть самолет, его подарила тебе тетя Юбин. - И нет у меня никакого самолета. Я не помню, мне его никто не дарил. И поезд у меня есть только красный. Да, мне нравятся поезда, - мальчик зевает. Женщина прижимает его к груди. - Ну ничего. Мама с папой купят тебе и самолет, и поезд. Отдохни, ты устал. Когда ты проснешься, мы с тобой встретимся с нашим папой в новом доме. У тебя будет своя комната. - Я хочу комнату с мамой и папой, - малыш обнимает женщину за тонкую шею и мягко целует ее в щеку, на что получает ответный поцелуй в лоб. - Конечно, Хансоль. Отдыхай. Мама всегда будет рядом. - Мама всегда будет рядом. - Это ты к чему? - Соль качает головой, убирая челку со лба. - Ни к чему. Страшно, что в мире, где есть гортензии мамы, где есть Булочка, есть и педофилы. Сынчоль задумчиво кивает. - Да, это страшно. Я понял, что мне ужасно страшно заводить собственную семью. Ну, типа, знаешь, раньше-то я думал, что могу все, что я чертовски силен. Но есть вещи, с которыми мне не справиться. А если бы на месте тех детей была моя дочь или был мой сын? Что бы я тогда сделал? Как бы пережил это? Как бы пережил это мой ребенок? Что бы я сказал ему? - У меня в детстве был... были заботливые родители, Чоль. Думаю, что ты немного напоминаешь мне моего отца, только он рисует круче, чем ты, - младший по-доброму мимолетно улыбается, вставая на ноги. - Ты крутой чувак, Чоль. Мой бро, и ты невъебенно силен. Мой бро. Ты крут, что справился с этим. Дальше, думаю, легче не будет. Когда "дальше", то обязательно сложнее. Так что на связи. Совсем скоро приедет Чжухон, бро. Мы соберемся нашей школьной компанией и устроим бухич такой, что печень взмолится о пощаде. Достанем кальян, Хон привезет из Штатов фирмы, будем слушать крутые биты и сами зачитаем. Как раньше, помнишь? "Я крут не потому что пью водяру, а потому что чистоганом лимон сожрал"? - Они оба смеются. - Не напоминай, пожалуйста, об этом. Да и кальян - это девчонки только курят. - Меня хорошо уносит и с кальяна. - Ну и куда ты встал? - Я закажу такси, поеду домой. - Соль, останься здесь. - Останься со мной, любимый, пожалуйста! Тебя просит твоя девушка! - Останься здесь, сынок. Зачем ты хочешь уехать? Ответь маме. - Останься там, где ты хочешь, бро. Весь мир - твой! Это говорю я - Сынчоль! - Останешься на ночь? Или ты брезгуешь оставаться после секса? - Хей, мен! Оставайся! Бухла еще хватит, ты куда? - Останься. Попозируй мне еще. Я хочу видеть тебя больше. Ты очень красив. Ты знаешь? - Останься, ты ведь только пришел. Или ты не хочешь побыть со своей бабушкой? - Хансоль-оппа, останься, пожалуйста. - Оставайся на задних рядах, они не заметят. А ты попадешь на следующий сеанс на халяву. - Оставайся с самим собой, чертов ты алкаш! - Ты хочешь остаться? - Давай останемся еще на одну ночь, пацаны? Мы не так часто ходим в поход! - Останься лучше дома, тебе нездоровится. - Оставайся на месте, я скоро буду. - Останься ты навсегда один, чертов ублюдок! - Оставайся самим собой, Хансоль, даже если это сложно. Я могу остаться на ночь? - Ты можешь остаться. - Где? - Чоль приподнимает бровь. Соль качает головой. - Нет, ничего. Я сам с собой. - Может, ты лучше останешься? Ты, кажется, не совсем крепко стоишь на ногах. - Да брось. Вспомни наши студенческие годы. - Ты мог бы еще учиться. - Но я бросил потому, что учиться я не хочу. В студенческой жизни, я понял, что нравится мне только пить, а это у меня получается хорошо делать и без универа, - младший осознав, что сболтнул лишнего, отвернулся, доставая из кармана телефон, и направился к коридору. Старший пошел за ним, чуть не ударившись о косяк. Он слишком давно не пил, и поэтому алкоголь подействовал на него так сильно. - Опять Булочка? - Усмехается он, краем глаза заглядывая в телефон. - Да, это Булочка, - Хансоль тыкает по экрану, делая пальцем парочку быстрых движений, заказывая себе машину, а за тем, наклоняясь, принимается обуваться, да чуть не валится на бок. Ему приходится сесть на пол, чтобы не упасть во время того, как он обувается. Оба хихикают, и старший тоже устраивает свою задницу на пол, опираясь спиной о стену. - Через сколько будет такси? Ты же уже вызвал? - Вызвал. Пишет, что через четыре минуты. Ладно, спасибо, Чоль, круто посидели. Пиши мне, когда будешь свободен, - Соль поднимается, придерживаясь за обувную полку. - Эй, это тебе спасибо! Пиши мне просто так, когда захочешь. Нельзя терять связь, бро, - Чоль поднимается на ноги, хватаясь за протягивающего ему руки младшего. Они крепко обнимаются и старший оставляет влажный и смачный поцелуй на щеке Чхве. Оба хихикают и Хансоль выходит в дверь, аккуратно спускаясь по лестнице и на ходу застегивая свою куртку. Он бросает это дело, так как пальцы сейчас не слишком податливы, поэтому проще бросить эту затею. На улице свежо, медленно падает снег, и высокие уличные фонари освещают снежинки, тонким слоем лежащие на короткой желтой траве. Тихо и приятно. Он не любит, когда душно, сразу создается впечатление, что деваться некуда. Будто он находится в каком-то замкнутом и небольшом совсем пространстве, откуда нет выхода. Подъезжает машина с нужным номером и одновременно с этим загорается дисплей айфона, оповещая о том, что машина на месте. Соль только достает пачку сигарет. Он проходит, садится в машину рядом с водителем. - Здравствуйте. - Добрый вечер, - кивает водитель. Мужчина лет сорока с длинными пальцами, что крепко сжимают руль, выворачивая со двора. Соль отворачивается. - Я могу покурить? - Да, пожалуйста. - Спасибо, - кивает парень, несильно приоткрывая окно. И снова этот волшебный воздух свежести. Запах снега, звуки проезжающих мимо машин, далекие звуки музыки из круглосуточных ТРК, голоса людей, доносящиеся откуда-то совсем издалека. Настолько издалека, что создавалось впечатление, словно они из другого времени, из другого года, возможно, из другой эпохи. Мигающие банеры с рекламой. Красивая девушка, предлагающая купить зубную эвкалиптовую пасту, с эффектом укрепления зубной эмали. Молодая футбольная команда в новогодних свитерах с оленями, улыбающаяся во все тридцать два и предлагающая заглянуть в новую кофейню на углу. Малыш, сидящий на горшке с утенком, улыбающийся своими двумя передними зубками и держащий в пухлых ручках детское пюре со вкусом груши. Мигающие светофоры, остановка и потоки людей, которых ночью меньше не становится. Скурив сигарету, Соль выбрасывает бычок на улицу, закрывая окно. - Молодой человек, зря вы это сделали. - Извините, я не подумав, - в руках телефон, а там уже десять сообщения от Булочки. Соль блокирует телефон, закрывая глаза. Голова моментально начинает кружиться. И это нехорошее кружение, наводящее тошноту. - Знаете, меня всю жизнь от чего-то тошнило. Манка, солнечный удар, опьянение, неважно. Просто постоянно. Представляете? - Вам нехорошо? Может, мне приоткрыть окно? - А ехать еще пятнадцать минут. Хансоль качает головой. - Господин, у вас есть дети? - Дети? Да, три девочки, - и пусть мужчина не улыбается, но парень эту улыбку слышит в его голосе. Хансоль приоткрывает глаза, разлепляя губы: - Девочки? Девочки - это очень хорошо. Я, если бы был отцом, хотел бы дочку. Мужчина тихо усмехнулся. - Я рос в хорошей семье, - говорит Соль. - Я единственный ребенок в семье. Иногда я думаю, что было бы неплохо, будь у меня кто-то. Сестренка, младшая. Я бы любил ее, правда. Мне нравится слушать рассказы чужих семей о своих детях, я вспоминаю о родителях. - А с вашими родными, простите, что случилось? - О, нет! Нет. Мама и папа здоровы, они просто живут не здесь. Я скучаю по ним. Просто они у меня люди другой страны. Им там хорошо. Они живут в Америке. - Оу, ну, надо полагать, вы тоскуете по родным. - О да. У меня была бабушка еще, но ее больше нет. И я думаю, что хотел бы маленькую дочку. - Вы кажетесь добрым молодым человеком. - Спасибо. Мне кажется, вы хороший отец. А сколько лет вашим дочерям? Мужчина снова включил поворот, крепко вцепившись в руль пальцами, Соль спешно отвел взгляд от его рук, снова закрывая глаза. Он немного провалился в бессознательное состояние, слыша все происходящее приглушенно. - Младшенькой Марии сейчас пять. Средненькой Сольхен вот уже в следующем месяце будет девять. А старшенькой Джиен пятнадцать уже. - Пятнадцать - это тяжелый возраст. Мне было ужасно некомфортно в это время. Думаю, ей тоже сейчас несладко. Мужчина жмет плечами, выезжая на улицу Хансоля. - Да, думаю, ей тяжело. Моя жена переживает за нее. Да и я тоже. Ну, знаете, девочки, они больше тянутся к маме, у них там свои секреты. Я не могу спросить у нее многих вещей, хотя, - он грузно вздыхает, немного ослабляя хватку руля(Соль все-таки опять обратил на его пальцы внимание). - У меня за нее сердце болит чуть ли не больше. Осталось совсем немного и она выпустится. Мы с женой уже откладываем деньги на ее учебу. - Похоже, вы ее действительно любите, - Хансоль улыбнулся, отстегивая ремень, так как машина уже начала тормозить у многоэтажки, где он на пятнадцатом этаже снимал квартиру. - Это прекрасно, когда родители любят своих детей. Дети это однажды все равно поймут и оценят. Любовь родителей все-таки не бывает неблагодарной, я думаю. - А вы мудры не по годам, молодой человек, - усмехается мужчина, останавливаясь. Хансоль полностью открывает глаза, оглядываясь. Двигается скорее на автопилоте, он тяжело различает все происходящее. - Бросьте. Я просто пьян, - усмехается он. - Спасибо за эту беседу, мне было очень приятно поговорить с вами, - они жмут друг другу руки и парень чуть ли не вываливается из машины, не ровно поставив ногу на землю. Хансоль машет обеспокоенному доброму водителю, мол, все в порядке, и идет к своему подъезду. На лифте он добирается до пятнадцатого этажа, пошатываясь ковыляет к своей квартире. Почему-то на несколько секунд ему становится смешно, он сам не понимает, почему, и Соль хихикает. В его доме тишина. Он садится на пол и снимает с себя ботинки. Включая свет во всех комнатах, что по пути на кухню, Хансоль закуривает и, зажимая сигарету губами, достает бутылку красного вина Бордо. Он усмехается, так как если ему захочется пить дальше, то в холодильнике осталась лишь водка. Соль нарезает тонко сыр(специально для таких дел он научился это делать в совершенстве), нарезает не совсем свежий багет, достает два бокала и откупоривает пробку. Потом вспоминает, что до сих пор один, еще никому не позвонил и, отпив из бутылки вина, Соль достает айфон, разблокировав, видит, что сообщения от Булочки перестали приходить, так и весят эти десять. Он набирает. Сонный голос практически сразу отвечает: - Хансоль, почему ты не можешь мне в сообщение отправить хотя бы точку? Это слишком сложно? Сказать, что ты занят или что ты не хочешь разговаривать? Ты ведь видел, что я писал тебе и звонил. Так почему? - Соль не может улыбнуться, сердце бьется чаще и ему нужно сделать пару глотков. - Ты пьешь? - Этот встревоженный голос посылает внутрь парня вибрации в виде мурашек по коже. - Приезжай ко мне. Сейчас. Я оплачу проезд. Я вызову тебе такси. - Хансоль, подожди, ты пил? Ты опять пил? Господи, ты со вчерашнего дня, как мы с тобой расстались, пьешь? - Нет, я сегодня утром был трезвый. Просто встретил очень хорошего друга. С хорошим человеком, чтобы и дальше у него все было хорошо, нужно обязательно пить за это. Понимаешь? - Ох, Хансоль, - усталый, но встревоженный вздох. - Как ты себя чувствуешь сейчас? - Без тебя плохо. Я думал, что моим губам нужно горлышко от бутылки Бордо, но теперь понимаю, что им нужны лишь твои губы. - Боже, Хансоль, перестань, - в голосе ничем не прикрытое смущение. - Пожалуйста, не пей больше, я скоро приеду к тебе. - Я буду ждать тебя, - перед тем как сбросить вызов, парень слышит тяжелый вздох и отпивает еще с горла. Он присаживается на пол, укладывая голову на стул и отдается полностью своему головокружению, медленно моргая. В голове он слышит жужжание вместе со взмахами своих ресниц. И в таком состоянии он проводит неизвестно сколько времени, хотя ему кажется, что всего лишь несколько секунд. Его тошнит все сильнее. Он открывает глаза и видит сидящего перед ним на коленях парня. Хансоль не удивляется, только сердцебиение замирает, очень скоро приходя в норму. - Моя Булочка, - и тянет к нему ладони, позабыв о бутылке в своих руках. Разумеется, содержимое ее могло бы расплескаться по полу, если бы в ней, конечно, что-то еще оставалось. Но она была уже пуста. - Иди ко мне, моя Булочка со сладкой фасолью, - Соль приподнимается и опускает свои ладони на плечи гостя, подтягиваясь к нему. Так приятно обнимать это тело, так приятно вдыхать аромат кондиционера для одежды, мяты изо рта и бальзама для волос. Только в эти секунды дом становится домом. Любое место становится домом, если так. - Хансоль, ты совсем пьяный. Я помогу тебе встать, - голос ужасно расстроенного человека, усталый за весь день, Хансоль прекрасно понимает, что тот валится с ног после тяжелого трудового дня, но вместо того, чтобы послушаться, тянет старшего на себя, утыкаясь носом в ворот его такого мягкого свитера. - Я так скучал по тебе, - с улыбкой и на выдохе, отодвигая толстый ворот, оставляя мокрый и чувственный поцелуй на шее, несдержанный искренний, и обнимая крепче, притягивая к себе за талию теснее. - Мы вчера вечером виделись, Хансоль, - гость, под глазами которого серо-голубые мешки, чувствует каждое прикосновение Соля слишком остро и это его слишком смущает, хотя он не выдает себя внешне(так ему кажется). - Моя сладкая Булочка, - Соль берет в свои ладони лицо парня, сминая его щеки. - Сладенькая Булочка, - поцелуй в одну щеку. - Чмок сюда, - поцелуй в другую. - И чмок вот сюда, - поцелуй в кончик носа. - И вот так. Моя Булочка. Ты рад видеть меня? - Хансоль, тебе нужно поспать, - словно запоздало уклоняясь от всех поцелуе, что уже успели случиться. - Подожди, я должен тебе кое-что рассказать. Я хочу рассказать о том, что я думаю о тебе постоянно, Сынгван, моя Булочка, - Хансоль мажет губами по скуле. Сынгван шокировано оглядывает лицо Соля. Собрав все силы, поднимается сам и поднимает за собой младшего, кряхтя от тяжести. У него в последнее время совсем нет никаких физических сил. Энергичные люди изнашивают себя быстрее лентяев, подобных Хансолю. - Постой, а как ты вошел? - Старший удивленно-испуганно смотрит в глаза Чхве. - Ты сам мне дал ключ. Ты забыл? - Да? Оу, ну конечно. Да, я сам дал тебе ключ, - кивает младший. - Чтобы я приходил к тебе в любое время, - старший по-прежнему ищет в глазах Чхве хоть какую-то знакомую эмоцию. - Я вспомнил, да-да. Булочка, прости, не переживай, я вспомнил, - он врет. Хансоль этого не помнит. Он совершенно не помнит то, как давал Сынгвану ключ от квартиры. - Я немного пьян. Потерял мысль. Я что говорил тебе? Куда ты меня ведешь? - В ванную. Я умою тебя и уложу спать. Тебе нужно поспать, ты устал. - Да? Да, наверное, я устал. Сынгван, а что у тебя с семьей? - А что с моей семьей? - Он снимает с Хансоля черную водолазку, пытаясь поймать нить повествования, выдавливает пасту на щетку и засовывает в рот младшего, расставляя что-то по полочкам. - Я убирался у тебя только вчера, почему у тебя так сильно заляпано стекло? Соль чистит зубы, лениво водя по ним щеткой, с уголка губ стекает пена и падает на джинсы. Это замечает Сынгван в отражении и поворачивается. Хансоль сидит на бортике ванной и его шатает. У него перед глазами все шатается. Как в поезде. Ту-ту-у-у-у-у-у-у-у! В поезде здорово, мальчик любит поезда. Красивые безлюдные места, где много зелени. Приятно пахнет маминым кремом для сна, она мажет им ему щечки, чтобы спало раздражение от сухости и шелушиться кожа. У него в руке почищенный сладко-кислый ярко-оранжевый апельсин. Но он о нем не вспоминает. Просто поезд ритмично повторяет чу-чух чу-чух, чу-чух чу-чух. И мальчик видит за окном лисичку. Поворачивает голову, но больше ее уже не замечает. Наверное, она убежала в лес к своей семье. У лисички тоже есть семья, мальчик это знает наверняка. У всех есть семья. - Сынок, ты хочешь кушать? Мальчик качает головой. - Скоро нужно будет покушать. Если ты не будешь кушать, то будешь плохо расти. - А мне обязательно нужно расти? - Он не отрывается от вида из окна, разглядывая в небе пушистого кролика с лисичкой. Наверное, эта та лисичка, убежавшая в лес. - Ну конечно, сынок. Все люди из маленьких человечков должны вырасти в больших. - Ну, если они должны, то я поем. Потом, ладно? - Тебе так нравится вид из окна, - Мальчик чувствует, как сзади подсаживается мама. Он кивает. - А когда мы увидимся с папой? - Скоро, малыш. Он ждет нас дома. - А почему он не поехал с нами к бабушке? - Потому что твой папа очень много работает. - Я хочу, чтобы он не работал. - Так нельзя, сыночек. - Я тоже буду работать, когда вырасту? - Да, малыш. Ты тоже будешь это делать. - Но я не хочу. - Ты обязательно будешь любить свою работу и станешь самым счастливым человеком на свете. А теперь давай, нужно перед едой выпить витаминки, - мальчик поворачивается к молодой женщине и открывает рот, она кладет на его язычок две крошечные таблетки. Потом дает запить водой. - Мам, а зачем это я пью? - Чтобы быть здоровым, сыночек. Ты слишком часто болеешь. - Разве часто? - Разве часто? - Да при чем тут это? - Возмущается старший, совершенно не понимая, о чем там бормочет младший. - Хансоль, давай мне руки, - он все-таки упал в ванную. На губах пенная зубная паста и щетка валяется на полу. Сынгван тащит его за руки, утягивая на себя и усаживает его на бортик ванной, придерживая за спину. - Хансоль, ты себя в последнее время ведешь странно. Ты пугаешь меня. - Я раскрываюсь тебе. Я больше тебе не нравлюсь? Скажи, что я говорил? Я просто задумался. - Конечно ты мне все еще нравишься. Прополоскай рот, он весь в пасте, - и старший помогает стереть следы пасты с щек и груди младшего, вытирая того полотенцем. - Пошли. Они идут, а пол под ногами будто плавится. Хансоль уверен, что кажется ему это точно не из-за выпитого. Сегодня утром, он думает, ему тоже много чего казалось. И вчера утром тоже. Он был трезв. А под ногами будто вода, ноги мерзнут ужасно. Внезапно Хансоль оказывается на расправленной кровати. Вокруг темно, только свет луны и звезд освещает комнату. Сынгван стягивает с него штаны, пока тот безвольный, раскинув руки в разные стороны, лежит в самой середине кровати. - Булочка, ты ведь поспишь со мной? В последнее время мне снятся выдуманные воспоминания из детства, а мне потом кажется, что это происходило со мной на самом деле. Может, если рядом будешь ты, я буду спать лучше? - Да, конечно, я лягу с тобой, - снова вздыхает старший, складывая джинсы Соля в шкаф. - Я люблю тебя, Булочка, - Сынгван аж язык глотает. Так и стоит со снятым с себя свитером в руках. Разглядывает лицо Хансоля, пытаясь заглянуть в потерянные глаза. Подойти бы поближе, но невозможно сделать и шага. Он ужасно смущен, поэтому для него намного проще проигнорировать услышанное. - Я после шести лет стал забывать иногда разные вещи. Я тебе не говорил, но я иногда забываю. Почему-то в последнее время это происходит со мной чаще. Я даже не очень помню о том, о чем мы говорили с Сынчолем, когда тот поехал меня провожать до дома. Кстати, нужно было позвонить ему и спросить, как он добрался. Он тоже выпил. Думаю, он пьянее меня. Я сегодня вспомнил мамины гортензии. Моя Булочка, - он приподнимается на локтях, чтобы сказать это в лицо Сынгвана, - Красивее их намного. Ты самый красивый. Я люблю тебя и хочу в своих ладонях твои щечки. Зачем ты похудел? Мне, помню, очень понравились твои сладкие и соблазнительные щечки. Я, правда, не гей. И это удивительно, но... Сынгван так и стоит, замерев. Поняв, что Хансоль смолк и дальше продолжать не будет, старший все-таки делает пару шагов и присаживается на край кровати. - Ты уже говорил мне, что ты не гей, - тихо произносит он, слушая сопящее дыхание Хансоля. - Да? А я разве сказал это снова? Я просто говорил про гортензии. Что у моей мамы есть гортензии и ты... - Да, ты это говорил. Я понял тебя. - Ничего такого. Я не говорил, что это плохо, что ты гей, - старший поджимает нижнюю губу. - Хансоль, - к розовой щеке мягко прикасаются теплые пальцы Сынгвана. Младший льнет к ним, переворачиваясь на бок, придавливая лицом ладонь, оставляя на запястье поцелуй и слабый след от слюны. - Спокойной ночи. - А ты будешь со мной? Ты же будешь спать со мной? Бу кивает, не совсем понимая, что происходит с парнем. Скорее всего, он действительно просто перебрал и дурачиться, а может, дело в том, что он слишком много пил в последнее время. А главное, что Сынгван не понимал, зачем Хансоль это делал. В чем была его причина. Возможно, конечно, это была уже зависимость, но... он выглядел слишком неплохо для человека, зависимого от алкоголя. Да и Сынгвану совсем не хотелось верить в то, что Хансоль зависимый. - Я иногда засыпаю во время разговора. И мне кажется, что я вспоминаю детство. Ну, то, чего никогда не было. Может, оно и было, конечно. Но просто это же было давно, как я могу помнить, да? Сынгван снимает джинсы, уже не складывая их, просто вешает на спинку стула, и укладывается рядом с Хансолем, который мгновенно реагирует, прижимаясь к телу старшего. Он закидывает ногу на бедро, обхватывает своими руками. - Я так сильно не люблю тонкие пальцы. Просто ненавижу, знаешь? Мне кажется, что это с детства еще. Не знаю, почему. Твои пальцы я хочу целовать, как сильно они мне нравятся, каждую фалангу - последние два слова произносятся уже в губы, шепотом и горячо от дыхания. Их губы встречаются, они притягиваются друг к другу теснее. Старший отвечает, зарываясь пальцами во вьющиеся волосы. Младший перетягивает на себя, жмется плотнее и прижимает к себе, углубляя поцелуй и ускоряя темп. Бу, оторвавшись на пару секунд от губ, заботливо проходится ими по скуле, спускаясь к шее, оставляя на ней совсем невинный поцелуй. Как будто ставит точку в их разговоре, оставляя след на теле Соля. - Нужно поспать, Хансоль-а. Пожалуйста, засыпай. - Я хочу говорить с тобой и целовать тебя. Я не хочу спать. - Но ты очень устал. - Это неправда, я совсем не устал. Я тебе еще не говорил, но я люблю тебя, я не устал. И я хочу любить тебя, даже несмотря на то, что ты гей. - Перестань, пожалуйста, произносить это так, словно какое-то ругательство, - старший отводит взгляд в сторону. - Нет! Нет! Конечно, нет, - его руки спускаются на бедра и крепко сжимают, вжимая Сынгвана в свое тело. Чхве звонко три раза подряд целует в губы, несильно наваливаясь. - Ну как я могу. - Пожалуйста, давай поспим. У нас будет время поговорить еще завтра, я как раз завтра не работаю. Я буду с тобой. - Но мне так много надо тебе сказать. Я так много не сказал тебе. Что люблю тебя, я еще не сказал. Я не рассказал тебе еще о своем детстве, а ты не рассказал мне о своем. У меня столько всего было. Правда, в последнее время я... - Ты уже говорил это, Вернон. - Вернон? - Ну... разве это не твое второе имя? Ты говорил, что... - Ох, нет. Просто меня так давно уже никто не называл. Называй меня Верноном, если тебе нравится это имя. Это тоже я, - их ноги путаются между собой. - Там на столе стоят два бокала с вином, я нарезал сыр и багет к твоему приезду, чтобы мы выпили. Выпьем? Ну, то есть, если ты не хочешь, то я не буду больше пить. Я посижу рядом. Там стоит на столе Бордо. Сынгван печально улыбается ему и списывает все на не трезвое состояние, чувствуя практически физическую боль. Хансоля успокоить слишком сложно. Он повторяет одно и то же по кругу, пока в пять утра просто не засыпает сам собой во время одного из поцелуев. Бу обнимает его и аккуратно гладит по волосам, совершенно не понимая всего произошедшего. Младший рассказывал так много одного и того же, но каждый раз добавлялись какие-то новые детали, возможно, он сам путался в том, что рассказывал. Слишком много говорил о детстве. Что-то о дочке, которую бы он хотел, совсем бессвязно что-то о семье. И еще то, что детей нужно беречь, а не обижать их в шесть лет, чтобы потом все не пошло плохо. Сынгван очень хотел спать, но теперь уже не мог, он просто рассматривал спящее и умиротворенное лицо Хансоля, все так же гладил по волосам и целовал. Таким Хансоля Сынгван видел впервые. Это немного пугало.