Жидкие зеркала

— Ты чего не спишь, бродяга? — доносится откуда-то снизу знакомый бархатный голос.       Намджун вскакивает. Сколько он проспал? Солнце вовсю лакирует крыши домов и перила балконов.       Во дворе отеля к приезду уважаемой гостьи готово все. Персонал стоит, вытянувшись по струнке, в белоснежных рубашках и с идеально уложенными прическами.       У ворот останавливается автомобиль, и из него с помощью водителя выходит приятная женщина крайне преклонного возраста.       Приветствия звучат радостно, но не слишком шумно, даже чуток приглушенно — так приветствуют кого-то родного, кого ждали уже довольно давно, и вот, наконец, дождались. Намджун вглядывается в седые волосы Натали, уложенные аккуратно в пучок на затылке, в россыпи глубоких морщин по всему лицу, во всю ее сутулую сухую фигурку, и не находит ничего общего с той самой девочкой из парижского дворика, которая с такой гордостью расправляла на груди желтую звезду.       Краем глаза Намджун видит среди зелени мелькающую рыжую макушку. Тэхён! — Мне нужна твоя помощь, слышишь? — зловеще шепчет ему с балкона Намджун, но Тэхен машет руками и объясняет, что он с отцом должен встречать дорогую гостью. — Пожалуйста! — чуть не плачет Намджун. — Пожалуйста.       И Тэхён кивает. Он заговорщицки улыбается и со всей силы пинает ногой садовый гидрант.       Вода начинает хлестать вверх пульсирующим фонтаном, орошая все вокруг: клумбы, скамейки, застеленные белыми скатертями столики и униформу служащего. Весь персонал отеля сбегается к гидранту в попытках спасти дорогую гостю от несанкционированного дождя.       Намджуну хватает минуты, чтобы слететь вниз по лестнице и, пользуясь отсутствием персонала в холле, проникнуть в комнату. — Скорее, скорее, — подгоняет он сам себя. И подскакивает к зеркалу. Но зеркало молчит. Ни ряби. Ни дрожания. Ни свечения. Молчит.       Слезы прожигают изнутри веки, губы обиженно поджимаются. Намджун хватает со столика забытую керосиновую лампу и дрожащими пальцами зажигает фитиль. Потом, подумав, запирает дверь изнутри, оставляя ключ в замке, и с лампой в руке подходит к зеркалу.       Минуты тянутся как липкая масса, цепляясь за каждое мгновение и подолгу повисая на нем. Намджун вглядывается в отражение, и у него уже начинают болеть глаза. Ничего. Зеркало молчит.       И тогда, отчаявшись, Намджун бьет по нему ладонью.       Такие зеркала… они особенные… с изъяном… Они много, что могут: показывать отражение настоящего, преломления прошлого и мгновения будущего. Но они очень хрупкие. И легко ломаются. И это Намджун понимает, когда в верхнем правом углу зеркального полотна появляется глубокая черная трещина. Она проявляется, расползается, делит угол надвое, угрожающе поблескивая. — Нет, — шепчет Намджун. — Нет, пожалуйста, только не сейчас…       Отражение, пока еще не тронутое черными ломаными линиями гибели, вздрагивает и медленно начинает таять, а сквозь него проступают очертания комнаты Джина. — Слава Богу! — выдыхает Намджун.       Самого Джина в комнате нет. Кровать не тронута. Страницы книжки, брошенной рядом с кроватью, трепещут. Странно, в такое раннее утро он должен бы быть еще в кровати.       Намджун выдирает из блокнота листы и быстро пишет на них даты, цифры и предупреждения. — Ну давай же, Сокджин! Ну где же ты? — шепчет он взволнованно. И, будто, и правда, услышав его, Джин входит в комнату.       Он видит в отражении Намджуна. И улыбается. Тепло, словно своей улыбкой старается стереть с лица Намджуна вот это тревожное выражение. А тот в ответ показывает ему листы бумаги. Один за другим. И каждый из них кричит что-то очень важное. Лицо Сокджина меняется, он хмурится, потом испуганно вглядывается в каждый новый листок и кивает. Кивает. Ему все понятно. Понятно.       Намджун смотрит на него, как он кивает, как смешно топорщится его челка, как поджимаются его губы, и такая тоскливая слабость его прошивает. Такая пронзительная и острая. И он протягивает руку к зеркалу и касается пальцами стекла.       Джин смотрит внимательно и протягивает свою руку тоже. Прикладывает кончики пальцев к стеклу. И замирает, глядя Намджуну в глаза. — Ты будь осторожен, ладно? — шепчет Намджун. — Пожалуйста, будь осторожен.       Джин не слышит, видит только, как Намджун шевелит губами. И улыбается. И кивает.       Сердце ёкает, когда сначала отражение его пальцев на стекле, а потом и красивое лицо Джина разрезает глубокая черная трещина. Джин грустно следит за тем, как она ползет, и глаза его странно поблескивают.       Занавески за спиной пронзают первые лучи рассвета. Утро. Того самого шестнадцатого июля.       Джин вздрагивает, словно от какого-то звука и оборачивается. Потом подбегает к окну и выглядывает во двор. Бросает на зеркало взволнованный взгляд и быстрыми шагами выходит из комнаты.       Намджун беспомощно вглядывается, но зеркало сдает свои позиции перед разрушающим его рассветом, мутнеет, и вот уже бледное лицо Намджуна в отражении осыпается на зеркальную полку крупными серебряными осколками. И об эти осколки разбиваются блестящие светлые капли влаги, сбегающие по щекам.

***

— И тогда полицейские как тараканы ручьями потекли по лестницам и внутренним дворикам, они открывали каждую дверь и выбивали оконные рамы, только бы никто не ускользнул от них.       Маленькая седовласая женщина сидит за столиком во дворе отеля в окружении компании молодых людей, кажется, студентов, которые что-то быстро пишут в блокнотики. На столе перед ней — с десяток разнокалиберных диктофонов. — Мама, услышав топот на лестнице, заметалась по комнате. Я помню, как будто это было вчера, как колотилось в груди мое маленькое сердечко.       Один из студентов поправляет очки на переносице и спрашивает: — Как же вам удалось спастись? — Не нам. Мне. — отвечает женщина. — Меня сын тогдашнего владельца гостиницы спас. Он студентом был, как и вы, жил в той вот комнатке за дверью.       Намджун потихоньку подходит ближе и встает чуть позади, напряжённо вслушиваясь. — У этой комнатки есть тайна: дверь из нее вела раньше через тоннель под улицей к Сене. — И сейчас есть этот тоннель? — задает вопрос глазастая девчонка с диктофоном в руке. — Нет, — поясняет пожилой мужчина за спиной женщины. — Этот тоннель засыпали. Он начал обрушаться. По соображениям безопасности засыпали. — У моего отца была договоренность с одной женщиной-француженкой, работавшей с ним на фабрике, — продолжает свой рассказ Натали. — Как только начинается облава, мы должны были спрятаться в тоннеле, а когда станет безопасно, эта женщина должна была подать нам сигнал — как будто кошку зовет, знаете? Сын хозяина знал об этой договоренности. И когда он заметил на улице полицейских, он прибежал за нами. Но не успел: полиция уже была в наших комнатах.       Голос Натали дрожит, и пожилой мужчина протягивает ей стакан воды.       Намджун, затаив дыхание, делает еще один шаг ближе, вслушиваясь. — Помню, как мать в последнюю секунду толкнула меня за портьеру, что висела на двери. Я стояла там как мышка, даже дышать боялась, не то что плакать. А в комнате такой разгром творился: моя сестра плакала, мама прижимала ее к себе и плакала тоже. Отец пытался спорить с ними, просил не трогать детей…       Натали вздрагивает и вдруг закрывает лицо ладонями. Студенты затихают. — Может быть, мы прервем нашу встречу? — заботливо склоняется к ней пожилой мужчина. — Нет-нет, — Натали вытирает слезы. — Ребята столько ждали меня. Я сейчас возьму себя в руки.       Она глубоко вдыхает и продолжает: — И я вдруг почувствовала, стоя там, за этой портьерой, как меня касается чья-то рука. Оборачиваюсь — а там он, Сокджин. Так звали сына владельца отеля.       Намджун стискивает зубы. Сжимает кулаки. — Сокджин аккуратно меня за руку взял и вывел за дверь потихонечку. В нашей комнате за портьерами была еще одна дверь, она вела в коридор для прислуги. Он меня схватил на руки и побежал к себе в комнату. Открыл ту самую дверь, сунул мне в руки сверток с хлебом и вытолкнул в тоннель. Долго я там сидела, пока шум не стих. А потом медленно пошла в темноте, прислушиваясь. Я помнила из разговоров взрослых, что кто-то должен звать кошку. Но кошку никто не звал. И когда я до конца тоннеля дошла, выйти оттуда не решалась пару дней. Спала там. Хлеб весь съела. Сокджин мне в сверток с хлебом еще леденец положил. Красный такой, на палочке. Малиновый. И вот, мне кажется, этот леденец не дал мне сойти с ума. Я доставала его, ощущала этот малиновый вкус на языке, и верила, что все будет хорошо. Сначала боялась крыс, а потом уже стало все равно — только бы выйти и увидеть солнышко. И вот на второй день я услышала «Кис-кис-кис». Господи, я аж расплакалась от счастья. Женщина эта встретила меня, привела к себе домой. А через неделю меня каким-то поездом отправили к родственникам в деревню. Вот так я и спаслась.       Студенты потрясенно молчат.       Намджун, уставившись в одну точку, ждет, когда же женщина заговорит снова. Но она тихо плачет, утирая сморщенное лицо платочком. — А что случилось с Сокджином? — не выдерживает Намджун и подходит еще ближе на шаг.       Натали поднимает на него глаза. — Когда мне было двадцать пять, я впервые приехала в Париж после войны, — продолжает рассказ, собравшись с силами, женщина. — Отель находился в полном запустении. Его окна были заколочены, а двор и сад поросли травой. Соседи рассказали мне, что случилось после. У полиции на руках были списки всех, кто подлежит аресту. В этом списке были и имена всех детей. Когда они не досчитались одного человека, то начали обыскивать комнаты. Пришли и в комнату к Сокджину. Он стоял у окна. Видимо, хотел переждать, убедиться, что опасность миновала, а потом открыть дверь и найти меня в тоннеле. И… то ли они так и не поняли, что это за дверь, то ли просто не смогли открыть ее… Знаю только, что на их расспросы, где ключ от двери, он ответил: «Неужели вы и правда думаете, что я вам скажу?». И улыбнулся. Один из полицейских тоже улыбнулся и выстрелил.       Намджун чувствует, как в груди холодеет и становится трудно дышать. — Рассказывали, что Сокджин так и умер — с улыбкой. С улицы казалось, что он просто смотрит в окошко, прислонившись к откосу. Так и сидел, будто в окно смотрел. Такой красивый. Как настоящий сказочный принц. Благородный и бесстрашный.       Намджун не слышит, что говорит Натали дальше. Он на ватных ногах пятится к двери и заскакивает в прохладный холл. Взбегает вверх по лестнице, врывается в свой номер, хлопает дверью и замирает. Прислоняется спиной к двери и ломается пополам в рыданиях.

***

      Вечер накидывается на Париж исподтишка, кутает, порабощает, и только горящий фонарь на балконе третьего этажа демонстрирует миру, что хоть кто-то здесь еще пытается бороться.       В комнату несмело стучат. А потом входит как обычно улыбающийся во все щеки Тэхён. — Почему ты мне не рассказывал этого раньше? — болезненно сглатывая комок в горле, шепчет ему Намджун. — Почему не раньше? Я бы смог все изменить, нашел бы способ… — Что? Что изменить? Ты о чем, бро? — недоумевает парень. — Эй, я тебя обидел?       Намджун отворачивается и молчит, потому что слезы такие клейкие заливают щеки, что кажется, открой он сейчас рот и попробуй что-нибудь сказать, Тэхён услышит не слова, а раненое мычание. — Не смог бы… — вдруг произносит из-за спины Намджуна низкий бархатистый голос.       Намджун резко оборачивается: — Что?       Тэхён смотрит на него в упор чистым черным взглядом, будто гипнотизируя своими словами. — Не смог бы… — повторяет. — Все равно все случилось бы точно так же. И малиновое варенье. И зеркало. И выстрел.       Намджуну нечем дышать, он пытается справиться с сердцебиением, но выдавливает из себя вопрос: — Постой…. Откуда ты знаешь про варенье? Ты что… тот самый Тэхён?       Тэхён грустно усмехается. — Тот самый Тэхён погиб в рядах Армии Сопротивления в 1944 году в Словакии, — еле слышно шепчет он. — Я — лишь слабое и смутное его отражение.       И выходит за дверь.       Намджун наскоро вытирает футболкой мокрые щеки и выскакивает следом, собираясь прижать к стенке эту невыносимую личность, талантливо изображавшую все это время кретинизм, и выспросить… выспросить… Что на самом деле знает Тэхён? И почему не сказал, что знает? С самого начала, кажется, все знал…       Выскакивает за дверь и останавливается, прислушиваясь. И в этот момент на лестнице слышатся шаги, тяжелая поступь степенного человека. Намджун поднимает глаза и видит коренастого приятного корейца, мистера Кима, хозяина отеля. — Мистер Ким! — внутренний голос малодушно тычется в грудную клетку с напоминаниями о том, что важно держать дистанцию и быть осторожным. — Господин Ким!       Господин Ким оборачивается и пристально смотрит на Намджуна. Девушка с ресепшена, сопровождающая его, что-то шепчет ему на ухо, кивая на Намджуна. — О, наш постоялец Ким Намджун, — приветливо склоняется в полупоклоне мужчина. — Не имел возможности лично приветствовать вас в моем отеле. Всегда рад гостям из Сеула. — Здравствуйте, — кланяется Намджун. — Ваш сын рассказывал о вас много хорошего. Кстати, как раз ищу его. Не подскажете, где бы он мог быть сейчас?       Господин Ким смотрит на него странно, совсем как Сокджин в первую встречу. — Вы что-то путаете, молодой человек, — смеется он. — У меня нет сына. У меня две очаровательные дочери.       Мужчина, все еще смеясь, проходит мимо и продолжает спускаться по лестнице. — В-вы уверены? — хрипло спрашивает его в спину Намджун. — Тэхён… — Конечно, уверен, молодой человек! — мужчина со смехом оборачивается. — Одна из моих дочерей подарила мне сегодня рано утром первого внука, наследника! Будет, кому передать дело всей моей жизни. Я — счастливый человек, Намджун. У меня теперь есть надежда, что все, ради чего билось мое сердце, не исчезнет где-то в веках — оно будет жить. И неважно, как справятся с этим делом ручонки моего внука. Все его предки, жившие и мечтавшие здесь до него, будут стоять у него за спиной и помогать ему, и поддерживать его. И я в их числе.       Господин Ким останавливается и разворачивается к Намджуну. Он берет его под руку, и они продолжают спускаться по лестнице вместе: — Раз уж вы — первый человек, с которым я поделился этой радостной новостью, выпейте за здоровье моего внука. Я прикажу доставить вам в номер бутылку шампанского, — и добавляет. — Буду признателен, если вы поможете с выбором имени для малыша, кстати! А то в нашей семье скоро разразится страшная драма — мы не можем прийти к единому мнению. Я даже пообещал, что выйду на улицу и спрошу первого встречного, какое имя взять. И вот вас мне послал случай. — Сокджин, — хрипло выдыхает Намджун прямо в радостный взгляд мужчины. — Сокджин. Думаю, это имя принесет вашему внуку счастье.