мяу-кисс-ми

Кот спит очень долго. Хосок, сам того не замечая, изо всех сил старается не шуметь, хотя котёнка, если честно, кажется и пушечным выстрелом не разбудить. Но он старается, ходит тихонько, посудой не гремит, телек включает едва слышно, а потом и вовсе переходит на ноутбук и наушники. Кот спит очень, очень долго. Тощий, чумазый и сиротливый. А хвостик красивущий, золотистый, гладкий – загляденье, честное слово. Не смотреть, от чего-то, не получается. Хосок, так-то, и смотрит себе, долго и сонно. Удивительное умиротворение от котёнка разливается, неизведанное до этого момента, и оно становится буквально наркотиком – Хосоку ясно, что без него он уже не сможет. Котёнок просыпается, вздрогнув, ближе к вечеру. Открывает кукольные свои глаза, зевает протяжно, а потом словно понимает, что не понимает, где он. - Проснулся, малыш? Хосок говорит тихо, но кот всё равно вздрагивает и весь напружинивается, напрягается, и смотрит недоверчиво. О-хо-хо. - Не бойся, - просит Хосок, - я тебя не обижу. Не сделаю больно. Не сделаю того, что тебе не понравится. Не бойся меня. Кот всё равно боится, очень боится. И не Хосока даже, наверное, он боится просто. Людей, неизвестности, боли, холода, голода, своего будущего. У Хосока в груди дёргает от сострадания, огромного и удушливого сострадания к этому несчастному существу. - Ну же, киса… - он подходит осторожно, не слишком близко, и улыбается мягко, но кот садится, и как-то так сиротливо кутается в плед, под которым спал, что Хосоку хочется плакать. – Укутайся, правильно, так спокойнее, правда? Киса… Хосок тянет руку, потому что кот-коток просто замечательный, маленький и такой красивый. Такой хорошенький, и родинки у него такие трогательные. То ли ещё будет, Чон Хосок. Кот смотрит на протянутую ему руку, и медленно прижимает уши к затылку, а потом приподнимает верхнюю губу, показывая острые зубки. Защищается, отчаянно пытается напугать. Хосок не боится, конечно, но угрозу понимает, и руку убирает. - Я понял, понял, киса. – Он вздыхает, и встаёт на ноги, отступает на пару шагов. – Скоро будет ужин, я заказал всякого, потому что не знаю, что едят коты. Я опять говорю не понятно, прости. Надо немного подождать, и будет еда. Это кот понимает, и громко-громко сглатывает. А потом в его тощем животе оглушительно урчит, словно он не съел буквально вот пару часов назад тройную порцию мяса. Наверное, он ещё долго будет есть жадно и много, пока не наестся, пока не нарастит хоть немного веса. - А пока, - говорит Хосок и манит к себе, - тебе нужно искупаться, прости уж. Прости меня, котёночек, но нужно. Пойдём со мной, хорошо? А потом будет столько еды и молочка, сколько ты захочешь. Кот, наивный и глупый, на всё на свете за еду готовый, встаёт, прогнув спинку, мягко вильнув длинным хвостом, и послушно идёт за человеком. Если честно, кот готов на всё ради хорошего ужина, и, если даже будет очень больно, он потерпит. Ему не привыкать. В крохотной комнатке тесно и очень ярко, и нет ничего, назначение чего кот знал бы. Человек закрывает за ним дверь и смотрит, от чего-то очень виновато. Кот смотрит на него вопросительно, склонив голову на бок и тихонечко, едва различимо мявкает. Мол, ты чего, человек? - Кот… Киса, сейчас надо раздеться, - Хосок краснеет и смущённо кусает губу, потому что всё это звучит довольно паршиво, если учесть явный негативный опыт котёнка. Но так нужно, и ничего тут не поделаешь. – Мы отправим твою одежду в стирку… не важно, не думай. Кот слушает внимательно, и тоже кусает губы, сглатывает, а потом принимается раздеваться. Он не спешит, не торопится, и Хосок невольно засматривается. Шёрстка на хвосте и ушках золотистая, и кожа золотистая тоже, только вся в шрамах, ссадинах и синяках, особенно на рёбрах, которые видно слишком сильно. Больно на это смотреть, но, если откормить и залечить, кот будет просто шикарным, на зависть всем, честное слово. А потом кот снимает кроссовки и штаны, и остаётся полностью обнажённым и жалким. Хосок смотрит на стройные, но округлые бёдра, длинные ноги, и опять не может отвести взгляд. А потом ему становится так паршиво, так паршиво, господи, как ещё не бывало, потому что кот, котёночек, несчастный такой, медленно разворачивается к человеку спиной, упирается руками в стену и прогибает спину, безропотно готовый ко всему. - О, боже, - говорит Хосок, - о, господи. Котёнок, нет. Кисонька, нет, не нужно, я не буду. Кот оборачивается и смотрит искренне удивлённо. Он просто не понимает, почему так. А Хосоку немножечко хочется убивать, убивать жестоко и больно всех тех, кто так обращается с котами. Как можно называть себя человеком, и поступать столь бесчеловечно, с тем, кто явно слабее и беззащитнее?.. - Послушай, - говорит Хосок, и старательно смотрит только в восхитительные тёмные глаза, - послушай, котёнок. Давай договоримся, что у нас вот этого всего не будет, ладно? Давай ты сейчас просто залезешь вот сюда. Кот явно не понимает ничего, поэтому Хосок всё показывает, помогает забраться в ванну, а когда кот, всё ещё ужасно напряженный и, кажется, расстроенный, садится на гладкое дно, он включает тёплую воду. Тогда кот пронзительно, громко, протяжно мяучит и весь каменеет. Хосок пугается такой реакции, он знал, конечно, что коты не так, чтобы очень любят воду, но не настолько… этот котёнок, всё же, ужасно запуганный. - Тшш, это не страшно. Мы должны тебя отмыть, кот, нельзя быть таким чумазым, это вредно для здоровья. Просто не бойся, да, мокро, я понимаю, но нужно. Хосок переключает воду на душ, и осторожно ведёт тёплыми струями по худющим синякастым ногам. Кот терпит, жмурится, дрожит, а потом не выдерживает и цапает по руке коготками, резко, больно, в этот раз до крови. Хосок роняет душ, тихо шипит, но старается быстро взять себя в руки. А потом смотрит на кота и хмурится, не зло, но строго, очень строго. - Кот. – Тот сразу прижимает уши и смотрит виновато, вжав голову в плечи. – Кот, мы будем мыться, и это не обсуждается. Терпи. Просто думай о том, что тебя ждёт много вкусного и сытного. Это немного противно – вот так подкупать едой, но иначе пока не выходит. Кот, кажется, готов на сделку, и Хосок снова берёт душ, берёт мочалку и гель для душа. Вода от кота идёт серая-серая, когда Хосок мягко трёт кожу. Кот дрожит, но не издаёт ни звука, только дышит часто и громко, то и дело жмурясь сильно-сильно. Хосок моет осторожно, очень осторожно, но тщательно, хотя никогда прежде никого не купал. - А теперь, - просит он, когда нежная кожа становится красноватой, - закрой глазки. Кот жмурится и фырчит, когда Хосок поливает его спутанные волосы, осторожно прикрыв ладонью ушки, чтобы вода не попала внутрь. Он мылит волосы, тщательно и мягко, невольно чешет за ушками, и кот немного успокаивается. Наверное, ему это приятно. - Ну вот, - говорит Хосок, - теперь хвост, потом смоем мыло, и готово. Хвост кот держит в руках, прижимает к себе, и отдаёт его с явным душевным усилием. Хвост, это святое. Но человек с ним бережен, внимателен и добр, и кот решается. А потом он сидит на кухонном диване, завёрнутый в полотенце с головой, только глазища горят, хоть и тёмно-карие, но вдруг с зеленоватым отсветом. Кот сидит на диване, завёрнутый в полотенце, и Хосок смотрит на него, невольно улыбаясь. - Ну всё, вот и пережили, это же было не самое страшное в твоей жизни? – котёнок кивает не совсем уверенно, а потом вздрагивает, когда раздаётся звонок в домофон. – Это принесли твою еду. Сейчас я открою, ты подожди немного. Хосок притаскивает пакеты на кухню под новые звуки урчания кошачьего живота. Поэтому приходится поторопиться, понять, как это всё готовить… Кот мурчит так, что весь дрожит, вибрирует, когда чувствует запах еды. Хосок же тупит безбожно, и кот, выскользнув из полотенца, подходит, подныривает под руку человеку, трётся макушкой по его шее, под подбородком, и хватает пальцами первую попавшуюся рыбку из бумажного пакета. - Сырое же… - Хосок теряется, потому что кот ласковый, тёплый, и мурчит так, что становится хорошо-хорошо. Впрочем, коту наплевать. Впрочем, он не человек и, наверное, есть сырое для него нормально, и он чавкает, откусывая рыбке хвост, и съедает её быстро-быстро, а потом голодно облизывается и засовывает нос в ближайший пакет. Хосок не спорит. Пусть ест малыш, пусть наглеет, в конце концов – кот есть кот, и, пока тот не пугается, всё в порядке, всё в полном порядке. - Кушай, что нравится. Это всё было бы и правда мило, если бы на котёнке было бы хоть что-то из одежды. Но тот так увлекается едой, рыбёшками (надо покупать помельче, чтобы удобнее было жевать) и мясом, что, кажется, начисто забывает о своём внешнем виде. Хосок стонет, и идёт в комнату, чтобы найти для кота домашнюю одежду. С хвостом, конечно, будут сложности, но, на первое время, сойдёт. - Вот, киса, - Хосок опять старательно не смотрит ниже шеи своего подопечного, - надень, пожалуйста, в доме не очень тепло, а ты только из ванной… Хорошо, что кот не понимает, насколько нелепая эта отмазка. Кот оборачивается с рыбьим хвостиком во рту, и это выглядит так трогательно, что Хосок улыбается, протягивая длинную футболку, носки и бельё. Кот в футболку влезает ловко, с бельём тоже кое-как разбирается, а на носки смотрит, совершенно не понимая, к чему их прикладывать. - Да уж, - говорит Хосок, поражаясь, как кот дожил до такого возраста, не имея самых банальных благ, - я помогу. Он садится на пол перед котом, берёт носок, и просит дать ему ногу. У кота красивые ступни, ровные и аккуратные, и Хосок осторожно натягивает цветастую ткань. Кот наблюдает за ним с искренним любопытством, а потом вдруг так довольно и благодарно муркает. - Теперь тебе будет тепло. Иди за стол, давай привыкать к маленьким правилам нашего дома, хорошо? Хосок не отдаёт себе отчёта в том, что говорит, он не задумывается, но для кота эта фраза значит очень много. Так много. Оглушительно много. Он садится и послушно кладёт руки на стол, ждёт, и на лице у него написано «я хороший котик, я буду очень стараться быть самым лучшим котиком». - Умница, киса-кисонька, - Хосок предлагает коту всё подряд, и тот ест, словно и вовсе не наедаясь. – Смотри, что у меня есть. То, что кот без ума от молока, Хосок уже понимает, и сейчас решает побаловать ещё немного. Он садится рядом, и открывает пакет жирных сливок. У котёнка шерстка на хвосте встаёт дыбом, когда он чувствует новый запах, и ушки начинают дрожать, а зрачки разлетаются на всю радужку. Хосок дёргает упаковку, и несколько капель проливаются на его пальцы. А уже через миг котёнок берёт человека за запястье и медленно обхватывает губами его пальцы, слизывая вкусняшку. Хосок как-то забывает, как дышать. - О, киса… давай, я налью… о, киса… Киса пьёт сливки и даже не мурчит почти, только делается горячее, так ему вкусно, так хорошо. - Я понял, - говорит Хосок, отгоняя неуместные ощущения, и уже смелее гладит между ушек по влажным волосам, - сливки, это у нас любимое. Сегодня ты заслужил, так что наслаждайся. Кот наслаждается, ещё как наслаждается, а потом широко и сладко зевает. - Только не ложись больше на пол, хорошо? Пошли, я покажу тебе, как ты теперь будешь спать. Кот сворачивается клубочком на диване, положив голову человеку на колени и обхватив руками его руку, ту, что он поцарапал в ванной. Три царапины не слишком глубокие, но всё равно коту стыдно, и он трогает их шершавеньким розовым язычком, зализывает, чтобы не болело. Да так и засыпает. Хосок смотрит на него и боится дышать, боится дышать, боится дышать.