мяу-кисс-ми

Кто же знал, что без кота вовсе не получится спать? Даже глаза не закрыть толком, не пролежать в одной позе хотя бы пару минут. Первые три ночи Хосок оправдывает себя чувством вины и беспокойства за котёнка. Это ничуть не помогает, снотворное тоже. Хосок включает телек погромче, и не выключает его до самого утра, потому что тишина буквально сводит с ума. Словно от сердца кусок оторвали. Точнее – оторвал сам себе, идиот. На четвёртый день он решается написать письмо в приют, заваливает администрацию вопросами о том, как там его кот-коток. И хочет получить ответ поскорей, и боится. Любого варианта. И того, что ему плохо там, маленькому, и того, что хорошо, и того, что ему всё равно совершенно. Там же кормят, хорошо кормят, он сам просматривал меню, уточнял, чем лучше баловать котёнка, а значит, тот легко может забыть о беспокойстве, всё ещё безостановочно голодный. Ответ приходит только утром, короткий и безжалостный. «Плачет, но это временно, скоро привыкнет. Теперь это не ваша забота, господин Чон.» Теперь это не его забота. Не его дело, что невероятной красоты котёнок плачет там, просто потому. Что человек ему достался – слабак и трус. Спать толком не получается, коэффициент полезного действия на работе стремится к отрицательной отметке, и приходится согласиться на больничный (генеральный явно к Хосоку не ровно дышит). Все мысли, все до единой, занимает кот. Хосок вспоминает по, тысячному кругу, как увидел это перепуганное до полусмерти существо впервые, как уговаривал, как болел укус, как щипало царапины, как тянуло на сердце от жалости невыносимой. Вспоминает бесконечность маленьких, словно бы не значительных, умиротворяющих звуков, которые издавал котёнок. Мурчание, треск рыбёшки на зубах, тихий треск диванной обивки под коготками, сонное дыхание, мягкие, почти неслышные шаги, зевки и коротенькие «мяу». Теперь в квартире одуряюще тихо, и Чон Хосок, проклиная всё (себя) на свете, готов биться головой о стену, лишь бы не слышать этой тишины. К исходу второй недели без кота Хосок слишком ясно понимает, что до безумия ему осталось каких-то треть шага. Голова постоянно болит, от кофе тошнит, от тишины бросает в дрожь, но любые звуки раздражают. - Приведи, - просит Хосок в пятницу вечером, когда его буквально выпирает из офиса пожилой охранник, намеренный закрыть все помещения, - ко мне свою девушку, братиш. С меня вино и сахар, я помню про сахар, и мясо, и всё, что пожелаешь. Намджун не дурак пошутить, когда не стоит, а значит – дурак дурацкий иногда, но он же лучший друг, и американский отпуск из него ещё не совсем выветрился. Поэтому он не шутит, а серьёзно прикидывает, как срочно отменить планы на вечер. - Совсем тебе, что ли, паршиво? – интересуется он, хотя, если уж на чистоту, ответ очевиден: Хосок всегда справляется сам со своими загонами, коих у него, как у любого нормального человека, пруд пруди, но вот когда совсем край – ему нужна Юнги, тихая малышка Юнги, которая умеет, ни слова не произнося, вылечивать людей. Намджун обладает таким сокровищем. - Совсем. - С котёнком что-то случилось? Хосок только неопределённо вздыхает, и Намджун решает, что Юнги с расспросами справится лучше, она девочка мудрая, и фигни не ляпнет, как он бы мог. - Мы через час приедем. Юнги заходит в квартиру и молчит, не смотрит, не спрашивает, просто хмурится. Долго хмурится, пока Намджун снимает с неё куртку, снимает с её ног кроссовки, и сам отправляется на кухню. Он чувствует себя в этой квартире, как дома, и от этого Хосоку как-то непонятно хорошо. - Где кот? – спрашивает Юнги, и медленно поднимает на Хосока тяжёлый взгляд чёрных-чёрных, словно ведьмовских, глаз. – Не говори мне, что ты всё же оказался таким уродом. Каким «таким», Хосок не знает, но Юнги всегда была странная, и он не удивится уже, наверное, ничему пусть она даже видит вещие сны, или сканирует его голову прямо сейчас. - Он в самом лучшем приюте в го… Хосок не договаривает, потому что под намджуново «какую бутылку открывать?» он получает такую оглушительную пощёчину, что в глазах вспыхивают звёздочки. Юнги маленькая, и ладошки у неё маленькие, а силы в ударе оказалось столько, словно Хосок её родного сына только что в ледяной реке утопил. Впрочем, это всё заслужено, конечно. - Он отдал кота, - говорит Юнги замершему в дверях кухни Намджуну, - поэтому я ударила его по щеке. - Куда отдал? - В приют, - повторяет Хосок, а потом, сидя на том месте, где обычно устраивался котёнок, подробно и эмоционально пытается объяснить, что именно сподвигло его на этот ужасный, по сути, поступок. - Если бы ты знал, - говорит Юнги, уже не зло, а просто очень грустно, - если бы ты знал, как хрупко кошачье сердце. Он думал, что ты его, а ты взял, и предал. Спросить, откуда это всё известно самой Юнги не решается ни один, ни второй. А потом Юнги, безостановочно грызущая сахарки, рассказывает многое. Кот так устроен, что чем больше горя в его жизни, тем быстрее он сгорает: уличный два-три года протянет. А вот любимый, сытый, обласканный кот может и всю человеческую жизнь прожить, и не постареть даже толком. Хосоку делается как-то совсем скверно, когда он понимает, что стал практически убийцей. Всё это как-то за гранью его понимания. Ещё Юнги говорит, что всё это враньё про то, что кот не привязывается. У него, у кота, связь со своим человеком, быть может, куда прочнее, чем все прочие связи. И что не бывает двух людей у кота, и что «хозяин» - самое заветное слово для любого хвостатого. - Кажется, ты был прав, - тихо говорит Намджун, наверное, имея в виду слова Хосока о том, что Юнги слишком похожа на кошку. – Юнги! Ты будешь жить долго-долго, обещаю! - Я знаю, - отмахивается она, и смотрит на Хосока своими чернющими глазами, в упор. – Ты должен его спасти. Потому что из-за тебя он будет думать, что все-все врут. Я обманула его, хотя верила в тебя, Хосок. А ты оказался тряпкой, и предал ребёнка. Намджун тихо шепчет «она знает», и делает из этого какие-то выводы, но Хосок, так-то, не слышит, только кивает. Потому что всё становится слишком очевидно и ясно: с работой он разберётся, а котик привыкнет, его, в конце концов, можно научить читать, или рисовать, или вышивать крестиком, – да чему угодно, чтобы коротал время! И ничего больше не имеет значения. Если уж на чистоту. Лишь бы кот вернулся. Хосок беззастенчиво пользуется хорошим к себе отношением, и просит отгул за свой счёт. И, с самого утра, собранный и напряжённый, он едет в приют. Приходится подождать, потому что приём посетителей начинается только в десять. Хосок нервничает настолько, что думает, не вспомнить ли свою юношескую и давно забытую привычку курить. Останавливает только глупая мысль о том, что коту не понравится запах. Можно подумать, весь остальной Хосок теперь ему нравится. - О, господин Чон… - администратор улыбается дежурной стеклянной улыбкой, за которой отчётливо видна неприязнь. – Что-то случилось? Я же говорил, что вам лучше не… Хосок вдруг думает, как много всего произошло, а он так и не сказал котёнку, как его зовут. Просто «кот» и просто «человек», словно между ними ничего личного. - Я хочу забрать своего кота. – Твёрдо говорит он, и даже кивает, подтверждая свою уверенность. - А вы уверены, что он этого хочет? Хосок чуть было не отвечает «Юнги считает, что он захочет», но вовремя прикусывает язык, и просто кивает. - К тому же, - мужчина за стойкой ресепшен смотрит строго, - он не ваш кот. Или вы не знакомы с правилами? Хосок никаких правил не знает, но, в целом, это не важно, он сделает всё, что нужно. - Его планируют забрать через два дня, - Хосок слышит это, и холодеет. – Как вы и просили – проверенный, хороший человек. Так что… - Просто позовите его, - просит Хосок, и расправляет плечи, - пусть он сам решит. - Вы ничего не слышите, да? Он очень тяжело переживал, и я настаиваю… - Мяу? Хосок оборачивается в одно мгновение, и видит его. Такого же тощего, как раньше, словно за эти дни он толком ничего не ел, такого же глазастого, и невыносимо грустного. - Киса? Хосок чувствует, как сердце начинает колотиться где-то в районе горла, когда он делает пару осторожных шагов навстречу коту. - Котёнок… Кот смотрит, склонив голову на бок, и в глазах его – обычных, карих, без единой искорки счастливого изумрудного – ничего, кроме пустоты. Пустоты. Хосок кусает губу, не зная, с чего начать, что сказать, как оправдаться. Как быть понятным и максимально искренним. И решает в итоге, что нужно прямо. - Кот, прости меня? Я совершил ужасную ошибку, когда отдал тебя. Нет, что-то мелькает в кукольных глазищах, что-то болезненное очень. Но котик быстро справляется. Ушками дёргает, ведёт гибким хвостом, только рукава незнакомой полосатой кофты натягивает до самых кончиков пальцев – нервничает. Нервничает, но слушает, всем собой, это очень видно. И Хосок пробует ещё раз: - Котёнок, пожалуйста. Дай мне всего один шанс, я не оплошаю. Я буду стараться изо всех сил, но я буду хорошим человеком для самой-самой лучшей кисы в мире. Кот весь напружинивается, и – Хосок знает – горячеет, и словно даже хочет, хочет согласиться, но страх перед новым предательством не даёт. - Пожалуйста… Котёнок слушает ещё внимательнее, и дышит тяжело, и делает крохотный осторожный шаг вперёд. - Кот, они хотят отдать тебя другому человеку… и, наверное, он будет лучше и честнее меня. Но я не смогу без тебя. Ты мне очень нужен, кот. Без тебя дома так паршиво, ты бы знал… Поехали домой? Кот вдруг прищуривает глаза, замерев, а потом скрещивает руки на груди, и говорит тихо, но твёрдо, прямо в глаза: - У меня нет дома. У Хосока сердце с оглушительным звоном падает из груди. Потому что кот оправданно не верит, потому что голос у него низкий и бархатный, невероятный голос. - Ты… ты умеешь разговаривать… - Умею. - Котёнок, у тебя есть дом, есть. Помнишь? Две комнаты, кухня, диван, подоконник в гостиной… Тебя там ужасно не хватает. - Ты мне не хозяин, - вдруг так резко, грубо обрывает кот, и смотрит так, словно вот-вот заплачет, словно больше не плачет, словно зарёкся, а сейчас слёзы сами. - Я… - Ты не хозяин. Кот разворачивается и убегает вверх по лестнице, туда, куда чужим входа нет и не может быть. Хосок теперь вот такой коту чужой. - Оставьте вы его в покое, - просит администратор, - дайте ему спокойно жить. Хосок отрицательно мотает головой, и решительно выходит из приюта. Он снова принимается штудировать сеть, делает, наверное, добрую сотню звонков, ищет наилучший вариант. А потом сам, напрямую, звонит Юнги, и просит у неё совета. Кошка она там, или нет, а точно знает, что нужно обиженному малышу. А на следующий день он приходит снова, но его не хотят впускать даже на порог. Какая-то скверная мелодрама выходит! Хосок сердится, но достаёт из сумки только что составленные у юриста бумаги. - Забираю я его, забираю. Мой это кот, ему нужно домой. Человеку из приюта приходится впустить Хосока, раз уж тот с бумагами, но всё это кажется ему скверной затеей. - Я всё ещё не уверен, что он хочет к вам. - Так позовите. - Хватит над ним издеваться. Это приют, а не пыточная! - В последний раз, - просит Хосок, - я спрошу у него в последний раз и, клянусь, что не приду больше, если он откажет. Мужчина хмурится, но закон – есть закон, и он нехотя передаёт распоряжение позвать котёнка в одну из гостиных. Хосока проводят туда же, и он отчаянно хочет попросить стакан виски. Потому что руки дрожат от волнения. Кот заходит и останавливается в дверях, когда видит подрывающегося к нему человека. - Кот. Нам пора домой. Кот молчит, только прислоняется плечом к косяку, и смотрит грустно. Молчит опять, прячет свой бархатистый голос. Бумагами кота не убедишь, это понятно, бумаги – для людей. Поэтому Хосок достаёт из сумки аккуратный чёрный ошейник, мягкий кожаный ошейник с круглым жетоном. Юнги говорила, что для кота ошейник равносилен обручальному кольцу. Хосок ошейник расстёгивает и протягивает коту, мол, вот, это тебе, я хочу быть твоим хозяином. - Я должен дать тебе имя, - говорит он, проглатывая окончания. – Нам пора домой, Техёни. Слышишь, домой? Кот забывает дышать, забывает дышать, забывает дышать, и глаза у него чёрные-чёрные, без единой изумрудной искорки.