Расклад

1. В Колодце Вендриенов было шумно — война чувствовалась повсюду. Втоптанная в грязь трава пожухла и пожелтела, под ногами то и дело оказывались рваные тряпицы и бронзовые пряжки, осколки разбитых склянок и изломанные древки стрел. Ветер доносил то запах мертвечины, то, меняясь, — сладковатый дым костров. Вершитель устал. Нарыв на стоптанной ноге не заживал который день и отдавался ноющей болью вверх, по голени и бедру, сводил икру. От духоты кружилась голова. Он понимал, что это мелочи. Он привык терпеть гораздо более серьезные раны. У него не хватало трех пальцев на правой ноге, двух на левой руке, лучевая кость срослась неправильно, а на теле едва ли нашлось бы место, не украшенное шрамами и ожогами. И сейчас на нем лежала серьезная ответственность. Эдикт Кайрос, что гласил: «Сделай или умри». В этом не было ничего нового. Физическое доказательство этого бремени оттягивало сумку. Однако все, о чем он мог думать, — об этом чертовом гнойнике, застойной тянущей боли, похожей на зубную. Похожей на его жизнь. Когда он устало предложил первому же встреченному Клятвопреступнику разойтись миром, Фуга, девица, приставленная к нему Нератом как персональный поводырь и цепной пес (хотя, какой пес, так, шавка), странно посмотрела на него: — Похоже, ты не вполне понимаешь, зачем мы здесь, Вершитель? Не дожидаясь ответа, она обнажила клинки и показала, как должно поступать. И это ему, заслужившему свое имя и недолгую свободу потом и кровью. Чужой кровью. Дрянная девчонка, что она вообще об этом знает? Играет жизнями, как куклами, только вот сама – такая же игрушка в чужих руках. И что они все так рвутся умереть раньше времени? И все же Фуга была права. Он не понимал. Он знал наизусть слова Эдикта, что должен был сорваться с его языка, знал свой долг, вбитый в голову размеренным голосом Адъюдикатора Тунона, как молотом, знал, что иначе их всех: Опальных, Алый Хор, Клятвопреступников и даже его самого, ждет смерть, и все равно не понимал. Какой смысл? Какой смысл спасать калеченного инвалида, не способного функционировать самостоятельно, когда его можно просто и без затей убить, избавив таким образом от мук? А они все, без сомнения, были инвалидами. Глупые, недалекие Опальные, заглядывающие в рот своему драгоценному Грейвену Аше. Крепкий мужик, сильный. Жаль, дерется он лишь ради драки. Бесцельно. Впрочем, Вершитель понимал его лучше прочих Архонтов: Грейвен Аше был таким же заложником Арены с непрекращающимися битвами, как и он сам. Только Арена была размером побольше, равно как и ответственность. Тяжело это, должно быть: чувствовать смерть каждого своего воина. Да и не воина даже, члена семьи. Он не мог сказать наверняка, каково это. Лица матери и брата в его памяти давно смылись разъедающим потоком пота и соленой кровью, затекающей в рот, в нос, их тихие мягкие голоса тонули в криках безликой толпы и безликих же противников, звоне клинков и глухом хрусте ломаных костей. Поначалу Вершитель, проглотив обиду, соскучившись, утешал себя тем, что его семья хотя бы в безопасности, а потом бросил вспоминать вовсе. А Грейвен Аше не забывал ни на секунду. Так что да, он был мужественным человеком, ни дать, ни взять – драгоценным, и Вершитель уважал его. Только вот драгоценность эта была в уродливой оправе на уродливой же правой руке. Да и сама армия Опальных… Какая ирония: Вершитель всегда мечтал о свободе, но никогда не имел ее, а эти северяне сами покорно шли под пурпурный стяг и склоняли головы, как болванчики, лишь бы кто-то решил все за них. Они прикрывались понятиями чести и благородства, а на деле просто-напросто боялись свободы и не знали, что с ней делать. Вверить заботу о своей жизни и ее смысле в чужие руки – это ли благородство? Алый Хор — еще хуже — армия ублюдков под предводительством Главного Ублюдка. Каждый в ней гордился тем, какая он отборнейшая мразь, и при случае рвался рассказать свою историю становления. Поначалу, когда Вершитель знал о хористах лишь по слухам, он думал, что Голоса Нерата делают великое дело: дают каждому второй шанс. Освободиться, начать все сначала — настоящая мечта. Вершитель засыпал и видел себя в алом — не от крови, от ткани. Судьба распорядилась иначе. Сначала он бездумно глядел на дюжину трупов на песках у своих ног, потом на нетвердых ногах шагал навстречу долгожданной свободе, потом, почти сразу, стал учеником Тунона. Вершитель не хотел, но побоялся тогда за свою жизнь, а едва ли отказ на столь щедрое предложение закончился бы чем-то иным, нежели смертью. За годы завоевания Вершитель, крепко сбитый, с грубым крестьянским лицом и покрытый гордыми боевыми отметинами, не раз сидел у костров обеих армий, и везде его принимали как своего. Говорил он скупыми отрывистыми фразами; больше молчал да слушал. Наслушался. О том, как за второй шанс расплачиваются решившиеся вступить в Алый Хор, думать было тошно. Тогда, впервые за многие годы, Вершитель отчетливо вспомнил свою мать и брата. Они стояли в его мыслях, как живые, и еще долго пронзительно кричали, пока он срезал с них кожу, лоскут за лоскутом. Тогда его покрыла холодная испарина, а гладиаторская арена показалась не таким уж и плохим местом. В Алом Хоре выживает сильнейший, и каждому дается второй шанс. Но во имя чего и какой ценой? Думал Вершитель и об армии южан, — Клятвопреступниках. Погрязшие в мелких дрязгах эгоисты несомненно заслуживали той судьбы, что получили, коль даже общая беда не сумела их сплотить. Надо же быть такими слепыми, не уметь видеть дальше своего носа? И вот, взбрыкнули в неподходящий момент. Всем понятно: это лишь последние трепыхания в смертельной агонии. Лишь вопрос времени. Времени, которого теперь не было. И даже сейчас, когда уже позднее, чем они думают, сейчас, когда у них есть последний шанс и все поставлено на кон, Клятвопреступники так и не сумели найти ни общего языка, ни сильного лидера. Вершителю не было жалко повстанцев, и все же он никогда не хотел лишних смертей. Даже объявляя Эдикт Бурь, он помедлил и дал возможность местным спастись. Зря, наверное. Как любила говаривать мадам, продавшая Вершителя на Арену: «От добра добра не ищут». Она же донесла до Вершителя, тогда еще мальчишки, не сумевшего сдержать слез страха и умолявшего оставить его с семьей («потому что это нечестно!») еще одну ценную мысль: — Жизнь вообще несправедлива. Это было очень метко. Жизнь никогда не была справедливой. Никогда и ни с кем. Одним она отводила шелка и меха, и мягкие женские груди под не знавшей труда ладонью, и лучшие вина Севера, если на Севере таковые вообще водились, конечно. Всего этого Вершитель не знал, и кислое вино, что прихватил из спонтанного любопытства, выдвигаясь из Города-Бастарда, было первым в его жизни. Вершитель знал только выгребные ямы да тесные комнатушки, которые делил на задворках арены сначала с друзьями, а после, когда друзей пришлось убить на той же Арене, с постоянно сменяющими друг друга незнакомцами. Еще Вершитель отлично знал, какой алой бывает кровь на обжигающем песке, а небо – невыносимо синим перед последним рывком. «Сделай или умри» — повторял в такие минуты как заклятие про себя Вершитель, и неизменно выбирал первое. 2. Разговор с Архонтами не дал никакого результата. Голоса Нерата по-прежнему вел себя как Главный Ублюдок, а Грейвен Аше — как Грейвен Аше. Сплошное пустословие. Мелкие дрязги. Вершитель неожиданно для себя подумал — а ведь они ничем не лучше Клятвопреступников. После этого слушать их спор стало совсем тоскливо. — Вы закончили? Мне надо зачитать вам Эдикт, — вклинился он в паузу, когда Аше набирал побольше воздуха в грудь, чтобы громогласно разразиться ответными оскорблениями в адрес Голосов Нерата. Архонт Войны застыл с открытым ртом. На контрасте с его массивной фигурой, мощным лицом с пронзительным тяжелым взглядом и извечной уверенностью, такая искренняя растерянность смотрелась нелепо и даже мило. Да и Архонт Тайн, любивший, бывало, когда ему дерзят, не разразился своим высоким пронзительным смехом. Хоть в одном оба сошлись: смотрели на Вершителя так, словно это он, а не Клятвопреступники, и есть их главный противник. Вершитель усмехнулся и распечатал Эдикт. Шатер залился ярким светом. Услышав, к чему призывает Кайрос, Архонты не перестали лаяться, но хотя бы перешли к обсуждению стратегии. Когда Голоса покинули шатер, Вершитель поспешил выйти следом, но его окликнул Аше. Метнул гневный взгляд и заговорил, явно с трудом пересиливая себя и стараясь быть вежливым: — Странное дело, Вершитель. Когда дело касается Клятвопреступников, ты медлишь с исполнением своих обязанностей и позволяешь им сбежать, зато когда дело касается твоих сородичей, зачитываешь Эдикт безжалостно и без промедления. Если бы так поступал кто-то другой, не счел бы ты такое поведение изменой? Вершитель равнодушно посмотрел в ответ. Ему было плевать, что думает Аше; сам он думал лишь о своей больной ноге. Он поклонился, прижав руку к груди — так, словно не слышал обвинения, — и, наконец, вышел. Изменник или нет, но смысл собственных действий все больше ускользал от него. Так многое нужно еще сделать ему ради этих людей, но Вершитель устал, и привычная мантра «сделай или умри» не помогала. 3. Фуга всегда сражалась страстно, и убивала с каким-то извращенным наслаждением. Она буквально пританцовывала и радовалась, как дитя, когда удавалось нанести рубленную рану с оттягом, вслед за которой вываливались кишки. Барик бился уверенно, уходя в глухую оборону и не пропуская врага в тыл, и не удерживался от приглушенных возгласов при удачных выпадах. Даже Лантри был рад при случае пустить в ход свое перо. Вершитель загубил за свою жизнь немало жизней чужих, но это никогда не доставляло ему удовольствия. Разочарования, впрочем, тоже. Казалось, с какого-то момента он попросту разучился чувствовать, и убивал отстраненно, не глядя в лицо противнику. Словно бы чужими руками. И сейчас Вершитель безмолвно наблюдал со стороны за резней, где все были против всех. Если Опальным и Хору наплевать настолько, что они отказываются работать вместе даже в решающей битве, то ему тем более. Вершитель понимал, что таким решением в своем извечном «сделай или умри» выбрал второе, но был удивительно спокоен. Дышалось легко, и даже нога будто перестала ныть. Он никогда не жил своей жизнью, никогда не был свободен. Он был функцией. Безвольной куклой. Теми самыми чужими руками. Но этот последний час он проживет для себя. Если Тунон вместе со своей Кайрос и увидели что-то в нем, когда решили взять на обучение, то они ошиблись. Настал День Мечей. Вершитель лежал на земле. Песок, пропитанный алой кровью, был обжигающим, а небо — в последний раз — невыносимо синим. Не от солнца, от яркой вспышки Эдикта, залившей всю долину. Теперь он будет свободен.