Подарок

Девчонка лежала у себя на кровати, зарывшись с головой в одеяло. Непонятно было на самом деле: спит она или притворяется. Впрочем, Бартемиуса Крауча не волновала такая мелочь, как потревоженный сон пленной служанки. Спать одному в постели, оставшись один на один с кошмарами, было невыносимо. Он пробовал последний год, до взятия Хогвартса, когда вернулся домой после второй отсидки в Азкабане в место, условно называемое домом. Сложно называть домом место, где с тобой обращаются как с заключенным. Проклятый Фадж, расцелуй его дементоры! Если бы в самый критический момент мерзкий маглолюб-старикан Дамблдор не решил проверить пленника, распрощался бы Барти с душой. Теперь к нему каждую ночь приходил дракклов дементор. Жуткая тварь, которая медленно приближалась к нему, тянула мерзкие, изуродованные струпьями руки к кричавшему от ужаса узнику. И не было возможности спрятаться, убежать, хоть как-то защитить себя. Палочку-то эти свиньи вонючие отобрали. Если бы он только мог создавать патронуса… Но нет. Вызвать патронуса никто из Пожирателей не способен. Зато дементоров способна отгонять Гермиона, удалить кошмарных существ из его сна, заставляя проснуться осторожными прикосновениями к плечу, робко шепча: — Все хорошо, сэр. Все в порядке, сэр. И он в очередной раз верит. Да, именно, все хорошо, когда рядом лежит аппетитная грязнокровка, готовая согреть его своим телом. Молодой Крауч, да, именно, как ни странно, все еще молодой мужчина, (Азкабан не добавляет юности) жадно целует ее, проникает языком ей в рот, залезает руками под кружевную батистовую сорочку, гладя плоский девичий живот, каждый раз вздыхая с облегчением — жив. Но сейчас девушка спит или делает вид, что спит. Не суть, главное — не ревет. Конечно, Краучу не впервой видеть слезы пленницы. Его одними слезами уже не разжалобишь. Если вообще можно разжалобить человека, успевшего за неполные тридцать пять лет отсидеть два раза в Азкабане. Бартемиус сел на краешек кровати, осторожно, стараясь не разбудить служанку. Гермиона слабо всхлипнула, но вроде не проснулась, по крайней мере, не открыла глаза. Можно было бы не деликатничать, просто стянуть с нее одеяло, толкнуть в бок или громко гаркнуть «Подъем». В конце концов, кто здесь хозяин? Но видеть зареванную симпатичную мордашку ему не хочется. Девчонка, похоже, недавно оплакивала мамашу Уизли. Возможно, билась в истерике, рыдала, кусала в бессилии губы. Будь это кто-то другой, например, кто-нибудь из Ордена Феникса, младший Крауч бы непременно позлорадствовал, словом или заклинанием заставив боль усилиться. Разве может быть что-то приятнее бьющегося в агонии врага? Но издеваться над рабыней? Это даже не смешно. Совсем другое дело сломать какого-нибудь аврора — противника новой власти, заставить под пытками его рассказать, где скрываются другие мятежники, схватить за волосы на макушке, грубо потянуть, заставляя смотреть в глаза и наслаждаясь сладким ужасом поверженного противника. Особенно приятно вытрясать информацию, когда аврор — девка. Очередная грязнокровка или полукровка, совсем недавно ставшая мракоборцем, по глупости не способная понять, кому бросила вызов. А ошибку, ставшую фатальной, исправить уже не дадут. Раньше надо было думать. К тому же, разве победитель виноват, если он решит немного поразвлечься с побежденным? Тем более, когда побежденного нужно сломить любой ценой, чтобы выпытать ценную информацию. Определенно, виновата проигравшая сторона, раз проиграла. Победителей не судят. Вот только ломать нужно с умом. Никогда не нужно ломать волю того, кто уже сломлен. Волю рабов, например. В противном случае любого слугу можно до сумасшествия довести или же до самоубийства. Свихнувшийся слуга бесполезен, хуже того, он может быть опасен для господина. Нужно знать норму, черту, когда пора прекратить издевательства. Бартемиус норму знал, а потому над своей служанкой без причины не издевался. Нет, поначалу, конечно, издевательства были. Особенно, в первые дни, когда ему удалось дорваться до юного, как оказалось, никем не тронутого тела. Но здесь вмешалась физиология. При виде стройного обнаженного тела включились инстинкты, приказывающие сломать, покорить, сделать своей. Впрочем, непокорную гриффиндорку нужно было укротить, чтобы обошлось без наиболее характерных для львов сюрпризов в виде своеволия, непокорности, отказов выполнять приказы. Собственно, укрощением Крауч в эту ночь и занимался, а заодно утолял сексуальный голод. Совмещал, так сказать, приятное с полезным. Естественно, девчонка сопротивлялась. Но ее сопротивление только раззадоривало, как раззадоривают обычно кошку слабые попытки мыши освободиться из смертоносных когтей. Барти кусал нежную кожу плачущей подружки Поттера, грубо мял грудь, гладил спину, бедра, больно щипался, оставляя синяки, не забывая, впрочем, про поцелуи. Поцелуи, правда, больше напоминали укусы и совсем не походили на нежные ласки. Но разъяренный неповиновением жертвы победитель не ставил себе цели доставить удовольствие партнерше, которая, к слову, отчаянно сопротивлялась, пиналась, выкрикивала оскорбительные слова. Но, в конце концов, физически слабая девчонка выдохлась, позволив будущему хозяину подчинить себя. Это была его победа. Он победил и не намеревался щадить плачущую противницу. — Сэр, — девушка проснулась, испуганно посмотрела на своего хозяина робкими карими глазами. — Вы не пируете? Я вот вздремнула немного. Вы могли бы меня разбудить, если бы Вам что-то понадобилось. — Все хорошо, — поспешил успокоить невольницу мужчина. — А тут холодно. Не люблю эту комнату. Здесь меня порой запирал отец, когда, по его мнению, я вел себя с ним недостаточно почтительно. Теперь здесь живешь ты. Забавно, первое время я даже не знал, куда тебя деть. Впрочем, не на кухне же тебе жить. Тут хотя бы кровать есть. — Вам нравится? — Что именно? — не понял он. Гермиона поежилась, поплотнее укуталась в одеяло. — Каждый день умирают люди, — произнесла девушка с тоской в голосе. — Мои друзья, знакомые, одногруппники. Отцы хоронят сыновей, брат убивает брата, родители и дети становятся врагами. Так невыносимо жить. Невозможно. А Молли Уизли была мне второй матерью. Она не заслужила такой участи. Никто не заслужил. Пленница всхлипнула, стерла ладонью пару мелких слезинок, некоторое время помолчала, набираясь решимости, а потом вдруг выпалила: — Почему вы не убили тогда, сэр, во время битвы за Хогвартс? Барти помедлил с ответом. В самом деле, почему? Уж точно не из-за внезапно вспыхнувшей симпатии. Гриффиндорка-то сильно изменилась, похорошела, в ее фигуре появились приятные глазу округлости, не то что три года назад. Впрочем, лже-Муди не заглядывался особо на студенточек. Во-первых, его главной целью было доставить проклятого мальчишку Поттера Повелителю, во-вторых, старый экс-мракоборец точно не был педофилом, чтобы флиртовать с несовершеннолетними, противно хихикающими дурындами, воображающими себя длинноногими моделями с обложки журнала «Ведьмополитен». К тому же, в самом разгаре битвы темный маг не соображал ничего толком. Его поглотила битва. Все лица смазались, окружающие звуки звучали где-то в стороне, уши будто ватой заложило. — Не знаю, — признался он. — Можешь считать, что я оказался сражен твоей красотой. Хотя единственное, что мне тогда удалось разглядеть — это твоя кудрявая, вечно лохматая макушка. — Скажите… Невольница снова замолчала, потом робко посмотрела ему в глаза: — Джинни Уизли тоже в плену или ее уже убили? — Жива твоя подружка, — обнадежил Крауч свою служанку. — В бегах или сражается, одному Мордреду известно. Рыжий, дружок твой, тоже жив. По крайней мере, не в плену у наших. Впрочем, может, уже сдох давно… Хотя. Если у этого кретина хватит глупости попасться мне в битве, жить Уизли будет совсем недолго. И смерть будет для него милостью, иначе даже мне будет жаль мальчишку, если до него доберется Белла. — Теперь иди сюда, — приказал волшебник своей наложнице. — Общаться весь вечер с тупым, как флоббер-червь, Кэрроу так себе удовольствие. Эту ночь можно попытаться спасти, а нам всем не помешает немного тепла. Естественно, пленница подчинилась. А что ей еще оставалось делать? Гермиона оставалась в ночной рубашке, стянуть которую ему не составило особого труда. Барти с жадностью прижался губами к ложбинке между двумя маленькими девичьими грудями, пока девушка нежно трогала его волосы, гладила их, осторожно расчесывала пальцами пряди. Он кусал ее кожу, яростно целовал шею, плечи, губы. Поцелуи становились все настойчивее, пока рука служанки не потянулась к пряжке ремня. Молодой Пожиратель отбросил небрежно в угол брюки, все равно не помнутся, или даже если помнутся — есть подходящие заклинания, ну, или слуги. Он уложил послушную невольницу на кровать, встал сбоку, запрокинул ноги девчонки себе на плечи. Оскалился, услышав болезненный вскрик при проникновении, и не сдержал стон, слишком приятно было чувствовать, как мышцы влагалища обхватили его орган. — Я рад… что пощадил тебя, — признался маг, тяжело дыша. — В Азкабане… мне не хватало… женской ласки. Он качнул бедрами, стараясь войти на максимально возможную длину, откинул в экстазе голову, прижимая к себе стройное тело девушки. «Tu eres mi disfrute»*, — прошептал Бартемиус.