Змеи и заклинатели

      Рей, кажется, уже с минуту не может найти в себе смелости перешагнуть порог лингафона. Кабинет с тремя десятками компьютеров, тремя десятками пар увесистых наушников с гарнитурой, и креслами на колёсиках, безжизненно пустой кабинет, — наполненный ожиданием. Учитель наверняка заждался, — ну и чего она так боится? И кто сказал, что Рей боится? Что за бредни?       Она не боится. Она занималась весь вечер и готовилась даже тщательнее, чем обычно, пусть это и не особо требовалось, — Рей уверена, что и так бы сдала злополучный диктант. Диктант, за который ругала мать и который совершенно не показывал её настоящего знания французского.       Рей вытирает влажные руки о бёдра в синем дениме джинс и толкает белую дверь от себя, опустив цокнувшую защёлкой ручку. Что там мистер Соло делает, — читает пособия? Кофе пьёт из высокого стакана? Уткнулся в телефон?       Он стоит у стола в первом ряду и смотрит внимательным взглядом сквозь поблёскивающие стёкла очков в книжку. Рядом с его руками жёлтые и истончившиеся от времени страницы кажутся настолько тонкими, — почти прозрачными. С ветхого мягкого переплёта тёмными глазками сверкает великий Уильям Шекспир, — опять? — Здравствуйте, — Рей напускает твёрдости в голос. В предыдущую их встречу один на один неплохо получилось. — Здравствуйте, — чёрный взгляд поднимается со страниц на неё, — мисс Мун.       Он работает здесь от силы неделю, — даже меньше, — в школе, в которой почти сотня девятиклассников, — и помнит её имя. Впрочем, в прошлый раз это удивило её чуточку больше. — Как день? — неожиданно интересуется он, вгоняя Рей в ступор.       Почему он спрашивает? Зачем? И что ответить? — Эм, нормально, — выдавливает она, — спасибо. — Если Вы устали, можете прийти в другой раз. Или подберём текст покороче и закончим с этим.       Он, что, избавиться от Рей хочет? Похоже на то. И, если честно, мысль здравая, — плохой результат контрольной висит мёртвым грузом на шее и повиснет в табеле, если его поскорее не исправить. — Не устала.       Не слишком-то она и честна, — но если Соло спешит от неё отделаться, то и она — тоже. — У Вас вид какой-то утомлённый. Всё в порядке? — учитель наклоняет голову и смотрит чуть искоса.       Этот взгляд будто пронзает насквозь, — он всё же слишком проницательный. — Всё в порядке, — повторяет Рей за ним, — мистер Соло.       Он глядит на неё ещё миг, и чёрный взгляд возвращается в книгу. — Хорошо, — приговаривает Соло, — садитесь куда-нибудь и начнём.       Рей опускается в кресло за ближайший стол, закидывает рюкзак на колени и одним движением выуживает тетрадь и заранее остро заточенный карандаш. Пока она отделяет листок от колец, ей кажется, мистер Соло не сводит нетерпеливого взгляда, — Рей украдкой поглядывает на учителя. Тот, опираясь о стол рядом, листает старенькую книженцию, — и, скорее всего, на Рей он даже не смотрел. Ну и ладно. — Сто двадцать седьмой сонет подойдёт, — будто бы спрашивает Соло, — будьте внимательны. И о пробелах между знаками не забывайте.       Рей чувствует, как её щёки пощипывает предательская краснота, — когда это учителю сталось подкалывать студентов?       Он перекидывает ногу на ногу и вздыхает, поправляя очки, — и чего медлите, мистер Соло? Сами же хотели побыстрее закончить?       «Готовы?» Рей соглашается, и он начинает на французском:       — «Прекрасным не считался черный цвет,       Когда на свете красоту ценили       Но, видно, изменился белый свет, —       Прекрасное подделкой очернили». Соло неспешно диктует шекспировские строчки, укладывающиеся на линованный лист буквами из-под графита:       — «С тех пор как все природные цвета       Искусно подменяет цвет заёмный,       Последних прав лишилась красота,       Слывет она безродной и бездомной». Рей старается не отвлекаться на возникающие разводами краски образы в голове, — в этот раз она не поведётся. Хотя, в другой обстановке она бы послушала, будь мистер Соло чтецом на каких-нибудь Рождественских чтениях. Интересно, он таким вообще занимается? — Вы всё понимаете? — вдруг прерывается он. Конечно, она всё понимает, — даже если бы перевод не был настолько простым, она бы понимала. — Угу, — хмыкает Рей, и Соло продолжает:       — «Вот почему и волосы и взор       Возлюбленной моей чернее ночи, —       Как будто носят траурный убор       По тем, кто краской красоту порочит».       Он, кажется, описывает свою собственную черноту, — словно не случайно выбрал именно этот сонет. Или Рей сама себе накручивает? Она посматривает на учителя, — тот сосредоточенно глядит в книгу чёрными глазами, заправляет прядь чёрных волос за ухо широкими пальцами. О, Господи.       — «Но так идет им черная фата,       Что красотою стала чернота», — заканчивает он, — повторить? — Не нужно, — Рей бегло осматривает текст. Сейчас всё идеально — чисто и без единой, она уверена, ошибки.       Она, надо признаться, ещё бы послушала грамотно выверенную дикцию мистера Соло на певучем французском языке, — но чем лучше прослыть глупой, неспособной уяснить с одного раза? Это ведь не так. — Дайте взглянуть, — учитель захлопывает книжку и тянет руку.       Рей приподнимается с места, протягивая ему листок. Её кисть кажется Рей непропорционально тонкой, короткой и худющей рядом с ладонью мистера Соло, — ей-богу, и правда, медвежьей лапой. Рей следит за его удаляющейся ладонью, с тыльной стороны покрытой тёмными волосками. Она переводит взгляд на лицо Соло, застывшее в изучающем выражении.       Слишком некстати Рей вспомнился нарисованный ею портрет. Слишком необыкновенно в нём накладываются друг на друга грузность дикого зверя и грациозность резных черт древнегреческой статуи какой-нибудь. С него бы картины маслом писать и скульптуры из мрамора высекать, — он бы запросто мог стать чьей-то музой.       Слишком чёрной музой. — Неплохо, — говорит он наконец, — с Вас, я думаю, достаточно, мисс Мун. Результат на почту, как и в прошлый раз. Это Ваш е-мейл, кстати? — Нет, мамин. — Оставьте-ка лучше свой, — просит Соло, возвращая лист Рей.       «Свой так свой», — мысленно пожимает плечами она. Раз уж так, то, должно быть, это необходимо. — Минуту, — Рей достаёт из кармана телефон, чтоб подсмотреть свой ящик в приложении почты, и выскребает адрес порядком затупившимся карандашом на бумаге.       Они прощаются по-деловому строго, как и подобает учителю и студенту, — а Рей так хочется бросить что-то вроде «ещё увидимся!» или «до скорого». Хорошо, что она умеет держать рот на замке в нужный момент. Было бы очень неловко так опозориться, увидеть, как он удивлённо поднимает брови и, — как горят его глаза. Впрочем, горящая чернота глаз мистера Соло — не такое уж и неприятное зрелище.       Похоже, Рей сама попала под обаяние нового препода языков, как и сотни других учеников, болтающих о ерунде за углами коридоров и возле шкафчиков, — будто бы она не хотела. Мистер Соло отчего-то казался не таким, что ли, недосягаемым, как другие учителя, — дело в его возрасте? Он достаточно молод, хотя, например, мистер Демерон выглядел не сильно старше его, — но учитель журналистики такого ощущения не вызывал. Думается почему-то, что мистер Соло — обычный парень, который, конечно, относится к работе серьёзно и держит положенную дистанцию, только он всё же ближе к своим ученикам, чем, например, школьный психолог или даже работник столовой.       И вместе с тем, — он странный. Нескладный в своих противоположностях, которым рядом друг с другом не место, — но они всё же складываются в цельную и алогично-гармоничную мозаику. Как можно сочетать в себе столько всего?.. Один он и знает, — как-то же получается.       Оценка диктанта приходит через полчаса, когда Рей уже на полпути до дома, — и вновь одна; Роуз бегает по школе, собирая материал для газеты, Финн на футболе… Рей скучающе вынимает мобильник и открывает почту: «пять». Кто бы сомневался. Спасибо, мистер Соло.       Мать встречает её с распростёртыми объятиями прям, — довольно улыбается. Что, Соло продублировал результаты и на её е-мейл? А зачем тогда ему ящик Рей понадобился? — Ну, вот видишь, Рей, — говорит Келли, — можешь, когда хочешь. — Да, да, — отмахивается Рей, — я есть хочу. Что на обед?..       Поздним вечером, как Рей сделала всю домашку, мать просит, — очень настоятельно просит, — пробежаться по первому этажу в доме и пыль протереть. Ну, не откажешь же, — иначе слушай ворчание и бубнёж. Прихватив мягкую ворсистую и давно уж посеревшую щётку, Рей принимается за полки в гостиной, пытаясь не свернуть ненароком сувенирные тарелки. Чуть слышно бурчит телевизор, но помимо того вокруг тихо, — можно спокойно подумать о чём-то своём, пока руки заняты уборкой.       Но её полупустые раздумия рушит сдавленный хриплый голос отца, — Рей даже, кажется, вздрагивает, то ли от этого, то ли от пробежавшего сквозняка по голым ногам в одних домашних затасканных шортах. — Привет, Рей. — Привет, папа, — отвечает она, — прости, я тебя не заметила.       Гэбриэл сидит в кресле в углу, — свет экрана, транслирующего какой-то пошлый ситком, отражается в его тусклых глазах, взметнувшихся к лицу Рей откуда-то снизу.       Он продолжает смотреть на неё, пока Рей с пылевой щёткой продвигается к книжному шкафу, пробегаясь ворсом по разноцветным корешкам. — Мама сказала, ты переписала диктант на «отлично». — Да, — кивает Рей.       Обычно отец о таком с ней не разговаривал. Он вообще редко с ней говорил. Его мутно-серого цвета глаза всё ещё устремлены на Рей, — это начинает пугать. — Ты хорошая девочка, Рей, — тихо говорит Гэбриэл.       Она быстрее уносится из гостиной, взмахнув щёткой по последней поверхности, где виднелась пыль. Что это было? Рей дёргает плечами, стряхивая блеклый взгляд с себя, — безуспешно. Очень странно и непривычно слышать такое отца, который и без этого с Рей особо не общается.       Она надеется, ночью ей не приснятся кошмары, сменяясь сумбурными картинками один за другим.       Уснуть ей не удаётся долго, — и вряд ли этой ночью Рей хотя бы подремлет, на часок затерявшись в беспамятстве. Какой-то полусон сдерживает, заставляя тонуть в себе, — и Рей раз за разом выныривает из него, размыкая веки, как только воображение припудривает разум случайными образами. Серые глаза перемежаются с чёрными, — а она пристыженно осознаёт, чьи это чёрные глаза и кто так настойчиво пытается присниться. Но лучше уж мистер Соло, чем кошмары, — может, впустить его в свои сновидения на тревожной окраине реальности? О как поэтично, — мистеру Соло бы понравилось. Он же любит стихи? Чего тогда читает их на диктантах, — да ещё и так мелодически-оживлённо? Или он просто слишком хороший учитель? Или настолько в себе уверен, что не позволяет себе читать поэзию скучно? Ну, а как иначе, он же такой… блин, да о чём Рей думает?       Его глаза горели, глядя на неё, — или Рей хотелось, чтоб было так? Какой же девушке не хочется, чтоб такие глаза смотрели на неё одну и горели только от неё? Абсолютно любой, — кроме несовершеннолетней школьницы. Ей нельзя такого и думать, — он же учитель, старше Рей невесть на сколько лет, взрослый и состоявшийся; но кто, чёрт возьми, узнает? Хорошо, что люди не умеют читать мыслей, — до них бы дошло много нового о себе. И весьма интересного, — хотя, наверняка мистеру Соло наплевать на какую-то там Рей Мун вместе с её мыслями, фантазиями и мокнущими трусами.       Он чересчур запоминающийся, чтоб в принципе о нём не думать и слишком привлекательный, чтоб не думать о нём на ночь. Рей, наверное, способна думать о нём днями напролёт, едва розовея от встреч в реальности.       Воображаемый мистер Соло выметает из разума Рей все другие мысли и заботы, — и вот он один, воцаряется посреди её раздумий. Он запускает ладонь в чуть спутавшиеся чёрные локоны, заправляя их за ухо, — его волосы блестят шёлком, спускаясь волнами до шеи. Рей представляет его без очков, — так мистер Соло выглядит моложе и куда юнее, как студент Гарварда или Корнелла. Ох, лучше бы он в самом деле был бы юным студентом, — хотя, так Рей не знала бы о его существовании. Его голос звучит в голове негромким эхо, в котором она разбирает своё имя, — и нет ничего слаще этого шёпота, вожделенно-влажного, как красные пухлые губы мистера Соло, склонившегося над прижимающейся к кровати Рей. Огонь тьмы из его глаз пожирает её, обжигая голую кожу красными пятнами, дыхание жаром опускается на неё, — кажется, его даже слышно в раскалённом сознании Рей.       Пальцы мистера Соло скользят по её животу, подушечками дотрагиваются до выпирающих угловатых костей, спускаясь к бёдрам, — и вновь поднимаются вверх, забираясь под футболку. Рей вздрагивает, когда пальцы касаются её груди, — будто неожиданно, — и глотает вздох, когда водят по стремительно твердеющим соскам.       Ладони мистера Соло, — нет, не её ладони, — возвращаются к животу. Обычно Рей заниматься таким слишком стыдно, — ну, а сейчас в её фантазии это делает Бен Соло, дотрагиваясь затвердевшей кожей рук до её, кажется, раскалённого тела, — разве кто-то раскроет её обман?       Рей смущённо сводит ноги, чувствуя, как пальцы учителя проникают под ткань её белья. «Ты хорошая девочка, Рей».       Что Вы делаете, мистер Соло?