Страна подставных

      Эйвери вошел в мужскую раздевалку нью-йоркского морга, когда часы показывали двенадцать.       Он снял с себя черный свитшот, стащил джинсы и положил одежду в шкафчик, которым ему позволили пользоваться исключительно сегодня. Затем затянул пояс форменных штанов, нырнул в рубашку и взялся за прозрачные латексные перчатки.       Остановившись у зеркала, он задержал взгляд на своем лице, выражение спокойное, будто чужое, уставшее и смиренное. Даже физиономист не прочитал бы на нем триумфа.       Комната для аутопсий находилась прямо по центру длинного прямоугольного коридора.       В обе стороны от металлических дверей расходились комнаты для персонала и хранения инструментов. Вопреки стереотипам, пахло в подвале нормально, как в больнице.       Эйвери без колебаний взялся за дверную ручку и потянул на себя.       Он мимолетно подумал, что, наверное, никто и никогда до него не входил в морг в настолько приподнятом настроении.       Его оператор, мексиканец с английским именем и американским взглядом на жизнь, ставил на штатив камеру, а в углу, пытаясь слиться с темной стеной, переминался с ноги на ногу сотрудник морга. Эйвери его представили, но он даже не попытался запомнить имя, а сейчас коротко кивнул надзирателю.       Наконец, его взгляд остановился на человеческом теле, лежавшем на столе.       Мужчина без волос, бровей и даже ресниц. Кукла. Но до чего реалистичная! Эйвери попросил сделать мужчину максимально безликим, а получился жуткий труп, на который в равной степени хотелось смотреть и не смотреть. Если разрезать этот муляж, из него потечет настоящая кровь, а за слоем мышц найдется кость… Другими словами, начинка соответствовала внешнему виду.       Майкл подошел к нему сзади, без слов приподнял рубашку и зацепил за штаны радиомикрофон. Вторую его часть, петличку, оставил у воротника.       — Кажется, я готов, — сказал он Эйвери и вернулся к камере. — Осталось настроить картинку, так что прошу, пожалуйста, на исходную позицию.       Эйвери встал напротив «трупа» и поднял взгляд.       Как часто он смотрел в объектив и представлял свою аудиторию, заглядывающую в экраны смартфонов. И еще ни разу он не записывал до такой степени важное видео. Кадры, которые они снимут сегодня, наверняка останутся потомкам, войдут в хроники, а то и учебники. Лет через тридцать какому-нибудь режиссеру взбредет в голову снять фильм.       Взяв скальпель в руки, Эйвери взвесил его на глаз, осторожно коснулся острого края пальцем. Инструмент лег в руку идеально, Эйвери понравилось держать его и чувствовать, как металл медленно нагревается от его руки.       До прошлой недели он ни разу в морг не заходил, а сегодня проведет вскрытие.       Сжимая скальпель, Эйвери посмотрел на куклу. Из головы не шла мысль, что разрезать внутренности, пускай и ментально, он будет своему собственному отцу. Ну и еще нескольким десяткам вовлеченных (включая самого президента), но таковы сопутствующие потери, от которых никуда не деться.       Представлять он будет, конечно, отца. Но не ради того, чтобы отыграться на нем за двадцатилетнее пренебрежение (Эйвери оказался не нужен отец, который ранее для себя принял аналогичное решение насчет сына), — ради себя. И люди будут сомневаться в том, что видят, начнут запрещать детям смотреть этот ролик, давая им дополнительный повод украдкой найти его на ютубе. Хотя Эйвери и не трахал свинью в кадре, он надеялся, что переплюнет эффект «Черного зеркала».       — Все, можем начинать, — Майкл поднял вверх большой палец.       Его тоже не смущала обстановка и то, что они находились в морге. Но Майкл боялся зомби, и Эйвери всерьез задумался, а не спросить ли прямо сейчас и показательно у мужчины в углу о трупах, оставшихся в холодильниках у стен?       И все-таки он сдержался.       На камере зажегся красный огонек, Эйвери выждал две секунды, прежде чем начать.       — Простите, что отрываю от бесполезных и бестолковых дел, которые вы зовете своей жизнью, но… Американская демократия мертва. — Он резко и глубоко загнал в живот куклы острый скальпель, из сделанного им отверстия потекла красная жидкость. — Хотите знать причины и обстоятельства? Для этого мы проведем вскрытие. О, демократии больно не будет, не переживайте, она, как и всякий труп, уже ничего не чувствует. А вот нам с вами, верящим в американские идеалы, придется несладко.       Вытащив скальпель, Эйвери театрально выбросил его в сторону, вместо того чтобы положить в лоток с инструментами, и взял нож для надрезов в резиновой коже.       — Начнем с сердца, точнее, с того, что от него осталось.       Одним движением отделив кожу от мягких тканей, Эйвери отправил на пол и нож тоже. В его руках мелькнули ножницы, и он взялся ими разрезать ребра, как будто работал с секатором и деревьями. Патологоанатомы проводили процедуру точно так же, но, в отличие от них, Эйвери обходился без тщательности, он не вытаскивал наружу легкие, а сразу пробирался к сердцу.       Засунув руку в тело куклы, он схватил мешочек и вытащил его наружу, сжал, чувствуя струйки фальшивой крови у себя на руках.       — В груди демократии нет сердца. Есть только деньги, деньги, деньги…       Ткань распрямилась, и прямо на истерзанное им тело посыпались скомканные доллары.       — В глазницах нашей демократии больше нет глаз, потому что она не смотрит, — оставив красный след над губами, Эйвери открыл глаза куклы и развернул голову так, чтобы в камеру попали пустые впадины. — Хотите, расскажу, кто сделал это с нашей демократией? Держу пари, вы уверены, что я не назову имен. А что, если я скажу вам имя? Всего одно имя, но, поверьте, оно будет хорошо знакомо всем, в любом штате. По всей стране.       Отбросив сердце, Эйвери измазанными в крови руками убрал со лба волосы.       — Тони Уайт убил вашу демократию.       Он стащил с правой руки перчатку и взялся за нее кончиками пальцев.       — И я бросаю вам перчатку, господин президент. Защищайтесь. Вам придется. Хотя, скорее, вам понадобятся крепкие оправдания для того, чтобы объяснить вашим избирателям, как так получилось, что вы замешаны в темных делах со взрывами на АЭС. — Закусив губу, Эйвери убрал и вторую перчатку, зацепил пальцами край металлического стола. — Да не просто замешаны — вы фактически заказали их, чтобы получить от Дэвида Маккензи, моего отца, деньги на избирательную компанию… Ай-ай-ай, господин президент. Все выглядит для вас очень-очень плохо. Но я даю вам право объясниться. Итак, ваш ход.       Эйвери улыбнулся в камеру.       — И-и-и, стоп! — махнул ему Майкл через положенные три секунды. — Просто нечто. Круто. Очень, да. Прямо пробирает. И у тебя кровь… На лице. То есть краска.       — Будь добр, отвези оригинал в редакцию к Киму, мы должны пустить видео в эфир как можно быстрее.       Майкл разобрал штатив, на котором стояла камера. Потом он подошел к Эйвери и забрал у него маленький микрофон.       — А ты чем займешься?       — Отмоюсь от крови, переоденусь.       — Точно.       Майкл двинулся к дверям, но на полпути развернулся, из-за чего его сумка описала широкую дугу, и заключил Эйвери в неожиданные объятия. Тому пришлось отвести руки в стороны, чтобы Майкл не вымазался.       Он, на голову выше Эйвери, прислонился к нему, как ребенок. Стиснул его огромными ручищами и хлопнул пару раз, едва не выбив из него весь дух. Отстранившись, Майкл неловко открыл сумку, как будто собирался туда что-то положить, но закрыл молнию через секунду.       — Майки, я не собираюсь умирать, если что, — попытался успокоить его Эйвери.       — Да, но теперь все будет иначе?       — Иначе. И лучше.       Майкл медленно кивнул, открыл тяжелые металлические двери. И тогда Эйвери выдохнул. Дело сделано. Но не до конца. Забрав те самые перчатки, Эйвери впервые за последние десять минут обратил внимание на сотрудника морга, который не проронил ни слова, пока они снимали сюжет. Эйвери улыбнулся ему и уже у самых дверей остановился.       — Вы ничего не слышали, ладно? — Он провел большим пальцем по шее.

***

      Фрэнсис прокрутил ключ, вытащил его из замочной скважины и толкнул дверь.       Он оказался в маленькой и скромно обставленной комнате с односпальной кроватью, шкафом и компьютерным столом. Ноутбука Итана нигде не было. Наверняка его забрала Лорелайн, хотя и сказала ему, что не брала. Хмыкнув вслух, Фрэнсис мысленно добавил к списку, почему он не должен доверять Лорелайн, еще один пункт.       Она что-то скрывала. Иначе бы уже вышла на связь или объявилась в клинике. Но с того момента, как Фрэнсис бросил ее за обедом, она не давала о себе знать. Может быть, взыграло девичье самолюбие? До этого она буквально проходу ему не давала, а теперь такое равнодушие.       Фрэнсис тоже повел себя неправильно, продолжив с ней общение. Изначально он хотел выведать у Лорелайн всю полезную информацию и убраться восвояси. Но потом пересмотрел свои планы.       Подумал, что единственный человек, решивший позаботиться об Итане в его отсутствие, может быть полезным. И ему понравилось встречаться с ней в больничном кафе. Чем-то приятным в груди отдавалось само ее присутствие и искреннее беспокойство об Итане. Фрэнсис даже предположил, что они могли бы стать друзьями, не расскажи ей Итан свою версию их прошлого.       Обойдя комнату по кругу, Фрэнсис попытался вспомнить, называл ли его Итан чудовищем раньше. Вроде нет.       Звучало как что-то новенькое.       Он отвернул ковер и проверил, нет ли в полу скрытых карманов. Едва ли Итан стал бы повторяться, но у Фрэнсиса все равно возникло глупое предчувствие. Он желал бы найти тайную половицу. В их доме на Аляске Фрэнсис раскрывал тайники в два счета. С обнаруженными сокровищами Итана он развлекался как мог. Крал их, прятал, подбрасывал в кровать и устраивал театральные жертвоприношения.       А когда Итан уже уехал, отцу взбрело в голову перенести диван из его комнаты в большую. Фрэнсис взялся за него с одной стороны и едва не провалился сквозь пол. Так он нашел последний тайник. Половица скрипнула и переломалась ровно посередине, а внутри Фрэнсис обнаружил помаду и тушь, рабочий дневник и одну серьгу, упаковку из-под леденцов и старые наушники розового цвета. Все эти вещи принадлежали их маме.       Поднявшись на ноги, Фрэнсис продолжил обыск комнаты Итана. Заглянул в шкаф и проверил полки. Ничего интересного. Со стуком закрыв дверцу, Фрэнсис прошелся к окну, злясь и на себя, и на обстоятельства.       Он так сильно отстал от ситуации. Итан в последний раз был здесь еще до Нового года. Даже если бы малой и оставил подсказку относительно того, кто ему угрожал, то ее забрала Лорелайн. И все же Фрэнсис пришел сюда, чтобы узнать больше о том, во что превратилась жизнь его брата. В сфере удобств они копировали друг друга — что Итан, что Фрэнсис сбежали из роскошного дома родителей на Аляске и обосновались в аскетичных и безликих комнатах, наполненных хламом.       Встав на одно колено, Фрэнсис присмотрелся к кровати — кажется, в нише между спинкой и матрасом что-то было. Он взялся за доску и начал отгибать ее, чтобы второй рукой достать до предмета, похожего не то на тетрадь, не то на открытку.       Вот было бы здорово, пиши Итан дневник. Хотя в юности он ничего подобного не делал, с легкостью отпускал и ушедшие дни, и эмоции, связанные с ними. Наконец двумя пальцами Фрэнсис схватил свою находку и вытащил на свет божий твердый и плоской бумажный пакет.       Разорвав его, Фрэнсис вытрусил себе на ладонь рамку с фотографией.       Он перевернул ее и посмотрел в небесно-голубые глаза своей матери. Ну конечно. Если бы Итан и задумал хранить портрет члена своей семьи, то это, конечно, была бы мама. Именно Софи, а не отец, который после ее смерти нашел утешение в наркотиках и с огромными усилиями слез с иглы всего четыре года назад. И не брат, превративший жизнь Итана в ад.       — Я конкретно облажался, мам. — Фрэнсис присел на кровать.       Он поставил фото на тумбочку, мимолетно задумавшись, почему Итан прятал ее от посторонних глаз. Снимок ничего не рассказывал, он бы ничего не дал понять случайным гостям, той же Лорелайн. Всего лишь счастливая женщина, родившая любимому мужчине двух сыновей.       Закивав самому себе, Фрэнсис рассмеялся. Когда-то жизнь его семьи действительно выглядела так. У них не было тайных скелетов в шкафу, все напоказ, все натуральное. Но шесть лет назад жизнь поделилась на до и после. Софи погибла в автокатастрофе, в которой повезло выжить только Итану. И Фрэнсис — боги, каким идиотом он был — желал ему смерти за это. Шесть лет назад он выбежал на крыльцо навстречу полиции…       К такому невозможно подготовиться.       Никакие психологи не помогут стойко принять известие о том, что матери больше нет.       Они переживали горе по-своему, но пальма первенства по нанесенному ущербу оказалась в руках у Фрэнсиса. Он и не помнил, как это случилось. Почему он возненавидел брата и решил, что тот едва ли не подстроил смерть мамы. Фрэнсису хотелось кого-то винить, он не справлялся со своими эмоциями и направил весь гнев на младшего брата. «Ведь он был в машине, а не помог! Да лучше бы Итан сел на переднее сидение, а не мама, лучше бы он там умер, а не она!»       Отец мог остановить это, но тоже не справился. Итан пережил пять страшных лет (сначала наедине с тираном, потом с периодическими сессиями эмоционального насилия в моменты, когда брат возвращался домой), а после уехал в Нью-Йорк, желая больше никогда не видеть Фрэнсиса.       Были и постоянные обвинения, и пожелания сдохнуть, и упреки, будто Итан самим своим существованием вызывал ненависть у Фрэнсиса.       Если добавить, что потерю матери Итан переживал еще сложнее — ведь он был младше, совсем еще ребенок, да и погибла она у него на глазах, — его побег казался логичным и неизбежным. Фрэнсис не знал, как будет вымаливать прощение, но отчетливо чувствовал, что должен.       В кармане куртки заиграл смартфон, и Фрэнсис, не сразу вынырнув из воспоминаний, посмотрел на дисплей своего айфона.       — Я слушаю тебя, Макс.       В микрофоне послышался вздох и медленные, будто карамельные, слова «оно у меня».       — «Оно у меня?» — повторил Фрэнсис со скепсисом. — Ты пересмотрел криминальных детективов?       — Нет, просто не хочу попасть в тюрьму мимоходом.       — Расслабься, сегодня для тебя все закончится, — заговорил Фрэнсис, пародируя крутых парней из фильмов.       Макс фыркнул и наконец расслабился.       — Где мы встретимся?       — Давай на Уотер-стрит около входа в парк, я как раз еду к Итану в клинику.       — Ты что, с ума сошел?! — шикнул Макс. — С этой штукой вообще никуда ходить нельзя, тем более в клинику. Заберешь у меня, и домой быстренько.       Фрэнсис приподнял бровь.       — Ты вроде говорил, что она неопасна, когда закрыта.       — А если ты откроешь ее случайно? — Макс опять выдохнул в трубку. — Короче, дело твое. Но если тебе нужны рекомендации от химика: иди сразу домой, когда у тебя химическое оружие в кармане. Помни, оно очень токсичное, всего миллиграмма яда хватит, чтобы ты отправился на тот свет, окей? А насчет встречи — хорошо, я буду там в три.       — Да-да, до встречи.       Фрэнсис приложил смартфон к подбородку.       Он, несмотря на мнение Макса, тощего химика из Бронкса, часто имел дело с веществами и поопаснее этого яда.       Но, пожалуй, тащить его к Итану не стоило. Запрятав смартфон в карман, Фрэнсис бросил взгляд на фото и вышел за дверь, закрыв замок на два поворота.

***

      Едва оторвав голову от подушки, Робин начал готовиться к визиту Кима и Эли.       Сегодня они не только обсудят стратегию на будущее, но и включатся в работу.       Робин впервые за последнее время с удовольствием выпил кофе, побрился и, посмотрев на свое отражение, на пробу улыбнулся. Он был из тех, кто строит глазки себе в зеркале. Почему нет, если до недавнего времени у него не находилось повода носить грустную мину?       Набросив на себя халат после душа, Робин оглянулся по сторонам в поисках чехла, принесенного Кимом вчера.       Он умудрился незаметно натаскать в квартиру все нужные вещи, будто не сомневался, что Робин будет бороться. Надо же, как хорошо Ким его знал.       Робин расстегнул молнию на чехле, предположил по виду, что Ким выбрал для него один из тех статусным костюмов, в которых так любил ходить сам.       Впрочем, такой вид точно не добавил бы Робину баллов в глазах общественности.       Выходя в люди, он должен выглядеть своим парнем, без галстука-бабочки, без очков, без часов на запястье. И Ким правильно прочитал и это его стремление, запоздало понял Робин, когда увидел приготовленную одежду, джинсы, висящие на краю вешалки, дали ему возможность рассмотреть темно-бордовый свитер с высоким воротником. Он стащил с одежды чехол и бросил его на диван.       Робин встал перед зеркалом и примерил свитер, расправив его на себе.       Ким считал, что бордовый ему идет, но Робин будто разучился воспринимать такие мелочи, как сочетание цветов. Он видел в зеркале свои испуганные, широко открытые глаза. И все.       Что бы там ни думал Ким, Эли или кто-то еще, а выйти и рассказать публике о себе, признаться в диверсиях и несуществующем шантаже Маккензи не так легко. Эта повинность висела на плечах Робина тяжким грузом, хотя он, конечно, не говорил об этом своим друзьям.       «А это и не должно быть легко, не находишь?» — ответил ему внутренний голосок, который удивительно напоминал интонации Кима.       Робин убрал свитер и постарался принять ненавязчивую позу, которая бы не показалась журналистам заносчивой или застенчивой. Он взлохматил волосы, чтобы они выглядели презентабельно, и прочистил горло. Как, черт возьми, вести себя с журналистами?       От Робина требовали самую малость, сыграть свою роль, лишь немного приукрасить историю. Все остальное за него делали Ким, Эли и Эйвери.       А он даже не мог выполнить такое элементарное задание? Ну уж нет.       Робин попробовал вспомнить все то, что рассказывал ему о своей работе Ким. Но вместо этого погряз в воспоминаниях о начале их романа.       Едва познакомившись с Кимом, Робин обозначил для себя запасной вариант развития событий, горячую, но непродолжительную интрижку. Если бы Ким занимался серфингом, гольфом и другим модным бредом на свежем воздухе, а по субботам, в священное время сна для Робина, вознамерился бы поднять его с постели; если бы промывал мозги со своим carpe diem, попробовал бы убедить Робина стать посетителем ресторанов с порциями, которыми невозможно утолить голод, и выбросить из шкафа всю одежду, купленную в супермаркетах, он бы банально его трахнул и свалил.       Но однажды, когда они гуляли по Шестнадцатой авеню, пересекли Третью авеню и оказались прямо напротив ресторана, который всем своим видом кричал об избранности, Ким скривился:       — Умираю, как хочу хот-дог. К черту ресторан!       И Робин почти влюбился.       Встряхнув головой, Робин вернулся в настоящее и снова посмотрел на себя в зеркало. Морщины на лбу расправились, напряжение покинуло его.       Он вздохнул и попробовал отрепетировать то, о чем его просил Ким.       — Меня зовут Робин Баррет, и я… — Приоткрыв рот, он застыл. — Меня зовут Робин Баррет, Дэвид Маккензи шантажировал меня… Черт. Так. Меня зо…       Робин коснулся подбородка, и тогда в двери постучали. Он взглянул на часы и восхитился, сколько времени промаялся без пользы. Быстрым шагом пересек комнату, открыл двери и пропустил человека на пороге, которого мгновенно узнал.       Эли Уильямс.       Одетый с иголочки, в пальто светло-коричневого цвета (хотя его продвинутые друзья вроде Ская назвали бы этот цвет верблюжьим), ярко-синей рубашке и с рельефным портфелем в руках.       — А где Ким?       Понимающе улыбнувшись, Эли вошел в квартиру, прикрыв двери.       — Прошу прощения, я не хотел...       — Все в порядке, Робин, и я рад наконец с тобой познакомиться. Называй меня Эли, пожалуйста, — с этими словами он пожал Робину руку, но не отпустил, накрыл в почти отеческом жесте. — Ким заедет к тебе позже. Работа.       Он был старше самого Робина всего на несколько лет, но смотрел с такой мудростью и пониманием, что даже неловко становилось за грехи.       У Эли на носу Робин рассмотрел россыпь веснушек, маскировавшихся на смуглом лице, а в остальном он был образцовым итальянцем, с черными кудрями и темными глазами.       Идя за ним в комнату и вдыхая какой-то дорогой кожаный парфюм, Робин осознавал, почему Эли так любили клиенты.       От него исходила приятная энергетика, энергия или аура — Робин не разбирался в том, как это называют разные науки. Он только знал, что Эли можно доверять.       Адвокат бросил пальто на диван, покрутил запястьями, будто разминаясь.       — Итак, Робин, ты смотрел видео?       — Видео с Эйвери Маккензи?       — Верно.       — Кажется, его сегодня все смотрели. — Робин ждал, какой ход сделает Эли.       Он был первым адвокатом в жизни Робина, с которым ему приходилось общаться в качестве подзащитного.       Эли вытащил из портфеля внушительный блокнот, диктофон и только тогда уселся, пригласив Робина сеть не напротив, а рядом с ним.       — Обожаю этого парня, — восхищенно произнес Эли. — Эйвери Маккензи — гений маркетинга. Запрятать такую кислую новость в настолько вкусную обертку. Ручаюсь, видео посмотрели даже подростки, которые республиканцев от демократов не отличают.       — Да уж, — сдержанно произнес Робин.       Он тоже немного ошалел после того ролика из морга. Эйвери со скальпелем в руках над той ужасной куклой выглядел реально устрашающе.       Но больше Робин думал над смыслом сказанных Эйвери слов. Он обвинил в причастности ко взрывам не только своего отца, который, судя по всему, был переходным звеном, а и самого президента. И Робин, сидя перед экраном ноутбука, привыкал к мысли, что стал участником самого крупного политического скандала в двадцать первом веке.       Шумиха поднялась из-за самого ролика, немногие политики поддержали обвинение Эйвери, ведь оно могло оказаться шуткой. Политические эксперты и аналитики наперебой твердили то, что Робин и сам понимал, если Эйвери предоставит доказательства, произойдет переворот.       Вот только Робин, в отличие от них, знал, доказательства будут.       — Робин, насколько я знаю, Ким говорил с тобой о слушании насчет залога?       — Да, что-то такое упоминал…       На лице Эли появилась кривая улыбка.       — Тебя отправят в следственный изолятор. — Он откинулся на спинку стула, показывая, как расслаблен. — До судебного разбирательства с присяжными в любом случае не дойдет, Робин. Мы заключим сделку с обвинением на предварительном слушании, прокурор захочет поймать более крупную рыбку.       — Но я должен сдаться сам?       — Что? Нет, конечно.       — Ким говорил, что им это помогло.       — Я люблю Кима, поверь, — Эли даже приложил ладонь к груди, — но он не юрист и не адвокат. Алекс решил, что Ким должен признаться в убийстве Химика, потому что это выглядело хорошо. Прошел всего день после ее смерти. Можно было предположить, что всю ночь Ким маялся случившимся и на следующий же день отправился в участок. Ну а ты, Робин? Почти полгода ты хранил эту тайну, пускай вынужденно, из-за шантажа, но тем не менее ты молчал, а теперь решил сдаться за пять минут до предъявления обвинения и уже после того, как вступил в игру Эйвери?       Вздернув бровь, Эли дождался кивка Робина.       — Вот именно, — с готовностью отреагировал он. — Мы позволим полиции тебя арестовать. Ты не должен быть жертвой, скорее смирившимся заложником обстоятельств. Ты не планировал убегать от полиции, ты хочешь ответить за содеянное, но еще больше ты хочешь раскрыть общественности правду о личности Дэвида Маккензи, чтобы все виновные понесли наказание.       Робин медленно кивнул. И все-таки решился уточнить:       — Но я ведь ничего не знаю.       — Знаешь! Но благодаря Эйвери мы получим и документальные подтверждения твоих слов.       Дождавшись «ок», Эли снова зарылся в блокнот.       Через закрытые окна Робин не слышал ни капли Нью-Йорка. Он пожалел, что выключил телевизор, наверное, им предстоит следить за всеми перемещениями своих противников.       Уверенность Эли подкупала Робина, однако он не был в восторге от того, насколько зависел от Эйвери Маккензи. Самого факта его родства с Дэвидом было достаточно, чтобы сомневаться.       — А теперь неофициальная часть, — обратился к нему Эли. — Я твой адвокат, а значит, я должен знать о тебе больше, чем мама, лечащий врач и любовник вместе взятые. Все, о чем ты мне не расскажешь, может использовать прокурор или, например, Дэвид.       — Я понял.       — Честно отвечай на мои вопросы. Ты нам все рассказал? Нет случайно забытой детали, которая создаст проблемы в будущем? Хорошенько подумай, Робин.       — Нет, — сразу сказал он.       — Хорошо. Из родственников у тебя только мать?       Отстранившись от Эли, Робин посмотрел в сторону так резко, будто его кто-то позвал.       Каждое упоминание Эшли било его в грудь невидимым кинжалом. Он постарался взять себя в руки, да поскорее, чтобы не иметь дела с жалостью Эли. А ведь Робин секунду назад соврал ему, не сказал об Итане, о своем убийстве, пугливо умолчал, хотя не должен был...       — Родители Эшли умерли еще до того, как она вышла замуж за моего отца. — Робин достал из кармана все еще выключенный смартфон, дабы занять руки. — Катастрофа с легкомоторным самолетом на юге Штатов — это все, что я знаю. А мои бабушка с дедушкой со стороны отца не связывались с нами со времен аварии в Грейспойнте и выселения.       Эли удивился. Он отложил свои папки, вытащил пачку сигарет из кармана и закурил одну. Несмотря на то, что Робин не курил, он не стал делать ему замечание. Если Эли подожжет диван, они, по крайней мере, посмеются.       — Знаешь, Робин. От меня отказалась мать.       Теперь уже пришла очередь Робина округлять глаза.       — Да. — Эли выпустил струйку дыма изо рта. — И лет до семи я не мог понять, чем не понравился маме. Это были наивные детские мысли вроде «а она ведь меня совсем не знала». Я рос в итальянском приюте аж до четырнадцати лет. Пока семья из Венеции не увидела во мне… что-то, — Эли описал круг рукой с сигаретой. — И вот я здесь, доказываю им, что из меня может получиться достойный человек. Понимаешь?       — Вроде того.       — То, что происходит с нами в детстве, хотим мы того или нет, влияет на нас всю жизнь.       Теперь Робин видел, к чему клонил адвокат.       СМИ уже решили, что на него повлияла авария в Грейспойнте, а для Эли это была удобная теория. Психологическая травма — звучало драматично.       А на деле Робин будто всегда знал, что или он, или АЭС. Эти чертовы станции уже уничтожили его семью. И это не призрачная угроза вроде ГМО или выбросов СО2 в воздух.       Смерть была молниеносной и реальной. Может быть, они и правы, не исключено, что Робин так и не оправился от той аварии. Хотя он никогда не думал, что имеет психологическую травму родом из детства. Скорее, тайное знание. Звучало глупо, Робин бы согласился. Но что он мог поделать, если все вокруг в упор не видели опасности, которую он ощущал каждый гребаный день? А Дэвид Маккензи лишь подстегнул его, подтолкнул в нужном направлении и предоставил ресурс.       — Никакой особенной причины не было, верно?       Робин вздохнул, его первый раз спрашивали о мотивах преступления.       — Никакой особенной причины не было, — повторил Эли утвердительно. — Мы сойдемся на шантаже.       Как ни странно, дальше беседа пошла легче. Эли разложил по полочкам теорию, которой они придерживались.       Робин встретился с Дэвидом по рабочим вопросам, обсудил АЭС, а тот, наверное, углядев в Робине единомышленника, предложил заняться диверсиями. Робин согласился, потом передумал, но Маккензи пригрозил опубликовать их разговор в случае отказа.       — Ты должен поговорить с Эшли. Я пару раз был у нее, рассказал новости о тебе. Только, Робин, — внезапно Эли поднялся и схватил Робина за запястье, — придерживайся официальной версии. Тебя действительно шантажировали. Ты жертва, а не виновник.       — Мы с Маккензи встретились по деловым вопросам, разговорились об АЭС. Кажется, я сказал, что лучше их уничтожить. Он предложил мне участвовать в сговоре, — произнес Робин и даже подмигнул Эли, показывая, что он в состоянии справиться с эмоциями.       — Назови мне имена друзей, которые могут выступить в твою пользу…       Эли отпустил его запястье и присел напротив.       — Я думаю, таких людей не осталось.       — Назови мне имена твоих друзей, — повторил адвокат, и эта его привычка начинала бесить.       — Джина Тартт из МАГАТЭ, Майк Пейтман, тоже мой коллега.       — А приятели?       — Есть еще Скай, — признался Робин. И снова по кончикам пальцев у него побежали колючки. Скай оставался той частью жизни Робина, о которой знали лишь некоторые. — Он не мой друг, мы… Он совсем недолго был моим бойфрендом. Раньше.       Эли нахмурился.       — Мне казалось, вы с Кимом…       — Нет. В смысле — не знаю. Это сложно, — выдохнул Робин.       Он почувствовал жар на щеках.       — Ладно, значит, экс-бойфренд. Вы расстались в хороших отношениях? Пойми, Робин, до него могут добраться журналисты, а у нас такое дело, что…       — Он не станет рассказывать о наших отношениях, это исключено. Его отец возглавляет наш отдел в МАГАТЭ, и он гомофоб.       — Ого, как. Так вы расстались нормально?       — Нет, ужасно.       — И много таких экс-бойфрендов, с которыми ты расстался ужасно? — кашлянул Эли.       — Только он.       — Хорошо, это хорошо. Предлагаю тебе наладить с ним отношения, раз уж союзников у нас мало. Если на нашей стороне выступит сын главы РАЯП...       — Не думаю, что это возможно…       — Напиши ему письмо. Говорить такое с глазу на глаз тяжело, я понимаю, звонить неловко, а слать сообщение в мессенджер — нелепо. Но ты можешь написать ему обстоятельное письмо. На бумаге. И если нам повезет, то у тебя появится друг.       Эли подошел к своему портфелю. Он аккуратно сложил записи в самый большой карман посередине.       Диктофон так и остался выключенным. Проследив за взглядом Робина, Эли объяснился:       — Это больше для меня. Иногда во время разговора мне приходят в голову интересные мысли, и тогда я проговариваю их на диктофон.       — Ясно.       — Сейчас я поеду к Эйвери, заберу у него документы.       Уже у самой двери, держа в одной руке портфель, а второй поправляя пальто, Эли обратился к нему снова.       — Не все клиенты мне нравятся. Бывают просто отвратительные клиенты. И зная, что они виновны, мне приходится идти в зал суда и каждый день нагло врать присяжным.       Робин не двигался. Он мог бы сказать: «Но ты же сам выбрал этот путь». Но едва ли Эли говорил это с такой целью.       — Но ты мне нравишься, — Эли улыбнулся, и Робин ответил ему тем же.       Оставшись один, Робин посмотрел на смартфон в своих руках уже более осознанно. Он так и не понял, как относится к приказу Эли держать рот на замке.       Отныне существовала лишь одна версия с шантажом, а значит, ему придется высказать этот оправдывающий его вариант реальности и маме, и Джине, и Скаю.       Он не станет предлагать Скаю все вернуть, не сейчас и не в их обстоятельствах, но разговор им точно поможет, если Робин не загремит в тюрьму, конечно. А все вокруг были такими исключительными оптимистами, что он понемногу и сам позволял себе надеяться.

***

      У Ская тряслись руки, он не попадал по кнопкам с первого раза.       Он переписывался с Джиной и постоянно исправлял ошибки, чтобы слова хотя бы интуитивно можно было разобрать. Иногда он истерически посмеивался, иногда на него нападал внезапный ступор, и только новый сигнал сообщения выводил его из него.       И так продолжалось последние полчаса.       Об Эйвери он тоже узнал от Джины. Она сообщила ему, что сын Дэвида Маккензи записал видео, но, черт возьми, словами не передать, что это было за видео. Скай посмотрел его раз пятнадцать, не имея ни малейшего понятия, как это воспринимать.       Мозг потихоньку обрабатывал информацию. И смотря на стоп-кадр, Скай понимал, насколько сильно по Эйвери соскучился, как много отдал бы, чтобы увидеть его улыбку, адресованную ему. Эйвери почти не изменился, даже серьга в ухе и та осталась. Он теперь носил другую прическу и все так же волновал душу Ская мягким румянцем на щеках.       Нереально не вспоминать.       То, что они творили в школе, их путешествие по Пиренейскому полуострову, то, как они расстались.       Но Эйвери шокировал Ская еще больше, когда тот дослушал видео до конца. Получалось, в истории с Робином и Маккензи они оба были злодеями? И во всем этом замешан президент? Скай включил телевизор, подумал, что ему бы помог прийти в себя кофе, но так и остался сидеть на диване со смартфоном в подрагивающих руках.       «Они повторяют, что Робин мог быть в этой ситуации заложником», — написала Джина.       Она как раз забирала малышку из детского сада, не могла позвонить.       «И ты думаешь, это может быть правдой?» — отправил ей Скай.       Подождав секунды три, увидев, что Джина пока не прочитала сообщение, Скай вернулся на вкладку с видео и кликнул на надпись «Мак-Эви». Кажется, он даже слышал что-то об этом. Макэви иногда упоминали в качестве источника странных новостей о…       — О черт, — он хлопнул рукой по голове, упав на спинку дивана.       Теперь все сходилось. Чтобы убедиться в правильности своей теории, Скай все-таки посмотрел канал. Так и было.       Этот известный в Нью-Йорке канал принадлежал Эйвери, а Скай даже не знал, что они жили в одном городе и могли встретиться в бутике на Второй или на ланче в «Бью».       Он пытался связаться с Эйвери еще до отъезда в Лондон. Писал ему с новых страничек, но, конечно, ответов не получал.       Скай кликнул на видео, записанное до морга. На нем стояла дата двенадцатое января. Эйвери появился на экране крупным планом, не срежиссированный ролик, а записанный на ходу на фронтальную камеру. У Ская глаза на лоб полезли, когда он увидел, что видео всего за неделю просмотрели два миллиона раз. Внизу шли сотни восторженных комментариев.       Скай быстро ответил Джине: «Да, точно» — на ее: «Маккензи в этой истории не герой». И вернулся к видео.       «Вниманию любителей ботокса! — заговорил Эйвери. — Посмотрите выход Николь Кидман на премии «Оскар» в две тысячи одиннадцатом году. Блестящее платье, бриллиантовый чокер и… странные брови. Очень странные брови, которые она не могла поднимать, словно была куколкой, севшей на сосновую шишку. Дамы, ботокс не только меняет ваш внешний вид, он меняет ваши чувства. Открою вам секрет номер один: при помощи ботокса можно лечить депрессию. Почему же это чудо не поставили на конвейер? Побочный эффект страшноват — вместе с тревожностью и апатией у людей уходила и эмпатия, они не могли чувствовать своего горя, но не могли и ощущать, как окружающие радуются или грустят».       Скай нажал на паузу.       Решительно встав, он прошелся до кухни, налил себе в стакан виски и вернулся к просмотру, только пригубив два глотка.       А Эйвери вещал: «Как известно еще со времен Древней Греции, мозг руководит телом. Нам говорят, что мозг должен контролировать ситуацию, в голове содержится наш ум, а тело — это сосуд, где спрятано все то, что делает нас животными и… позволяет жить, конечно. Но ботокс говорит нам об обратном. Влияя на выражение нашего лица, мы влияем и на мозг. Сейчас я переверну ваше восприятие с ног на голову. Думаете, наш мыслительный процесс происходит лишь в голове? Чушь, это интегрированный в наше тело процесс…»       Скай заслушался.       Как и всегда.       Ничего не поменялось.       «Мы не умные создания, у которых есть тело, — мы умные создания, потому что у нас есть тело. Не проводите черту вот здесь, — Эйвери указал на шею, — мол, выше мозг, а ниже тело. Дело в том, что в том же сердце содержится сорок тысяч нейронов, влияющих на формирование наших эмоций. А в желудке и кишечнике вы найдете еще сто миллионов нейронов. Ладно, ладно. Прекращаю умничать. Проверьте сами. Предлагаю вам легкий эксперимент: подержите в руках стакан холодной воды перед встречей с незнакомцем. Гарантирую, он покажется вам подозрительным. А если вы возьмете в руки чашку с горячим напитком, — Эйвери выждал и подмигнул, — он вам понравится».       На этом запись прекратилась, и Скай снова приложился к виски.       Он перемотал видео на начало и уставился на стоп-кадр, выбивающий из него все мысли. Эйвери. Вот он.       Очевидно, Эйвери не отступился от своего и даже достиг значительного прогресса, оперируя информацией, о которой Скай понятия не имел. И он, будучи честным, поставил бы лайк.       Но Скай не забросил окончательно лишь профиль на фейсбуке, периодически его обновлял, чтобы однокурсники не подумали, будто он умер или ничего так и не добился, что еще хуже.       Скай сразу же загуглил Эйвери, и, о да, Эйвери Маккензи появился в Википедии.       Скай просмотрел его биографию, обширную для такого юного возраста. О личной жизни ни слова, о работе в корпорации тоже. Лишь перечень публикаций в научных журналах и целый блок, посвященный какому-то масштабному эксперименту над сознанием. Нокс не упоминалась, школьные годы утонули под тяжестью более весомых достижений.       Учеба в Калифорнийском, статьи в журналах, совместная работа с какими-то академиками, фамилии которых не говорили Скаю ровным счетом ничего.       Он тяжело вздохнул и поднялся на ноги.       Эйвери вернулся.

***

      Холл «Скайримхилл» превратился для Лорелайн во второй дом.       Она знала, куда идти, чувствовала себя на порядок увереннее и здоровалась с дежурным врачом. Впрочем, конкретно сегодня визит к Итану оказался под сомнением, ведь раньше она приходила к нему вместе с Фрэнсисом, родственником, для которого автоматически открывались все двери, а тот не объявлялся со вчерашнего дня.       Вероятно, Фрэнсис оказался вне себя от гнева, когда услышал новости о Робине. Точнее, услышал, как сынок Дэвида Маккензи вывалил на президента и своего отца обвинения, которые частично уводили в тень Робина и даже обеляли его. Еще вчера о нем говорили как о коварном террористе, а сегодня утром по Си-эн-эн назвали возможной пешкой. Хотя Лорелайн сомневалась, что Фрэнсису захочется разбираться в нюансах и в том, кто кого шантажировал, — он уже выбрал свою жертву.       Лорелайн планировала снова вернуться к Скаю, возможно, еще более четко донести до него реальность опасности для Робина. Она даже подумала пойти в офис к Эли Уильямсу, где бы ее наверняка не стали слушать, а если бы и стали… Рассказ ее звучал бредово.       — Здравствуйте, — Лорелайн положила руку на стойку. — Итан Боннэ. Мне нужно к нему.       Сегодня за стойкой находилась женщина, которой Лорелайн дала бы не больше тридцати. Черные волосы она собрала в пучок на затылке, а цвет ее глаз Лорелайн не могла рассмотреть из-за стекляшек очков.       Дама выглядела соблазнительно, Лорелайн предположила, что ей часто делали комплименты не очень расстроенные посетители.       Без особого интереса Лорелайн уставилась в коридор. Палата Итана находилась в восточном крыле блока интенсивной терапии, и ей очень хотелось туда попасть, если удастся остаться с ним наедине, первым делом Лорелайн попросит прощения за все те тупые поступки, что сделала.       — Итана Боннэ переправили в другую клинику сегодня утром.       — Что? Как? — У Лорелайн округлились глаза.       Она даже не заметила, как сжала стойку так сильно, что почти сломала себе ноготь на большом пальце.       — Я больше ничего не могу вам сказать, так как вы не его родственница.       — Я… Я его девушка! — попробовала Лорелайн.       — Извините, мисс.       — Да твою мать! — выругалась она и сразу же пожалела.       Выражение сочувствия слетело с лица женщины напротив, как лист с дерева в конце ноября. Она была близка к тому, чтобы вызвать охрану, и Лорелайн отступила.       Опасаясь, что только ухудшит положение своими расспросами, Лорелайн буркнула «извините» и направилась к дверям. У нее в мозгу лихорадочно крутились шестеренки. Вспоминая особенности системы здравоохранения в Америке, Лорелайн оставалась уверенной лишь в одном — для решения о переводе нужно желание больного или его опекуна, родителя.       Значит ли это, что Итан проснулся? Или, может быть, Фрэнсис воплощал очередной свой какой-то коварный план? Лорелайн едва не заплакала от того, как внезапно и, скорее всего, не по его воле, ее разлучили с Итаном.       Она предала его.       Не выдержала. Совершила столько ошибок.       В конце концов, не поверила ему, усомнилась в том, что Фрэнсис представлял из себя монстра.       Лорелайн засунула руки в глубокие карманы куртки и сжала пальцы в кулаки. Сдаются после неудачи только слабаки, а она будет бороться дальше. Оглянувшись на больницу, Лорелайн угадала силуэт девушки за стойкой и больше не вспоминала о ней до самого дома. Она поднялась на второй этаж и пробормотала себе под нос: «Хакер я или кто».       — Мама, я дома! — выкрикнула Лорелайн.       На пороге ее встретила женщина в растянутой майке и шортах. И на Лорелайн накатила волна жара — в квартире было тепло, как в печке. Лорелайн не сделала замечание, зная, что оно обернется скандалом, вместо этого она позволила маме в приступе доброжелательности притянуть к себе и поцеловать в щеку.       — Где была?       — На работе попросили подменить, — соврала она.       Пройдя по узкому коридору с коробками по обеим сторонам, Лорелайн достала ключ из кармана и вставила его в замочную скважину. Оказавшись в облачке алкогольного аромата, она повернулась, чтобы увидеть маму, прижимающуюся к ней слишком близко. Мимолетная улыбка, открытие замка, и Лорелайн прошмыгнула в комнату, буркнув, что ей надо заниматься проектом по органической химии.       Закрыв дверь, она тут же прислонилась к ней лбом, стараясь упорядочить мысли. Мама предлагала посмотреть фильм вместе с суши, за которые заплатит Лорелайн. И ни одни суши в мире не стоили этих коротких мгновений просветления, если бы за ними не следовала кромешная темнота. Лорелайн выбрала Итана, которого она еще могла спасти.       Где-то час она потратила на то, чтобы взломать защищенный архив больницы, где хранилась информация о пациентах. Итан Боннэ нашелся на четвертой странице электронного документа, а рядом — номер страховки и имя опекуна. Им оказался Фрэнсис Боннэ. А ведь она слышала объяснения Фрэнсиса еще в тот вечер, когда впервые встретила его в клинике!       На секунду Лорелайн застыла, а потом изучила документ. Под распоряжением о переводе в Вашингтон стояла подпись, которую она бы ни с чем не перепутала.       Сколько раз она представляла себе, как узнает о том, что Итан вышел из комы. Бесчисленное количество раз.       Мечтала, что однажды он встретит их на пороге палаты или даже позвонит ей, когда будет способен. Она и подумать не могла, что такую важную новость она узнает из подписи, сидя в своей комнате. Итан очнулся.       Лорелайн отложила ноутбук и легла на кровать, прикрыв глаза. Итан выиграл у смерти. Он выстоял. И если Фрэнсис жаждал смерти Робина, значит, должен был оставаться в Нью-Йорке. Но, возможно, его планы изменились после того, как Итан пришел в себя.       Что для Фрэнсиса важнее? Отомстить за брата или лично позаботиться о благополучии этого самого брата?       Еще кое-что не давало Лорелайн покоя, как Итан мог согласиться на перевод в другую клинку, увидев, что этим занимался его брат? Здесь, в Нью-Йорке, его дом! И если Итан говорил правду о том, что скорее умрет, нежели попросит помощи у брата, он бы не согласился уехать.       Лорелайн резко поднялась и достала из кармана смартфон.       Она не звонила Фрэнсису, опасаясь его вопросов и его самого. Но если она позвонит, скажет ли он ей о том, что Итан снова в мире живых?

***

      С работы Скай отправился прямиком к зданию Седьмого канала вместе с Джиной.       Он не знал, что будет говорить Киму, но еще хуже себя чувствовал, ничего не делая. Если лишь Лорелайн и Скай знали, что Робину, возможно, угрожает псих, он должен что-то предпринять! Тем более после сегодняшнего видео Эйвери Скай уже и сам не знал, во что верить. А если Робина заставили сделать это, взорвать бомбу и убить Итана?       Может быть, он был в этой истории меньшим злом? Да и, в конце концов, Скай банально соскучился.       Он надел костюм и даже воспользовался лаком, чтобы сделать укладку. Очки не взял, хотя они ему пригодились бы, чтобы выглядеть постарше.       — Идешь? — спросила Джина.       Скай уткнулся лицом в колени, потом выпрямился и посмотрел на ее беспристрастное лицо.       — Поймаю его на улице, наверное. Чтобы не привлекать внимание редакции.       — Ну да, ну да, — кивнула она, мимолетно улыбнувшись.       И тут, словно по команде, из дверей Седьмого вышел Ким. Размашистым шагом он направился к своей машине почти напротив.       Красная «тесла» до этого момента не привлекала к себе внимание Ская.       Ким, неся в руках пальто, сел в «теслу», блеснув кольцом на руке, и закрыл дверь. Все произошло так быстро, что Джина не успела отреагировать, так и застыла, вопросительно взмахнув рукой.       — Ничего, ничего, поезжай за ним, — скомандовал Скай.       Переключив коробку передач, Джина последовала вслед за «теслой». Они выехали на шоссе и остановились спустя пять минут у высокого дома на Мейл-драйв.       — Это не дом Кима, я знаю, где он живет, — сказала Джи.       Они уставились друг на друга и повернулись к Киму, как раз вовремя, чтобы заметить — он обернулся вокруг себя, будто проверяя, нет ли слежки. Странное поведение для журналиста, дающего отпор любому, кто не постеснялся его беспокоить.       Скай молча вышел из машины и пошел в направлении дома вслед за ним.       Ему повезло, Ким не оглянулся, Скай поднимался вторым, отставая от него ровно на один пролет. Узкий, но с деревянными панелями бежевого цвета. На третьем этаже Ким остановился и, Скай услышал, зазвенел ключами. Выглянув в последний момент, Скай увидел, в какую квартиру он вошел, крайняя слева.       Сердце Ская трепетало в груди так сильно, будто позади остался марафон, а не подъем на третий этаж. Он не хотел выглядеть парнем, гоняющимся за своим любовником, и с Кимом объясняться не хотел, но все это теряло значение из-за Фрэнсиса, задумавшего убить Робина.       Вот это по-взрослому. Пойти и поделиться информацией.       Раза три он ступал на следующую ступеньку, отходил назад, пока ситуация не стала совсем уж глупой.       Он оглянулся, подозрительно осмотрел все двери нижнего этажа. Смешно, если кто-то сейчас наблюдал за ним.       «Ты должен. Успокойся и иди», — Скай сжал кулаки, сам себе кивнул.       И одним махом преодолел сразу три ступеньки.       Он не заметил у двери звонка, так что постучал, достаточно громко, чтобы Ким его услышал.       Не зная, насколько реальными могут оказаться планы Фрэнсиса, Скай чувствовал противный жар между лопатками каждый раз, предполагая, что тот воплотит задуманное.       Дверь открылась, и на пороге появился Ким, у без пиджака, в одной рубашке, расстегнутой на две пуговицы. Он посмотрел на Ская без малейшего интереса. Встал в дверях, закинул одну руку на створку, а другую оставил на ручке. Скай мог бы проявить дружелюбие, сказать, что следил за Кимом еще тогда, в две тысячи шестнадцатом, выразить ему свое уважение, но его самоуверенный взгляд вывел Ская из себя раньше, чем он успел поздороваться.       Оставив руки в карманах, смело посмотрел ему в ответ.       — Мне нужен Робин Баррет.       Ким фыркнул.       — Знаешь… — Он выглянул на лестничную клетку. Скай не успел отстраниться, и решил ничего не делать, подождать, пока Ким осмотрится. — Как для репортера, ты глуп. Приехал сюда, молодец. Но так прямолинейно просить встречи?.. Следил за мной?       Скай отреагировал на последнюю реплику:       — От редакции.       — Что ж, теперь ты знаешь, что я бываю в этой квартире. Всего доброго.       — Стой. Я знаю Робина, а он меня.       — Откуда?       Потуги Ская придумать достойное вранье прервал чужой голос.       — Скай? Привет, ты…       И тогда Скай поднял взгляд и увидел Робина. Живого и невредимого. Его сердце заработало быстрее.       Слабо фиксируя происходящее и не отрывая взгляда от Робина, Скай вошел внутрь и остался на пороге. Он даже внимания не обратил на толчок в плечо, которым его наградил Ким, закрывая дверь, продолжал во все глаза смотреть на Робина, впитывая в себя все изменения в нем.       Когда они виделись в последний раз, беззаботное настроение Ская окрашивало пространство в пастельные тона. Он любовался Робином и думал, что обязательно возьмет отпуск, отправится со своим любовником в путешествие на Мальдивы. Его наивным мечтаниям исполнилась всего неделя. А теперь Робин, ссутулившись, сжавшись, стоял напротив, в каких-то затасканных джинсах на размер больше и черной кофте с длинными рукавами. И ничего Скай не хотел так сильно, как прижаться к нему и услышать, что они все еще те, кем были неделю назад в постели Ская.       Возможно, Робину хотелось того самого.       Потому что он сделал нерешительный шаг, потом еще один.       Остался стоять ровно между ними — скрестившим руки на груди Кимом и Скаем, у которого кончики пальцев дрожали от желания удостовериться, что Робин настоящий.       Но когда Робин приблизился, Скай поднял руки.       — Не трогай.       Эта неделя была адом для Ская. И она стала адом из-за того, что Робин — не важно, чем он руководствовался, — не написал ему, не позвонил. И горечь за все те минуты, когда он лежал в кровати и давился слезами, как тринадцатилетний, и перебирал бумаги на работе, стараясь не думать о Робине, а поэтому думал только о нем, вырвалась обидными словами.       — Ты мог отправить мне сообщение, ответить хотя бы на одну просьбу сказать, что с тобой все хорошо. Ты молчал все эти дни, а теперь… «Привет, Скай»?       Робин остановился, сжимая одну ладонь пальцами другой, он едва заметно улыбнулся, и сердце Ская пропустило удар. Предательское сердце.       — Это пальто «Брунелло Кучинелли»?       Скай даже не сразу понял, что Ким обращался к нему.       — Нет, всего лишь «Барберри», — фыркнул он. — «Кучинелли» покупают позеры.       — Ну надо же, а я думал, это классика.       — Да, для позеров.       Внутри у Ская закипал гнев. Почему-то Киму не приходило в голову оставить их одних, и, что еще больше раздражало, Робин не предложил им поговорить наедине, будто присутствие Кима его не трогало.       — Кто он? — спросил Скай, кивнув в сторону Кима.       — Парень, ты что, новости не смотришь? — отреагировал тот.       — Заткнись, — зашипел Скай, он повернулся к Робину: — Кто он?       «…для тебя?»       Ужасное предчувствие переполняло каждую клеточку тела Ская.       — Поверить не могу, что ты спрашиваешь об этом, учитывая обстоятельства.       — А я не могу поверить, что это такой сложный вопрос.       — Скай, прости, — Робин выдохнул. Его руки не находили себе места, а потом обосновались в карманах.       Между ними осталось всего ничего свободного пространства, и Скай рассматривал маленькие морщины у глаз Робина. И то, что он убийца, не делало его менее красивым.       — Мне правда так жаль. Я не знал, что делать. Не знал, смогу ли объяснить. Я запутался, я даже с Эшли не связывался…       — Но связался с ним?       — Скай, ты имеешь право обижаться.       Ким почему-то рассмеялся, и Скай оглянулся, наполовину не понимая, какого черта, наполовину злясь, что он еще не ушел в другую комнату.       — Боже, детка, мальчик тебя ревнует, — между приступами хихиканья выдавил Ким.       Всего одна фраза напрочь раздробила самоконтроль Ская. Как же сильно у него зачесались кулаки. Даже если потом Скаю пришлось бы корить себя за идиотское поведение, он…       Робин схватил его за запястье.       — Скай, посмотри на меня, пожалуйста. Сейчас неудачное время, полиция уже едет сюда, чтобы…       — А он знает об Итане Боннэ?       — Кто такой Итан Боннэ, Робин? — сразу же спросил Ким.       И настала очередь мерзко усмехаться самому Скаю.       Он не поленился повернуться к Киму и бросить это прямо в его самодовольное лицо:       — Да так, ерунда, просто парень, которого Робин ударил молотком по башке. Он сейчас в коме. Может, выживет, может, умрет. О, кстати, его взбесившийся братик теперь хочет Робина убить. Из-за этого я и пришел. — Он взглянул на Робина, подмигнул ему. — Подумал, что тебе будет интересно узнать, что тебя хотят убить. Тебе интересно, а?       — Стой, подожди. Что за брат? — встрял Ким.       Смеясь громче, Скай отошел от них обоих. Его внутренности разрывали на части столько чувств.       — Вы оба сумасшедшие, да, — выдал вердикт он. — Теперь я вижу, ты ему отлично подходишь. Я только что сказал, что Робин едва не убил человека, ау!       — Да уж, такие здравые выводы для парня, первым делом начавшего выяснять, с кем Робин спит.       — Пожалуйста, нам нужно успокоиться, — попробовал утихомирить их Робин.       И тут в дверь постучали. Настойчиво, так, что не оставалось сомнений, за ней тот, кто просто так не уйдет. Робин и Ким переглянулись, Скай это заметил, но так и не спросил, что происходит.       Они будто точно знали, кто находится за дверями. А потом Робин с обреченностью на лице направился впускать незваных гостей в квартиру.       — И кстати, между нами все кончено, — сказал ему в спину Скай.       — Робин… — беспомощно обратился к нему Ким. И на его лице снова мелькнула нервная улыбка.       — Это Эли.       Но на пороге оказался не только адвокат Робина, а и три детектива в форме.       — Робин, все будет хорошо, — сумел вставить Эли, его оттеснили полицейские.       Чернокожий мужчина, похожий на боксера из-за обилия мышц под формой, прижал Робина к стене, отработанным движением расставил ноги.       — Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право хранить молчание… — доносились до Ская слова детектива.       Он надевал на Робина наручники.       И эта сцена так сильно задела Ская, что он сам не заметил, как прикрыл рот рукой. Робин не сопротивлялся, и на его запястьях щелкнули замки.       Эли суетился на расстоянии шага, мельтешил перед полицейскими, но не мешая им работать.       — Мы вытащим тебя, Робин, обязательно вытащим.       Дверь за ними закрылась, и Эли остался стоять посреди комнаты с руками у висков. Они слушали, как Робин с сопровождением спускались по ступенькам.       — Так, мы его вытащим, вытащим, все идет по плану.       — Или нет. — Ким медленно съехал по стенке вниз. Его рубашка задралась, обнажив светлую поясницу.       — Что ты имеешь в виду? — Не услышав ответа, Эли подошел к нему, присел на колени и схватил его за ладонь, лежавшую на бедре. — Что ты имеешь в виду, Ким?       — Спроси у него, — медленно подняв руку, Ким указал на Ская.