Охота Невидимки

Такой прекрасный весенний вечер всегда лучше проводить в кругу семьи в лице добродетельной супруги и некоторого количества сорванцов, удивительно похожих на тебя. Или пропустить чарку-другую с веселыми и словоохотливыми друзьями. Или посетить танцевальный дом. Но тот, кто сейчас шёл по узкому проулку, так не считал. Он любил одиночество. И хотя казался вполне добродетельным и благонравным, только сам он и знал, какие демоны его обуревали подчас. В подобные минуты он бежал от себя на улицу и долго бродил в темноте, присматриваясь к возникающим перед ним картинкам ночной жизни. Свернув в очередной воняющий мочой проулок, он оказался рядом с Весёлым Домом. Его ярко и безвкусно одетые обитательницы, не занятые на данный момент, высыпали на улицу. Держась небольшими группками, они окружали очередную зазевавшуюся жертву, делая всё возможное, чтобы затащить ее в грязные комнаты, полные клопов и тараканов, чтобы там на свободе уже хорошенько выпотрошить тяжелый кошель. — Господин желает развлечься? — раздалось совсем рядом. Он резко обернулся и посмотрел на обратившуюся к нему девицу. Миленькая, лет восемнадцати, профессия пока не сильно тронула её облик, отчего поблескивающие в темноте глаза казались по-детски наивными. И самое главное, она была златокудрой, как те ангелы на фресках, что украшают стены собора Святого Берта. Хотя щедро подмалеванный, зазывно улыбающийся рот несколько портил общее впечатление, как и развязные манеры, которых она уже успела нахвататься в Весёлом доме. — Пойдем к реке, — тихо проговорил он. Окончательно повеселев, она кивнула и двинулась следом за ним. «Какая ирония, — думал он на ходу. — Похотливая тварь в обличье небесного создания. Ангельский светлый образ и грязная, развратная душа. Совсем как у той, далекой и почти забытой, что когда-то позволила себе высмеять его нежные ухаживания перед более счастливым соперником». — Может быть, остановимся здесь, господин? Он отвлекся от своих мыслей и огляделся. Весна была в самом разгаре. Редкие деревья и кустарники радовали своими свежими листиками. Трава вовсю уже захватывала отогревшуюся землю. Днём. Теперь же, ночью, при убывающей луне, когда всё было покрыто мраком, виднелись лишь стволы и прутья, и сама река, что рассекала берег как провал в никуда. Зыбкий, слабо струящийся лунный свет слегка выхватывал верхушки дальней полосы парка, окружавшего дворец градоправителя, являясь пределом, за которым исчезали его последние отблески. Природа погружалась в небытие. И только оставшиеся позади дома горожан да свет масляных фонарей вдоль главной улицы хоть как-то разбавляли это безмолвное наступление ночи. Он усмехнулся. В этом сумраке он прекрасно ориентировался, и, глядя на силуэт девки, ему даже не понадобилось фонаря, чтобы понять, где её горло, грудь, живот, лобок. Вдруг подумалось, что будет весьма символично, если эта потаскуха закончит свои дни среди мрака, перед полным и пышным расцветом природы, с которой она сольётся, очистившись от скверны. — Да, это место вполне подходит, — сказал он, распахивая тяжелый плащ. — Господин желает ртом? — спросила девица, опускаясь на колени. Он молча кивнул и почему-то подумал о ее теле, наверняка белом и нежном, как у тех ангелочков в соборе. И что-то родилось в нём. Какая-то неуместная жалость. Которая моментально угасла, едва только тонкие пальчики скользнули по бедрам и ловко распустили завязку его штанов. — Что такое, мой сладкий? Я тебе совсем не нравлюсь? — ухмыльнулась потаскушка, удивленно рассматривая его безжизненно повисший орган. — Совсем? Даже так? Она гортанно рассмеялась и вдруг присосалась к его паху. Как пиявка. Мерзкая, развратная, похотливая пиявка. С густо накрашенным ртом и пышными золотыми кудрями. — Что с тобой не так? — между тем спросила девица, отрываясь от своего занятия. — Почему? Я не понимаю… — Ты недостаточно стараешься, — ответил он, уже совсем не разбирая ее лица. Он сильно распалился, что бы эта грязная девка там ни болтала. Очень сильно! Его тело напряглось от огня полыхающей страсти, растёкшейся физическим теплом по всем сосудам и клеткам его организма. Впервые за этот месяц он согрелся не от огня уютно потрескивающих поленьев в камине, а от умелых губ распущенной шлюшки, сделавшей своё дело весьма сладко и нежно. И это злило его ещё больше — слишком много вокруг мрака и грязи. Как он устал от всего этого! Ему хотелось закрыть глаза, и, открыв их снова, увидеть иной, чистый, красивый мир, где женщины любят и хотят его, где он является мудрым и великодушным правителем, совсем не таким, как Эдмунд — отчаянный выпивоха, блудник и содомит. Но, распахнувшись, его глаза опять посмотрели во мрак ночи, где в эту минуту над ним изгалялись падшие ангелочки с золотом в волосах. — Ты всё равно заплатишь мне, свою работу я сделала, — сказала девка, поднимаясь. — Не моя вина, что ты не мужик, — презрительно добавила она. Похоть, уже заполнившая его разум, уступила место ярости. Эта мразь, не достойная даже его испражнений, смеет оскорблять его! И, уже не в силах сдерживать себя, он глухо зарычал, выпуская своего демона наружу. Потаскушка отшатнулась, вдруг поняв, что с ним что-то не так. Но было уже слишком поздно. Его нож, главное средство защиты на этих безжалостных улицах, превратившись в орудие палача, свершил правосудие. Его правосудие. Что-то невнятно пробулькав, девка завалилась на бок. Но темнота ночи была неплотной, и ему показалось, что она продолжает смеяться. Он окончательно обезумел и, разодрав на ней одежду, снова вонзил нож ей в живот. Потом, помня, что она полна скверны, вырезал всё изнутри этой мерзкой твари…  И тут господин пришёл в себя. Теперь все его чувства сменил страх. Но он вспомнил, что его лицо не совсем отчётливо виднелось в полумраке улицы, да и сам он был слишком обычен, чтобы её товарки могли его вспомнить потом — чересчур много мужских лиц за день. Спустившись к реке, он вымыл руки. Швырнул в стремнину разодранные тряпки девицы и, плотнее кутаясь в плащ, растворился во тьме.