Охота Невидимки

Идиллия — странная штука. Она быстро нарушается даже самыми небольшими мелочами. За эти несколько дней мне удалось побыть наедине с Люсом буквально считанные часы. Он рисовал. Днём, в соборе — златокудрых ангелов среди облаков. Вечером, в кресле перед камином — в основном мои портреты. Или смотрел в окно и рисовал улицу, прохожих, всадников. И мне очень нравилось смотреть на его рисунки. Я подходил, не беспокоя его, и удивлялся тому, как точно малец передаёт окружающий мир и малейшие нюансы моего настроения. — Неужели я бываю таким сердитым? — потрясенно спросил я, низко склонившись над плечом Люса, чтобы лучше рассмотреть рисунок. — Бываете, — он отвлекся от наброска и, медленно повернувшись, вдруг улыбнулся мне какой-то особой, теплой и слегка лукавой улыбкой. — Негодник! — Я покачал головой, словно завороженный рассматривая его искрящиеся смехом глаза и дрогнувшие в улыбке губы. — Как будто не можешь изобразить меня… — я на секунду задумался, — добрым, весёлым, умным… — Добродетельным, — невинно подсказал Люс, устроив словесную ловушку. — Да, добродетельным, — кивнул я, с наслаждением вдыхая его свежий юношеский запах. И тут до меня дошёл смысл сказанного: — Э! Погоди! Таким — не хочу. — Но почему? Он снова улыбнулся. Близко. Слишком близко. Опасно близко — в окружившей нас тишине я явственно слышал стук его пустившегося вскачь сердца. Стоит мне лишь еще немного наклониться, и я коснусь губами его против воли приоткрывшихся мне навстречу губ. — Видишь ли, мой юный друг, — я резко выпрямился, досадуя на что-то внутри меня, что отчаянно сопротивлялось желанию немедленно схватить мальчишку в объятия и, невзирая на его протестующие вопли, покрыть горячими и откровенными поцелуями с ног до головы. — добродетель предполагает воздержанность. — Махнув рукой, я ухмыльнулся самой похабнейшей из своих ухмылок. — А у меня широкая натура, я готов пригреть на своей груди каждую сиротку и разделить со всеми радость жизни бокалом хорошего вина. Но, увы, падре Ринар называет это распутством и пьянством. — Святой отец просто не знает, каким вы можете быть на самом деле, — Люс смущенно посмотрел на меня и снова уткнулся в свой спасительный рисунок. Странно, но меня согрели его слова. Я даже испытал удовольствие, и мне захотелось сделать что-то особое для него. Хочется в такие минуты быть значимым, для… «Ну скажи это, Эд», — обратился я к самому себе. И малодушно струсил. Все-таки для меня это было слишком ново. — Милорд, — вошедший слуга склонился, окончательно разрушая красоту момента. — Послание от господина Мортона, Ваша Милость. — Давай сюда. «Ваша Светлость, — прочел я, отойдя на приличное расстояние от вновь погрузившегося в рисунок мальчишки (удивительно, но моя тяга к нему становилась час от часа сильнее). — Побудив Вас взять на себя обязанность по надлежащему надзору над моим протеже Люсьеном я, к моему огромному огорчению, вынужден сообщить Вам, что дела, кои я предполагал устроить как можно быстрее, задерживают меня на неопределённый срок. И я смиренно прошу Вас, мой друг, продолжить выполнение столь тягостных для Вас обязанностей. Зная, какие героические усилия Вы прилагаете в экономии средств на нужды города, я не смею требовать от Вас тратить на содержание Люсьена из них некие суммы. От того по прибытии я как можно щедрее попытаюсь вознаградить столь отеческое попечение об этом достойном юноше. С глубоким почтением…» — Болван! Чтобы ты там навечно застрял! — насмешливо хмыкнув, я поторопился проводить гонца с ответом дражайшему господину Мортону «не спешить и основательно всё устроить надлежащим образом», а затем повелел позвать начальника стражи, который, ожидая меня в коридоре, о чём-то трепался с ошивающимся там без дела конюхом, поглядывая на последнего повлажневшим и загоревшимся взором. — Что удалось вызнать? — спросил я закованного в броню служаку, когда мы с ним уединились в моем кабинете. Отвесив мне почтительный поклон, тот неспешно приступил к пространному и обстоятельному докладу. Ничего нового он не сообщил, за исключением того, что некий Порк, валяясь у крыльца после небольшого перебора с вином, видел, как некто увел найденную потом девицу в направлении берега. Он его не запомнил, потому как незнакомец кутался в плащ. Его лицо скрывал надвинутый на глаза капюшон, что тоже не проливало свет на уже полученные ранее разрозненные сведения об «абсолютно обычном», «ничем не выделяющимся» и «совсем не разглядела» господине. Но в то же время в моей голове крутилась навязчивая мысль, что я постоянно что-то упускаю, что у меня есть ниточка, за которую стоит только потянуть, и это запутанное дело распутается. «Что ж… Утро вечера мудренее», — решил я и завалился спать, предварительно зайдя к Люсу пожелать сладких снов, а точнее — перед падением в объятия Морфея полюбоваться его чистой красотой.

***

Поутру меня разбудил стук в дверь. По тому, как сильно он отличался от почтительного постукивания моих слуг, точно знающих, что удар кулаком по башке после такого будет им обеспечен, я смело предположил: так могут дубасить только мои орлы! Догадка оказалась верной, и в мою комнату ввалился неизменный начальник стражи. Весь возбуждённый и сияющий — даже бить его расхотелось. — Милорд! Поймали! — Его вылезающие из орбит глаза и полное надежд на мою милость лицо рассмешили меня донельзя. — Кого или что? — спросил я. — Того, кто видел, — он оглянулся, и доверительным шёпотом произнёс: — Фарлингского Зверя! — Тащи его в залу, я сейчас спущусь. Отослав его, я быстро умылся, оделся и спустился вниз, где обнаружил моих молодцов. Скрутивших девицу… «Погоди-ка!» — Ах ты, говнюк! — Я от души рассмеялся, разглядывая жеманного светловолосого мальчишку в баснословно дорогом женском платье из заморской парчи. — Это кто же тебя научил такому? — Так вы и научили, Ваша Милость, — ответил парень, хлопая длинными ресницами и кокетничая, как заправская девица. Честно скажу: я его не помнил. — Ладно. Рассказывай, — я встал напротив него, сложив руки на груди. Мой взгляд буравил парня, но тот только похотливо жеманился. — А чего тут рассказывать? — Он уселся, положив ногу на ногу и не забыв при этом задрать подол повыше. — Прогуливался я. Было та-а-ак скучно! Вдруг вижу — идёт господин, весь укутанный и в капюшоне, надвинутом на глаза. Дай, думаю, разыграю, — тут мальчишка отвлекся от своего повествования и начал вовсю соблазнять меня, призывно поглядывая и шаловливо поглаживая себя в стратегических местах. «Совсем обнаглел! Ну, это у тебя, дружок, не выйдет!» — подумал я и одёрнул его, одной рукой довольно болезненно прижав к стулу. После чего предупредил: — Сейчас своим орлам отдам — пускай позабавятся, если не оставишь свои выкрутасы и не начнёшь выкладывать все начистоту. Хотя я тебе помогу: итак, ты «работал» на улице… — Бяка! — игриво ударил он пальчиком по моему подбородку. — Ладно, — он посерьезнел. — Слушайте, Милорд, коль вам так сильно неймётся. Работал я, значит, и вдруг вижу: идёт господин. И как только меня увидел, приостановился. Видимо, раздумывал — снять или нет? Ну, упускать клиента не в моих правилах, поэтому я не стал ждать, когда господин созреет, и предложил провести немного времени вместе. Тот замялся, но я-то умею обслужить. Он предложил прогуляться к реке. Но сейчас среди нас, девушек (мальчишка с притворной скромностью потупил глаза), река пользуется дурной славой, и я утянул господина в ближайший проулок. Где потемней, — наглец опять кокетливо надул губы. — Там я почти возбудил его, но этот придурок неожиданно сорвал мой парик и вдруг озверел. А я, как нож увидел, подумал: «Пошло оно всё к чёрту!» Дал ему со всей дури в корень любви, выбил нож и по роже проехался. И ноги сделал. Умирать не хочу! — Заключил он и, неожиданно сбросив туфлю, залез ногой мне между ног — совсем близко к гульфику, при этом с откровенным предложением взмахивая ресницами. В этот момент появился Люс, которого позвали слуги, уже накрывшие на стол. — Давай к столу, наверняка есть хочешь. — Я резко сбросил ногу хитро усмехнувшегося наглеца и уже после этого обратился к остановившемуся в дверях Люсу: — Проходи, малыш. У нас тут несколько необычный гость, чей занимательный рассказ я желал бы выслушать до конца. Да, и передай на конюшню, — я повернулся к стоящему рядом со мной слуге, — чтобы оседлали Мышку. Продолжай, — приказал я обряженному в женское платье парню, который, не мучаясь сомнениями, жадно набросился на еду. — А я, собственно, всё рассказал, — ответил тот с набитыми щеками. Я покачал головой: — Не совсем. Ты забыл сообщить, как он выглядел. — В свете фонаря он скрыл свое лицо капюшоном, а в темном проулке уже не рассмотришь, только если почувствуешь, — наглец запихнул в рот огромный кусок мяса и похотливо облизнул губы. Я покосился на Люса. Тот сидел словно весь разом потухший и ушедший в себя. Но мало этого: вся зала потихоньку заполнилась слугами, которые явились послушать страшилку про Зверя. Даже пришедший конюх стоял тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. — Ну не может такого быть, чтобы ты ничего не рассмотрел, — я раздражался всё больше и от неуместного любопытства слуг, и от наглости паршивца, и оттого, что я его совсем не помнил. — Нож! — Вдруг неожиданно выкрикнул он. — Я у него выбил нож, и он улетел вглубь проулка! — Хорошо, — подбодрил я его. — Ещё вспоминай. — Хоть он и был одет в простой плащ, от него пахло приятно, да и тело на ощупь очень уж гладкое. Я тогда ещё удивился: зачем господину выдавать себя за обеспеченного простолюдина? Ну так как, котик, помурлыкаем наедине? — начал он без плавного перехода, опять задрав подол и выставив на всеобщее обозрение стройную ногу в чулке. — Убери ногу со стола. Насытился? Брысь отсюда, котик. — Я не считал нужным церемониться, он мне и так порядком надоел. — А заплатить? — он капризно надулся. — Всюду говорят о вознаграждении за сведения. Я бросил ему монету. — И это всё? — поражённо фыркнул он. — Хотя чего ждать от вас, — протянул он разочарованно, но монету забрал. — Могу плетей добавить, если будешь настаивать, — уже серьёзно предупредил я зарвавшегося наглеца. — Зануда. — Он поднялся, обошёл стол, стащил ещё пару кусков мяса и хлеба и, навалившись на меня, сообщил: — Соскучишься, я по Оружейной прогуливаюсь. Спроси Топаза, дорогуша. — И вышел под презрительно-уничижительный взгляд конюха и печальный — окончательно погрустневшего Люса. — Поел? — Спросил я своего любимца, расстроенный его отрешенным видом и тем, что он почти не притронулся к еде. — Тогда пойдем, я провожу тебя до собора. А вы, — это уже стражникам и их начальнику, — на Оружейную. Все закоулки, местные подворотни, проулки, короче — всё обыскать, но нож найти.

***

Серая в яблоках по прозвищу Мышка была символом покорности и спокойствия, и я посчитал её лучшей лошадью для обучения Люса верховой езде. Тот поначалу замялся, но потом решился, и я бережно подсадил его на Мышку. Та даже ухом не повела. Люс удобно устроился в седле, и я, держа под уздцы, потихоньку тронул кобылу. Она не спеша перебирала шагом, Люс попытался удержать равновесие. В первый раз мне пришлось его поймать, но со второго он наконец разобрался. Мы поехали рядышком до собора Святого Берта, где я передал его падре Ринару, состроившему мину неудовольствия при виде меня. От собора я направил своего гнедого на Оружейную. Мои орлы шерстили всё, куда могли попасть и даже куда не могли, и я решил им помочь. Войдя в местную таверну, я сразу обратил внимание на забулдыгу с разбитой рожей, который, заметив меня, отвернулся и постарался вжаться в грязную стену. — Взять его! — Рявкнул я. И тут на мою голову опустилось нечто тяжёлое (как мне рассказали потом, бутыль превосходного рейнского пятилетней выдержки — варвары!), в результате чего, потеряв сознание, я пропустил отличную заварушку. Очнулся я в смутно знакомом мне месте, оказавшимся домом господина Алена — местного светилы медицины и заодно моего лучшего друга. — Я умер? — спросил я, от сжимающей в тиски головной боли теряя способность мыслить. — К сожалению, нет, — ответил Ален, оглядев меня скептически и прощупав зачем-то моё плечо. — Почему — к сожалению? — Я всё ещё не мог разобраться в окружающем меня пространстве. — Придётся снова копать ночью и платить могильщику, — Ален удрученно покачал головой, а затем склонился, чтобы при помощи трубки послушать тоны сердца. — При такой жизни — и такие хорошие тоны! Нет, — он усмехнулся, — не скоро ещё я смогу покопаться в тебе. — Всё занимаешься вивисекцией? — Я покосился на друга. — И как успехи? Падре Ринара на тебя нет! Тот холодно улыбнулся — черноглазый, скуластый, жилистый, плечистый, со статью, которая больше подошла бы вояке, чем доктору. — Во-первых, мой дорогой Эд, вивисекция предполагает вскрытие живых организмов. — Тут в моей голове мелькнула нехорошая мысль но, так и не оформившись, осела где-то в глубинах сознания. Между тем Ален бесстрастно продолжил: — Во-вторых, если бы ты отдал распоряжение отправлять ко мне всех девиц, выпотрошенных Зверем, дела пошли бы лучше. А в-третьих… — Так обе у тебя и находятся! — Я поднялся и, отыскав кожаный дуплет, снятый Аленом для осмотра, быстро натянул его поверх рубахи. — А первая, которую мне не дал осмотреть твой начальник стражи? — упрекнул он меня с досадой. — Откуда-то появились безутешные родственники и забрали тело. — Подожди, — я воззрился на него с недоумением. — Я считал, что жертв — две. И один парень, с трудом отбившийся от него. — Ошибаешься, дорогой, — Ален плеснул себе вина и откинулся на спинку стула, — их было три. Плюс парень, разряженный в женские тряпки, про которого мне, истекая голодной слюной, поведал один из твоих громил. Первая — прачка, по ночам превращавшаяся в пользующуюся спросом шлюшку… Но, думаю, начальник стражи поболее моего расскажет тебе об этом. Ведь, в конце концов, это он общался с ее родственниками. — Убью мерзавца! — Гнев закипел во мне. Не потому, что мой подчиненный, скорее всего, хорошенько погрел на этом руки, а оттого, что он посмел скрыть от меня происшествие. Если за этим не кроется нечто другое. Ведь все наши облавы ни к чему не приводят! — Кто из моих есть рядом? — спросил я Алена. Тот насмешливо оскалился («Хищник! — почему-то подумалось мне. — Умный хищник!»): — Так твой мордоворот и дежурит на кухне. Как не лопнул ещё?! — Давай его сюда. — Вы пришли в себя, Милорд. Какое счастье! — Морда начальника стражи, явившегося по моему зову, выражала неподдельную радость и умиление. Хотя через секунду они сменились обидой и страхом, когда я ухватил его за шиворот и прямо в ухо зашипел свои обвинения. — За что, Ваша Милость? —  хлюпнул он носом. — Я служу Вам верой и правдой, господин градоправитель! — Тогда почему о первой жертве Зверя я узнаю от моего друга, спустя… — я сильнее дернул его к себе, — много дней? — Так чего вас по всяким пустякам-то беспокоить, Ваша Светлость? — быстро забормотал он, больше не пытаясь вырваться из моего захвата. — Её нашли в тупике в том же виде, что и прочих. Я приказал доставить её к господину Алену, но тут её признали, как прачку, и мне пришлось послать за её семьей. — Кто признал? — Мой новенький, Дюк. Он и сбегал за родными, — объяснил начальник стражи. — Те явились и очень меня просили не оглашать того, что случилось с девушкой. Но, сдаётся мне, Ваша Милость, они знали, чем она занимается, но делали вид, что не знают. — Хорошо, — я опустил руку. — Пока свободен. Отправив его, я призадумался: получается, что как-то подозрительно вовремя обнаружился новенький, узнавший первую жертву. Да и на всех последующих местах преступления я видел этого Дюка, а гарнизон у меня немаленький. А прибыл он аккурат перед всеми этими событиями, и в сопроводительном письме его бывший хозяин прозрачно намекнул, что малый несколько странноват. — Скажи, а может человек сойти с ума на службе? — спросил я бесстрастно взиравшего на мою разборку с подчиненным Алена. (Словно за зверями в зверинце наблюдает, честное слово!) — Голова — предмет не изученный, — тот задумчиво блеснул на меня глазами, — и где там помещается ум — неизвестно. Так что, да — может. — И что мне с ним делать? — поинтересовался я, испытывая горечь, что, возможно, один из моих орлов — сумасшедший. — Проследить. Приставь к нему кого-то, кому доверяешь, — посоветовал Ален. — И еще, Эд. Я с самого начала нашего разговора пытаюсь тебе сказать, что падре Ринар тоже очень любит ночные прогулки. Встретил я его как-то на днях. — Он усмехнулся и продолжил с весьма скептическим видом: — Я бы не обратил внимания, если бы он был одет в сутану. Я даже не сразу понял, что это он, потому что на нем был плащ простолюдина с надвинутым на глаза капюшоном. Он успел проскочить мимо меня, но, поняв, что это все-таки он, я окликнул его: «Падре Ринар!» Он было обернулся, но тут же сжался и буркнул: «Вы обознались!» и припустил в свой домик, что рядом с собором. И ведь я проследил его! Было любопытно, какого черта ему понадобилось ночью в городе. Мне, конечно, всё равно, но почему он испугался меня, я так и не понял. — Закончив рассказ, Ален вдруг хлопнул себя по лбу, словно опять что-то припомнил и, ухватив меня за рукав дуплета, произнёс: — Погоди-ка, Эд! Во всех преступлениях есть ещё одна общая черта: золотистые волосы жертв. Прачка тоже была златокудрой. «Помешательство у этого ненормального, что девиц потрошит, на золотых волосах, что ли?» — думал я, направляясь в «Бездонный бочонок», чтобы встретиться там с Веслом, который не раз оказывал мне услуги весьма специфического свойства. — Последим за вашим новеньким, Милорд. Не впервой, — осклабился тот, пряча за пазухой монету. — А за Святым отцом я пригляжу самолично — дело-то деликатное.

***

Домой я вернулся совершенно замотанным, мечтая лишь о чарке доброго вина да компании Люса. Но вместо чистого юноши мне навстречу выскользнула затаившаяся в гостиной порочная копия Сатира. — Топаз? — Усмехнувшись, я пытался отодрать повисшего у меня на шее вертлявого светловолосого мальчишку. — Как ты здесь оказался? Подкупил кого-то? — Какой умный зайчик, — почесывая, как кота под подбородком, просюсюкал тот. А я представил, какие завтра будут квашенные носы у слуг, и ухмыльнулся. — Эд, наконец-то! Я уже начал… — в дверях показался Люс, но, увидев прижавшегося ко мне Топаза, смолк и остановился, будто натолкнулся на невидимую стену. Тот, не растерявшись, крепче обхватил мою шею и, точно пиявка присосавшись к моим губам, принялся смачно меня лобзать, вовсю орудуя языком. Такой поцелуй был бы оценён мною раньше, но сейчас я с ужасом представлял, что об этом подумает Люс. — Простите, Эд. — Люс дернул подбородком и отступил назад с явным намерением покинуть гостиную. — Наверное, я не вовремя. — Нет, малыш! — выкрикнул я, стряхивая с себя вцепившегося в дуплет Топаза. — Стой! Ты все неправильно понял! — кричал я, устремляясь следом за ним. Но он уже успел подняться к себе. Его дверь оказалась закрытой, и я остался стоять перед ней, понимая, что идиллия — странная штука. И что она легко нарушается даже самыми небольшими мелочами. И еще — что сейчас я, кажется, влип бесповоротно и окончательно.